Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Л. Толстой и Достоевский, Страница 3

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Л. Толстой и Достоевский



;    Слова необычайные. Кто же этот, дерзнувший сказать, "я ничего не стыжусь"? Человек ли, бесконечно презирающий людей, или в самом деле святой?
   Бывают в жизни каждого человека минуты особого значения, которые соединяют и обнаруживают весь смысл его жизни, определяют раз навсегда, кто он и чего стоит, дают как бы внутренний разрез всей его личности до последних глубин ее сознательного и бессознательного, - минуты, когда вся дальнейшая судьба человека, решаясь, как бы колеблется на острие меча, готовая упасть в ту или в другую сторону.
   Такой именно минутой в жизни Л. Толстого было решение раздать имущество. Но вот - не странно ли? Вплоть до этой минуты, мы имеем самые подробные дневники его, исповеди, покаяния, признания, которые позволяют следить за каждым движением его сознания и совести. Но тут они вдруг изменяют нам, обрываются. Он, который столько говорил о себе, вдруг умолкает и - навсегда. Конечно, мы не нуждались бы ни в каких признаниях, если бы уже не слова, а дела его говорили о нем с достаточной ясностью. Но именно внешняя жизнь его, дела еще более, чем слова, оставляют нас в недоумении. Что же касается внутренней стороны его жизни, о ней мы узнаем только из намеков, из немногих, как бы нечаянно вырвавшихся у него и подслушанных, но едва ли понятых свидетелями слов, или из их собственных поверхностных рассказов, узнаем нечто столь неожиданное и противоречивое, что наше недоумение увеличивается.
   "Об отношении к своему состоянию, - сообщает Берс, - Лев Николаевич говорил мне, что он хотел избавиться от него, как от зла, которое тяготило его при его убеждениях; но он поступал сначала неправильно, желая перенести это зло на другого, то есть непременно раздать его, и этим породил другое зло, а именно - энергический протест и большое неудовольствие своей жены. Вследствие этого протеста он предлагал ей перевести все состояние на ее имя, и когда она отказалась, он то же, и безуспешно, предлагал своим детям".
   Однажды, рассказывает другой свидетель (г. Сергеенко. "Как живет и работает гр. Л.Н. Толстой"), встретил он на улице одного знакомого и разговорился с ним. Оказалось, что тот живет холостяком, обедает, где ему нравится, и может во всякое время уединиться в Москве, как на необитаемом острове"2. Рассказав об этой встрече, Лев Николаевич добавил с улыбкою:
   - И так я позавидовал ему, что даже совестно сказать. Подумайте только: человек может, как ему угодно жить, не причиняя никому страданий. Право же, это - счастие!
   Что это? Что за шутка? Что за "улыбка"? И какая недосказанная горечь в ней?
   А вот еще более странное, даже как будто жуткое признание:
   "Друга я себе буду искать между мужчинами. И никакая женщина не может заменить мне друга. Зачем же мы лжем нашим женам, что мы считаем их нашими истинными друзьями? Ведь это не правда же?"3
   Неужели и это говорил он с улыбкою? И это шутка? Счастливейший семьянин, подобие в современной жизни древнебиблейских патриархов, Авраама, Исаака и Иакова, проживший со своею супругою тридцать семь лет душа в душу, вдруг, в конце жизни, завидует свободе холостяка, как будто собственная семейная жизнь его - тайное рабство, и дает понять почти чужому человеку, что он не считает жену свою достойной имени друга.
   И тот же самый свидетель, который только что прославлял семейное счастие Л. Толстого, тут же, подходя с легким сердцем, с невозмутимой ясностью, замечает: "в мировоззрениях своих они (Лев Николаевич и Софья Андреевна), однако, расходятся"4. Но ведь "мировоззрения" - это самое святое, что есть у него. И если расходятся они в этом, то в чем же сходятся? Разве можно отделываться от этого шуткою?
   Еще, однако, поразительнее то, что сообщает Берс о чувствах "переродившегося" Л. Толстого к жене:
   "Теперь к жене своей Лев Николаевич относится с оттенком требовательности, упрека и даже неудовольствия, обвиняя ее в том, что она препятствует ему раздать состояние и продолжает воспитывать детей в прежнем духе. Жена его, в свою очередь, считает себя правою и сетует на такое отношение к ней мужа. В ней поневоле развились страх и отвращение к учению (толстовскому) и последствиям его. Между ними даже установился тон взаимного противоречия, в котором слышатся жалобы друг на друга. Раздать состояние чужим людям и пустить детей по миру, когда никто не хочет исполнять того же, она не только не находит возможным, но и считала своим долгом воспрепятствовать этому, как мать. Высказав мне это, она со слезами на глазах прибавила:
   "Мне теперь трудно, я все должна делать одна, тогда как прежде была только помощницей. Состояние и воспитание детей - все на моих руках, меня же обвиняют за то, что я делаю это и не иду просить милостыню! Неужели я не пошла бы с ним, если б у меня не было малых детей? А он все забыл для своего учения"",
   И, наконец, последнее, уже самое неимоверное признание:
   "Жена Льва Николаевича, чтобы сохранить состояние для детей, готова была просить власти об учреждении опеки над его имуществом".
   Опека, учреждаемая гр. Софьей Андреевной над Л. Толстым! Да ведь это трагедия, может быть, величайшая в современной русской, и уж во всяком случае - в его жизни. Это и есть то острие меча, на котором вся судьба человеческая, решаясь, колеблется. И мы об этом узнаем от случайных наблюдателей, от праздно любопытствующих. И это ужасное происходит в самом темном, тайном углу его жизни, глухо и немо. Ни слова от него самого, который всю жизнь только и делал, что исповедывался, который и теперь утверждает, что ему нечего скрывать от людей.
   Как же он, однако, вышел из этой трагедии? Или почувствовал, что опять ошибся 'в действительных размерах сил своих, что казавшееся легким и простым - на самом деле бесконечно трудно и сложно и что "суеверия собственности" -не "слабая паутина", а самая тяжкая из житейских цепей, последнее звено которой в сердце, в плоти и в крови человека, так что вырвать его из сердца можно только с плотью и кровью. Понял ли он великое и страшное слово Учителя: враги человеку домашние его?5
   Мы знаем, как поступали в таких же точно случаях христианские подвижники прошлых веков. Когда Пьетро Бернардоне, отец св. Франциска Ассизского, подал епископу жалобу, обвиняя сына в том, что он расточает имение, хочет раздать его бедным, Франциск, сняв с себя одежду до последней рубашки, сложил платье вместе с деньгами к ногам отца и сказал: "до сей поры называл я Пьетро Бернардоне отцом моим, но теперь, желая послужить Богу, возвращаю этому человеку все, что я взял от него, и отныне буду говорить: не отец мой Пьетро Бернардоне, а Господь, небесный мой отец". И совершенно голым, каким вышел из утробы матери, прибавляет легенда, бросился Франциск в объятия Христа.
   Так же поступил любимый русским народом угодник, Алексей, Божий человек6, тайно бежавший из родительского дома. Так и доныне поступают все русские подвижники, пожелавшие исполнить заповедь Христа: кто не покинет и дома, и полей, и детей во имя Мое, тот не достоин меня7.
  
   Роздал Влас свое имение,
   Сам остался бос и гол
   И сбирать на построение
   Храма Божьего пошел...
   Сила вся души великая
   В дело Божие ушла.
  
   С той поры мужик скитается
   Вот уж скоро тридцать лет,
   Подаянием питается,
   Строго держит свой обет8.
  
   Так вот что должно было совершиться: великий писатель русской земли должен был сделаться подвижником русского народа - явление небывалое, единственное в нашей культуре - снова найденный религиозный путь через бездну, вырытую Петровским преобразованием между нами и народом.
   Недаром взоры людей с такою жадностью устремлены на него - не только на все, что он пишет, но еще гораздо больше на все, что он делает, на самую частную, внутреннюю, семейную и домашнюю жизнь его. Нет, тут не одно праздное любопытство. Тут слишком важное для всех нас, для всего будущего русской культуры. Тут уже никакое опасение быть нескромным не должно нас удерживать. Не сам ли он сказал: "у меня нет никаких тайн ни от кого на свете - пусть все знают, что я делаю".
   Что же он делает?
   "Не желая противиться жене насилием, - говорит Берс, - он стал относиться к своей собственности так, как будто ее не существует, и отказался от своего состояния, стал игнорировать его судьбу и перестал им пользоваться, если не считать того, что он живет под кровлею яснополянского дома". Как же, однако, "если не считать"? Что это значит? Он исполнил заповедь Христа: покинул и дом, и поля, и детей - "если не считать того", что по-прежнему остался с ними? Он сделался нищим, бездомным, роздал свое имение, если не считать того, что согласился, из боязни огорчить жену, сохранить свое имение? И о каком тут "зле", о каком "насилии над женою" идет речь? Конечно, Христос насилия не проповедывал. Он не требовал, чтобы человек отнимал имение у жены и детей, чтобы раздать его бедным, но он действительно требовал - и как точно, как ясно, - чтобы, если нельзя человеку освободиться иначе от собственности, он покинул вместе со своими полями, домом, имением и жену, и детей, взял крест свой и шел за Ним, чтобы он по крайней мере понял до конца это слово: враги человеку домашние его.
   Но ведь это свыше сил человеческих, это - восстание на собственную плоть и кровь? А разве все учение Христа, по крайней мере, понятое с одной стороны, именно так, как понимает его и Толстой, не есть восстание на собственную плоть и кровь? Господь и не считал это легким, не говорил, что отречься от собственности значит разрушить "слабую паутину". Он предвидел, что это - самая тяжелая цепь для человека, последнее звено которой можно вырвать из сердца только с плотью и с кровью, что нельзя освободиться от нее иначе, как расторгнув самые живые, любовные, кровные человеческие связи, покинув вместе с имуществом и отца, и мать, и жену, и детей. Вот почему сказал Он с такой бесконечно-грустною и бесконечно-милосердною усмешкою: истинно, истинно говорю вам, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие Божие9.
   Так Он сказал. Что же говорит Л. Толстой? Но он молчит, как будто дела его говорят за него, или как будто тут никакого противоречия нет, никакой трагедии нет, как будто все для него по-прежнему легко, ясно и просто. Только странная легенда, житие этого современного святого отвечает за него: "он старается закрывать глаза и весь уходит в исполнение своей программы жизни. Он не хочет видеть денег, по возможности избегает даже брать их в руки и никогда не носит при себе" (Анна Сейрон). И ему настолько удалось примирить волю жены с волею Бога, что "в последнее время, - замечает Берс, - Софья Андреевна стала относиться спокойнее к учению своего мужа - она свыклась". Так вот новый способ, оставаясь верблюдом, проходить сквозь игольное ушко - "не брать денег в руки", "не носить их при себе" и "закрывать глаза".
   Полно, не ирония ли это, не самая ли злая насмешка над ним, над нами и над учением Христа? И ежели это имеет какой-нибудь смысл перед судом человеческим, то перед Божьим судом, что же, наконец, исполнил ли он заповедь Христа или не исполнил, роздал ли имение или не роздал? Тут не может быть двух ответов, не может быть середины, тут одно: или да, или нет.
   Мы не знаем, что он сам об этом думает и что чувствует, не видим внутренней стороны его жизни, зато внешнюю знаем до последней подробности: благодаря рысьим глазам бесчисленных газетных вестовщиков, стены дома его сделались прозрачными, как бы стеклянными. Мы видим, как он ест, пьет, спит, одевается, работает, тачает сапоги и читает книги. Может быть мелочи эти, иногда столь знаменательные, дадут нам ключ к тайнику его совести? - Но вот, по мере того, как мы наблюдаем, вникаем, наше смущение не только не проходит, а еще усиливается.
   С особенною тщательностью свидетели описывают довольство и обилие, до края полную хозяйственную чашу, или, как один из них выражается, - "выдержанность и солидность старинного барства" в доме Толстых10. Мы видим этот небольшой двухэтажный в Долго-Хамовническом переулке особняк, который зимнею ночью издали светится окнами между белыми, опушенными инеем, деревьями старинного сада. Внутри все дышит приветливой, уютной веселостью и неуловимо благородною простотою": широкая лестница, высокие, светлые, немого пустынные залы, лишенные всяких ненужных украшений, старинная гладкая мебель красного дерева и "учтивый лакей" во фраке, в белом галстухе, встречающий посетителей, о котором мы должны помнить, что Лев Николаевич не пользуется его услугами, так как сам убирает свою комнату, даже возит воду в бочке, не на лошади, а на себе. Кабинет "напоминает простотою кабинет Паскаля". Это небольшая низкая комната с тянущейся под потолком железною трубою. "Когда в начале 80-х годов, - сообщает Сергеенко, - шла перестройка всего дома, то Лев Николаевич не хотел отдавать свой кабинет в жертву богу роскоши, уверяя графиню, что многие полезнейшие деятели живут и работают в несравненно худших помещениях, чем он". Но едва ли ни с большим правом мог бы он сказать, что немногие "деятели" живут и работают в лучших комнатах, чем он. В ней нет ничего лишнего - ни картин, ни ковров, ни безделушек. Но опытные работники знают, что все ненужное только развлекает, мешает сосредоточению мысли. Железная труба под потолком кажется некрасивою. Но она устроена для него нарочно, по требованиям новейшей гигиены, одним из его знакомых: "особенность ее заключается в том, что она, при помощи одной лампы, отлично вентилирует и отчасти согревает рабочий кабинет"11. Всегда чистый воздух, равномерное тепло. Чего же лучше? Но главное достоинство этой комнаты - тишина. После перестройки дома оставшийся неприкосновенным кабинет Льва Николаевича очутился "как бы между небом и землею". Это испортило боковой фасад дома. "Зато в отношении тишины и спокойствия кабинет только выиграл". Окна выходят в сад. Ни один звук не долетает с улицы. Отдаленное от жилых покоев убежище это "всегда полно тишины, располагающей к размышлению". Только те, кто всю жизнь проводит в созерцании, умеют ценить по достоинству величайшее удобство комнаты - ее совершенное уединение и спокойствие, ненарушимое, надежное безмолвие. За это можно отдать все. Это - блаженство и глубокая нега, единственная и незаменимая роскошь мыслителей. И как она редко, как трудно достижима в современных больших городах. В сравнении с этою истинною роскошью, какими варварскими кажутся мещанские затеи нашего изнеженного и в самой изнеженности огрубелого, на американский лад одичалого вкуса.
   Еще приятнее, еще безмолвнее рабочая комната Льва Николаевича в яснополянском доме, в затишье старинного парка с аллеями вековых берез и лип, в заповедном дворянском гнезде, одном из прелестнейших уголков средней России. Комната эта, с некрашеным полом, сводчатым потолком и толстыми стенами, прежде была кладовою. В самые знойные летние дни здесь "прохладно, как в погребе". Различные инструменты - лопата, коса, пила, щипцы, напилки - придают убранству наивную, напоминающую детство, свежую прелесть Робинзоновского жилища. Эти два рабочих кабинета - зимний и летний - настоящие тихие, роскошно-простые кельи современного ученика Эпикура12, умеющего, как никто, извлекать из телесной и духовной жизни самые чистые, невинные, никогда не изменяющие радости.
   И все в доме, по мере сил и возможности, соответствует благородному, утонченному вкусу хозяина, его любви к роскошной простоте. Гр. Софья Андреевна заботится, чтобы никакая житейская мелочь не оскорбляла его, не тревожила. "Все сложное и хлопотливое дело по хозяйству и по управлению делами находится на ее попечении. Помощников у нее нет"13. А между тем величайший порядок царствует в доме. Кучер Толстых не даром говорил Сергеенке, что графиня "страсть как порядок любит". "Она неутомима и всюду вносит свою живую энергию, домовитость и распорядительность. Стоит ей уехать по делам на день, на два из Ясной Поляны, и сложная машина, называемая "домом", уже начнет поскрипывать и давать перебои. Она превосходная хозяйка, внимательная, обходительная, хлебосольная. Естся и спится в Ясной Поляне как дома".
   За всегда обильным, умеренно простым и вместе с тем роскошным столом Льву Николаевичу подаются особые растительные блюда. Вегетарианство доставляет графине множество хлопот: "она относится к нему отрицательно и только терпит его в доме, как своего рода крест" - так оно трудно и сложно. Но не ропщет, сама иногда следит на кухне за приготовлением новых блюд, и достигла, наконец, того, что растительный стол в Ясной Поляне так же вкусен, питателен и даже почти так же разнообразен, как мясной. Лев Николаевич, может быть, никогда не узнает, чего ей это стоило, и что такие растительные блюда, какие он имеет, при всей простоте своей, на самом деле, роскошнее, изысканнее мясных, потому что требуют гораздо большей изобретательности, нового творческого искусства, любовного внимания и терпения хозяйки. И уж, конечно, если бы он, подобно дяде Власу, ходил по большим дорогам или, как это он советовал старшему сыну, нанялся бы в батраки к мужику, ему не удалось бы с такою точностью соблюдать вегетарианский пост, может быть, даже пришлось бы поневоле есть запретную "убоину", какую-нибудь селедку или печенку со Смоленского. Зато теперь жидкая овсяная похлебка, которую он любит, едва ли не вкуснее самых дорогих и сложных супов, приготовляемых тысячными поварами; ячменный кофе с миндальным молоком, если не так душист, как чистый мокко, зато насколько здоровее. К тому же, телесная усталость, голод и жажда - лучшие приправы блюд: он помнит воду в бруснице, которой после косьбы старый крестьянин угостил однажды Левина.
   "- Ну-ка, кваску моего! А, хорош? - говорил мужик, подмигивая.
   И действительно, Левин никогда не пивал такого напитка, как эта теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной брусницы вкусом. - Старик накрошил в чашку хлеба, размыл его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал хлеба и, посыпав солью, стал на восток молиться.
   - Ну-ка, барин, моей тюрьки.
   Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать".
   Вот кто умеет есть и пить. Пресыщенным гостям Тримальхиона или современным гастрономам не снились такие наслаждения, которые всегда испытывает этот совершенный эпикуреец.
   Одежда его так же проста, как пища, и насколько приятнее, роскошнее нашего некрасивого, унизительно стесняющего тело, не русского, презираемого народом и в сущности угрюмо-аскетического платья. Лев Николаевич носит зимою серые, фланелевые, очень мягкие и теплые - а летом свободные, прохладные блузы своеобразного покроя. И никто не умеет их шить так, чтобы они сидели на нем удобно и просторно - по всей вероятности, искуснейшие портные Парижа и Лондона не угодили бы ему - никто, кроме старухи Варвары из яснополянской деревни, да, может быть, еще Софьи Андреевны. Верхнее платье -кафтаны, тулупы, полушубки, баранья шапка, высокие кожаные сапоги - тоже все не случайного, а глубоко обдуманного покроя, приноровленного к вёдру и ненастью. Они так удобны и приятны, что ими часто, соблазняясь, пользуются гости и домашние. Это настоящая одежда сельского и притом северного эпикурейца.
   И в этой одежде свойственно ему даже некоторое, особое, неожиданное щегольство. В юности огорчался он тем, что лицо у него "совсем как у простого мужика". Теперь он этим хвастает. Он любит рассказывать, как на улицах и в незнакомых домах принимают его за настоящего мужика или даже за бродягу.
   - "Значит, аристократизм, - заключает он, - не написан на лице!"14
   Однажды Пьер Безухов, тоже нарядившись в мужицкое платье, с ребяческою гордостью залюбовался на свои босые ноги, "с удовольствием переставляя их в различные положения, пошевеливая грязными, толстыми, большими пальцами. И всякий раз, как он взглядывал на свои босые ноги, на лице его пробегала улыбка оживления и самодовольства". В юности Лев Николаевич страстно мечтал о георгиевском крестике и флигель-адъютантских аксельбантах. Теперь его пленяют уже иные, более современные знаки отличия. Но, в конце концов, не все ли равно, какие именно ордена - дырявые ли онучи или блестящие аксельбанты? Да и он ведь только утешается: аристократизм все-таки написан на лице его неизгладимыми чертами, и под мужичьим полушубком виден в нем прежний безукоризненно светский человек, и даже в этой внешней грубой оболочке светскость, может быть, еще заметнее, еще обаятельнее. Так иногда у самых великолепных восточных тканей основа делается нарочно грубой и шероховатой, чтобы тем роскошнее выступали по ней тонкие искрящиеся нити золотых и шелковых узоров.
   Мягких постелей, пуховых подушек он терпеть не может: ему на них томно и душно. Он предпочитает прохладные кожаные изголовья. Но сибарит, который, томясь бессонницей на опостылевшем ложе из роз, мучится неловко подвернувшимся лепестком, как бы должен завидовать сну Льва Николаевича на его эпикурейски-мудром, жестком и сладостном ложе!
   Идиллический запах навоза трогал чуть не до слез одного из самых чувственных и чувствительных баловней-баричей XVIII века - Жан-Жака Руссо. Лев Николаевич также любит запах навоза. "Однажды утром, - рассказывает Анна Сейрон, - пришел он к завтраку прямо со свежеунавоженного поля. В то время в Ясной Поляне собралось еще несколько пришельцев, охотно занимавшихся удобрением поля вместе с графом. Окна и двери в комнате стояли все настежь открытыми, иначе нельзя было бы дышать. Граф оглядывался на нас весело, с довольной улыбкой". Он любит и благоухания. После косьбы, уходя с луга, сообщает Берс, непременно вытащит из копны клочок сена и, восхищаясь запахом, нюхает его. "Летом он всегда держит при себе цветок, один, но пахучий. Он держит его на столе, или в руке, или заткнутым за кожаный пояс". Надо видеть, с каким наслаждением он прижимает его к своим ноздрям, и "при этом во взгляде его на окружающих удивительно-нежное выражение". Ему также чрезвычайно нравятся французские духи и надушенное белье. "Графиня заботится, чтобы в шкафу его с бельем всегда лежало саше"15. Так, Лев Николаевич изобрел новый, утонченный способ наслаждения ароматами: после навоза - запах цветка и духов еще упоительнее. Вот символ, вот соединение: под крестьянским, христианским полушубком - белье, надушенное сладострастным шипром или девственною пармскою фиалкою.
   Веселый мудрец, который некогда в Аттике, обрабатывая собственными руками крошечный сад, учил людей довольствоваться малым и ни во что не верить ни на небесах, ни на земле, кроме счастья, которое может дать луч солнца, цветок, немного хвороста, горящего зимой, и летом - немного студеной воды из глиняной чаши16, - признал бы во Л. Толстом своего верного и, кажется, единственного ученика в этот варварский век, когда среди безумно изнеженного и все-таки нищенски-грубого, одичалого американского "комфорта" мы все давно забыли, что такое истинная роскошь.
   И графиня Софья Андреевна, уже переставшая спорить о раздаче имения и потихоньку, с нежно-хитрой, материнской улыбкой прячущая в белье Льва Николаевича саше с его любимыми духами, услуживает, помогает ему, верная и тайная сообщница, в этой новой, трудной и необычайной роскоши. "Она смотрит ему в глаза", - замечает один из наблюдателей17. "Она, как неусыпная нянька, заботится о нем, - сообщает другой, - и только на самое короткое время расстается с ним. Изучивши подробно, в течение многих лет привычки мужа, она, по выходе Льва Николаевича из кабинета, уже по одному его виду знает, как ему работалось и в каком он настроении. И если нужно что-нибудь переписать для него, то она немедленно все свои дела, которых у нее всегда полны руки, отложит; и солнце в этот день может не появляться, а к известному часу все, что нужно, непременно будет ею четко переписано и положено на письменный стол"18. И пусть он кажется неблагодарным, пусть говорит, что жена ему не друг, пусть даже не чувствует ее любви, как воздуха, которым дышит, - ей ведь и не нужно награды иной, кроме сознания, что без нее не мог был он прожить ни дня, что она его сделала тем, что он есть. И "неусыпная нянька" лелеет, балует, баюкает, окружает своими заботами и ласками, как невидимыми, мягкими и крепкими сетями - "слабою паутиною", - этого вечно-непокорного и беспомощного семидесятилетнего ребенка.
   Но, может быть, все-таки тайный червь грызет ему сердце? Может быть, преследует и мучает его сознание, что не исполнил он заповеди Христа, и пока тело его наслаждается, душа скорбит смертельно? Не замечает ли и гр. Софья Андреевна в том самом письме, где говорит о совершившемся в нем христианском перевороте - что он "поседел, ослаб здоровьем и стал тише, унылее, чем был". Берс также уверяет, будто бы, приехав к нему после нескольких лет разлуки, сразу почувствовал, "что веселое и оживляющее других расположение духа, которое постоянно жило во Льве Николаевиче, теперь совсем исчезло". "Ласковый, а вместе с тем и серьезный тон его встречи как будто давал мне понять, что радость моя велика теперь, но истинные радости вовсе не эти".
   Вникая, однако, в жизнь Л. Толстого, нельзя не прийти к выводу, что этому "унынию" не должно придавать особенного значения. Едва ли не было оно в связи с временным нездоровьем, одним из тех, свойственных ему, периодически повторяющихся колебаний, отливов и приливов телесной бодрости, которые соответствуют таким же периодически совершающимся в нем духовным переворотам. По крайней мере, Берс сообщает, что уже и в день его приезда Лев Николаевич не выдержал своего "серьезного тона", своей новой, как бы монашеской, тихости: "наверно угадывая мою грусть по поводу произведенного им на меня впечатлениям, он, к удовольствию всех нас, пошутил со мною, внезапно вскочив мне на спину, когда я ходил по зале". И по этой шалости, которой, действительно, трудно было ожидать от человека, одним своим видом желавшего показать, что "истинные радости совсем не эти", - посетитель тотчас же узнал в нем прежнего Льва Николаевича.
   Нет, радость жизни не иссякла в нем и доныне; и может быть даже именно теперь, в старости, неисчерпаемый родник этой вечно-детской радости кипит и бьет в нем с еще большею силою, чем в юности.
   "Нельзя передать с достаточной полнотой того веселого и привлекательного настроения, которое царит в Ясной Поляне, - рассказывает очевидец, - и которого источник всегда Лев Николаевич. Вспоминаю игру в крокет. В ней участвовали все - и взрослые и дети. Она начиналась обыкновенно после обеда и кончалась со свечами. Игру эту я и теперь готов считать азартною, потому что я играл в нее с Львом Николаевичем. Дети особенно дорожат его обществом, наперерыв желают играть с ним в одной партии; радуются, когда он затеет для них какое-нибудь упражнение. Со мною он косил, веял, делал гимнастику, бегал наперегонки, играл в чехарду и городки"19. Это было несколько лет тому назад. Но Сергеенко, который рассказывает о жизни его за последние годы, сообщает, что он и теперь по-прежнему играет целыми днями в лаун-теннис и "бегает с мальчишками взапуски". Вечный праздник, как бы новый золотой век. "В доме у Толстых, - говорит Сергеенко, - всегда получается такое впечатление, как будто у них назначен любительский спектакль, и целый цветник молодежи готовится к этому событию, наполняя весь дом шумным оживлением, в котором иногда принимает деятельное участие и Лев Николаевич. Особенно, если возникает какая-нибудь забава, требующая движения, выносливости, проворства, тогда Л.Н. поминутно будет поглядывать на играющих и участвовать душою в их удачах и неудачах; часто он и сам не выдерживает и вмешивается в игру, обнаруживая при этом еще столько молодого жара и мускульной гибкости, что часто даже завидно делается, когда глядишь на него". Да, вечный праздник, вечная игра - то в поле за сохою, то на лаун-теннисе, то на лугу с косцами, то за расчисткою снега для конькобежного катка, то за постройкою печки для бедной бабы. И напрасно Софья Андреевна тревожится сомнениями, могут ли быть Льву Николаевичу в его годы полезными тридцативерстные прогулки на велосипеде. Что бы ни говорили врачи, он чувствует, что это постоянное, как будто даже чрезмерное, напряжение мышц и мускулов, эта вечная гимнастика или игра, которая еще забавнее и приятнее, когда называется "работою", - необходимы для его здоровья, для его жизни.
   "Она укрепляет меня, - признается он сам, - дает мне крепкий сон, бодрое настроение и делает меня похожим на рабочую травяную лошадь. Дайте ей только отдохнуть, да накормите ее, и она опять годна для работы"20.
   Берс рассказывает об одной игре, изобретенной Львом Николаевичем, которая возбуждала в детях особенно резвый и шумный восторг. Эта игра, под названием "Нумидийская конница", заключалась в том, что "Лев Николаевич совершенно внезапно вскакивал с места и, подняв одну руку вверх и предоставив свободу этой кисти, слегка пробегал по комнатам. Все дети, а иногда и взрослые, следовали его примеру с такой же внезапностью". В этом старике, который, как маленький мальчик, с внезапной резвостью бегает по комнатам и даже взрослых увлекает в игру, я узнаю того, кто говорит о себе с младенчески-ясною улыбкой: "я человек веселый, я всех люблю, - я дядя Ерошка!"
   Изображая первые, как сны, волшебные и темные воспоминания самого далекого детства, когда ему было года три-четыре, описывает он одно из наиболее счастливых и сильных впечатлений своих - купание в корыте: "Я в первый раз заметил и полюбил свое тельце с видными мне ребрами на груди и гладкое темное корыто, засученные руки няни и теплую, парную, стращенную воду, и звук ее, и в особенности ощущение гладкости мокрых краев корыта, когда водил по ним ручонками"21. Можно сказать, что с того мгновения, как трехлетним ребенком впервые заметил он и полюбил свое маленькое голое тело, он так и не переставал любить и жалеть его всю жизнь. Глубочайшая стихийная основа всех его чувств и мыслей -именно это первое, чистое, беспримесное ощущение плотской жизни - любовь к плоти. Это чувство выразил он, описывая радостное сознание животной жизни, которое однажды овладело Вронским перед свиданием с Анной Карениной. "Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью: "хорошо, очень хорошо!" - сказал он сам себе. Он и прежде часто испытывал радостное сознание своего тела, но никогда он так не любил себя, своего тела".
   Кажется ни в ком эта чистая животная радость плотской жизни, знакомая древним, теперь сохранившаяся только у детей, не выражалась с такой откровенною, первобытною и невинно-бесстыдною обнаженностью, как во Л. Толстом. И с годами она не только не уменьшается, но даже увеличивается, как бы отстаивается, очищается от всяких посторонних примесей. Как вино, она в нем -"чем старе, тем сильнее"22. Весна его жизни кажется мрачной и бурной по сравнению с этой золотой лучезарно-тихою осенью. Как выразился один итальянский дипломат XVI века о другом великом жизнелюбце и эпикурейце - папе Александре Борджиа, - Лев Николаевич "к старости молодеет"23. Думая о смерти, как будто готовится только к земному бессмертию:
  
   И ежели жизнью земною
   Творец ограничил летучий наш век,
   И нас за могильной доскою,
   За миром явлений не ждет ничего, -
   Творца оправдает могила его24.
  
   "Кто не был в этом небольшом деревянном доме, выкрашенном темною охрою? - умиляется Сергеенко, - ученые и писатели, художники и артисты, государственные и финансовые деятели, губернаторы, сектанты, земцы, сенаторы, студенты, военные, фабричные, рабочие, крестьяне, корреспонденты всех цветов и наций и проч., и проч. Не проходит дня зимою, чтобы в Долго-Хамовническом переулке не появилось какое-нибудь новое лицо, ищущее свидания с знаменитым русским писателем. - Кто не обращается к нему с приветствием, с сочувствием, с мучительными запросами и обвинениями? Русская и французская молодежь, американцы, голландцы, поляки, англичане, баронесса Берта Сутнер и набожный брамин из Индии, умирающий Тургенев и мечущийся, как раненый зверь, разбойник Чуркин"25.
   "Радостно узнавать, - сказал однажды Лев Николаевич, - про влияние на других людей, потому что только тогда убеждаешься, что огонь, который в тебе - настоящий, если зажигает".
   Эти слова напоминают его же признание другому собеседнику несколько лет назад:
   "Я не заслужил генерала от артиллерии, зато сделался генералом от литературы".
   Теперь он мог бы сказать, что заслужил генерала не только от литературы, но и от новой, грядущей в мир, социально-демократической религии. И второе повышение выгоднее первого.
   Так сумел он соединить утонченнейшую роскошь и негу плоти с последнею роскошью и сладострастием духа - славою.
   Где же, однако, заповедь Христа об отречении от собственности, о совершенном смирении и совершенной бедности, как единственном пути в Царствие Божие? Где этот соединяющий путь, как бы мост, перекинутый над пропастью, которую вырыли между нашею верою и верою русского народа преобразования Петра? Где великий писатель земли русской в образе великого подвижника? И что сталось, увы, с нашей надеждою на возможность чуда в истории русской культуры, - того, что этот не только плотскими, но и духовными сокровищами богатейший из людей будет, действительно, в поте лица своего зарабатывать хлеб свой или, как дядя Влас, "в армяке, с открытым воротом, с обнаженной головой", протягивать руку за милостыней на построение еще неведомого русского и всемирного храма? До этого веселого "охотника", старого язычника, дяди Брошки, до этого обновленного барина-эпикурейца, роскошного в самом воздержании и простоте, какое дело - не американским квакерам, не "корреспондентам всех цветов и наций", не баронессе Берте Сутнер и Полю Дерулэду26, не губернаторам, студентам, сенаторам, государственным и финансовым деятелям и проч., и проч. - а тому, у кого не только на словах -
  
   Сила вся души великая
   В дело Божие ушла27,
  
   тому, кто не только на словах "роздал имение"
  
   Сам остался бос и гол28,
  
   кто и доныне скитается по следам "Царя небесного, в рабском виде обошедшего родную землю"?
  
   Полон скорбью неутешною,
   Смуглолиц, высок и прям,
   Ходит он стопой неспешною
   По селеньям, городам.
  
   Ходит с образом и с книгою,
   Сам с собой все говорит
   И железною веригою
   Тихо на ходу звенит29.
  
   Удивительно, с каким единодушным сочувствием все жизнеописатели не нарадуются на уютность, теплоту и довольство свитого Львом Николаевичем и Софьей Андреевной семейного гнезда. Хотя бы у кого-нибудь из них промелькнула мысль о противоречии между словом и делом того, кто обличает в противоречиях всю человеческую культуру. Но им, по-видимому, и в голову не приходит, что об этом надо говорить поосторожнее, позастенчивее, что это прославляемое ими довольство и барская, даже как бы несколько мещанская, сытость "благопристойной и добродетельной семьи" может произвести впечатление неожиданное на тех, кому случится вспомнить следующие слова:
   "Одна степенно ведомая в пределах приличия, роскошная жизнь благопристойной, так называемой добродетельной, семьи, проедающей, однако, на себя только рабочих дней, сколько достаточно бы на прокормление тысяч людей, в нищете живущих рядом с этой семьей, - более развращает людей, чем тысячи неистовых оргий грубых купцов, офицеров, рабочих, предающихся пьянству и разврату, разбивающих для потехи зеркала, посуду и т.п."30.
   Не собственную ли степенно ведомую и роскошную жизнь в Ясной Поляне разумел Лев Николаевич в этих словах своих? И не должно ли заключить из них, что он чувствует себя в своем доме, как в разбойничьем вертепе? Или это только страшные слова - не более?
   Один из наивных списателей толстовской легенды, сообщив, что граф, хотя и не роздал имения, но перестал им пользоваться, "не считая того, что остался под кровлей яснополянского дома", прибавляет, как будто для того, чтобы заглушить уже всякие возможные сомнения и тревоги в совести читателя: "они (супруги Толстые) ежегодно раздают от двух до трех тысяч рублей бедным"31. 1о математическому расчету, который в 80-х годах произвел такое действие на совесть Льва Николаевича, эти две-три тысячи равнялись бы пятнадцать лет назад двум-трем копейкам плотника Семена, а в настоящее время - одной копейке или даже полушке, ибо состояние Льва Николаевича именно за последние годы значительно выросло и не перестанет расти, благодаря деловитости графини Софьи Андреевны, которая, "по совету одной подруги, - как сообщает Анна Нейрон, - начала извлекать сама выгоды из сочинений графа". "Дела у нее идут так хорошо, что прежние издатели из зависти стараются ей мешать, но она энергично ведет с ними борьбу. Положение графа при этом выходит странным. Его убеждение говорит ему, что деньги - вред и кладут начало всякой порче. Кто дает деньги - тот дает зло"32. Теперь же вдруг открылся новый источник золота, в собственных изданиях. Сначала он не хотел слушать, когда заводилась речь о деньгах и книгах; лицо его принимало выражение смущения и страдания. Но графиня твердо стояла на своем, чтобы обеспечить будущность детей. Положение вещей, как оно было раньше, не могло продолжаться с увеличением семьи и при возрастающих расходах".
   Тогда-то именно Лев Николаевич "постарался закрыть глаза" и "весь ушел исполнение своей программы жизни", своих "четырех упряжек"33. Но чем неумолимее разоблачал он противоречия современного буржуазного общества, тем искреннее проповедывал исполнение заповеди Христа - отречение от собственности, тем лучше расходились издания Софьи Андреевны, тем больший доход она получала с них. И то, что, казалось, грозило - на самом деле только способствовало имущественному благополучию семьи.
   Однажды "отец Льва Николаевича, - рассказывает Сергеенко, - будучи в 1813 году, после блокады города Эрфурта, послан с депешами в Петербург, на возвратном пути, при местечке Сент-Оби, был взят в плен вместе со своим крепостным денщиком. Последний незаметно спрятал в сапог все золото своего барина и в течение нескольких месяцев, пока они были в плену, ни разу не разувался. Он натер себе ногу и нажил рану, но все время и виду не показывал, что ему больно. Зато, по приезде в Париж, граф Николай Ильич мог жить, ни в чем не нуждаясь, и сохранил о преданном денщике навсегда доброе воспоминание".
   На преданности таких "людей", как этот денщик, зиждется все патриархальное счастие, вся "степенно-ведомая жизнь так называемой добродетельной семьи", как на гранитном основании. Помнит ли об этом случае столетняя яснополянская ключница Агафья? По крайней мере о том, как старый барин Николай Ильич Толстой, Николай Ильич Ростов, "сжимая свой сангвинический кулак", говаривал: "крестьян нужно держать вот как!"34 - она уж, конечно, помнит. Это та самая Агафья, которая, рассказывая о детстве Льва Николаевича, утверждает, что он был "хорошим ребенком, только слабохарактерным"; когда же слышит об его новых причудах, только усмехается странною усмешкою35. Еще более хитрую, тонкую усмешку видел я на лице Василия Сютаева, тверского крестьянина, тоже проповедника евангельской бедности36, одного из умнейших русских людей, с которым случилось мне однажды беседовать о Л. Толстом, немного времени спустя после того, как Лев Николаевич побывал у него. И вот теперь мне все кажется, что нечто подобное этой усмешке должно иногда мелькать и в лице давно уже примиренной, "свыкшейся с учением мужа", графини Софьи Андреевны.
   Да, деды и прадеды, бабушки и прабабушки, которых старинные портреты смотрят со стен веселых яснополянских покоев, с выражением заботы в глазах, свойственной глазам предков - "только бы дома было все благополучно!" - могут быть спокойны: дома все благополучно, все по-старому: как было при них, так есть и будет. Знаменитые "четыре упряжки" оказались не такими страшными, как можно было думать сначала. Пока Лев Николаевич отдыхает от велосипедной прогулки или от крестьянской работы в поле, от игры в лаун-теннис или кладки печки для бедной бабы, графиня Софья Андреевна всю ночь не спит за корректурами для нового издания, "нового источника золота", часть которого недаром сохранил для барина в сапоге своем верный денщик.
   И лица предков благосклонно улыбаются в потускневших рамах.
   Однажды "при мне приехал к Льву Николаевичу больной и погоревший мужик, - рассказывает Берс, - просит у него леса для сарая. Он пригласил меня, мы взяли топоры и вдвоем мигом срубили в яснополянском лесу несколько дерев, обрубили сучья и увязали бревна на тележном ходу мужика. Я должен сознаться, что делал это с увлечением. Я испытывал неизведанное еще чувство радости, может быть, вследствие влияния Льва Николаевича, а может быть, и только оттого, что делал это для несчастного, то есть в самом деле больного, измученного и неимущего человека. Мужик стоял в то время поодаль с покорным видом. Лев Николаевич, конечно, замечая мою радость, нарочно уступал мне работу, и я срубил почти все деревья, - как будто этим он хотел открыть мне новые ощущения. Когда мы отправили мужика, он, Лев Николаевич, сказал:
   "Разве можно сомневаться в необходимости и в удовольствии такой помощи?""
   В самом деле, можно ли в этом сомневаться? Почему, однако, все-таки кажется, что мужик стоял не только с покорным, но и с унылым видом в то время, как господа наслаждались своим добрым делом? Чего ему еще нужно было? На что он рассчитывал? Уж не на обыкновенную ли милостыню деньгами? Но ведь Лев Николаевич при себе денег не носит. Или больному просто было холодно, скучно и томно ждать окончания барской работы? Кто, впрочем, угадает, какие насмешливые и неблагодарные мысли проходят в уме мужика, когда ему помогают господа с особенным удовольствием, - ибо люди вообще, а яснополянские мужики в особенности, по природе своей насмешливы и неблагодарны.
   "Большинство мужиков, - признается сам Лев Николаевич, - смотрит на меня, как на рог изобилия, и только. Да и можно ли требовать от них иных отношений? Ведь жизнь их и взгляды слагались веками под влиянием множества неотразимых условий. И разве может один человек изменить все это?"
   Это, однако же, и есть именно то самое, что возражала ему графиня Софья Андреевна по поводу раздачи имения. "Я не могу пустить детей по-миру, когда никто не хочет исполнять того же!" В чем же, собственно, Лев Николаевич с нею расходится? Это и есть главный, как будто неопровержимый довод "князя мира сего", великого Логика, который убаюкивает нас в нашей языческой мерзости, и вследствие которого христианство, вот уже скоро двадцать веков, все никак нигде "не удается": если не может один человек изменить все это, то пусть все и останется по-прежнему. Это и есть та серединная пошлость, на которой стоит мир, по крайней мере, наш демократический - мещанский мир, и которая делает для него "слабую паутину собственности" железною цепью. Это и есть то, что придает всем нашим христианским чувствам благоразумную, безопасную "теплоту", о которой сказано в Апокалипсисе ангелу Лаодикийской церкви: "о, если б ты был холоден или горяч, но поелику ты тепл, изблюю тебя из уст моих"37.
   "Я дал вам, что мог, и больше не могу", - говорит Лев Николаевич "с страдальческой ноткой" обступившим его просителям.
   "Мы направляемся через сад. Но нам перерезывает путь мужичонка с золотушным мальчиком. Лев Николаевич останавливается.
   - Что тебе?
   Мужик толкает вперед мальчика. Мальчик мнется и, смущаясь и растягивая слова, обращается к Льву Николаевичу:
   - Да-ай... жере-бе-ночка...
   Мне делается неловко, и я не знаю куда глядеть. Лев Николаевич пожимает плечами.
  &

Другие авторы
  • Родзянко Семен Емельянович
  • Долгоруков Иван Михайлович
  • Дуроп Александр Христианович
  • Лондон Джек
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич
  • Горохов Прохор Григорьевич
  • Тарусин Иван Ефимович
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Рубан Василий Григорьевич
  • Кольцов Алексей Васильевич
  • Другие произведения
  • Слетов Петр Владимирович - Мастерство
  • Карамзин Николай Михайлович - Г. П. Макогоненко. Николай Карамзин и его "Письма русского путешественника"
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Где лучше? Роман Ф. Решетникова
  • Ватсон Мария Валентиновна - Данте. Его жизнь и литературная деятельность
  • Крылов Иван Андреевич - Модная лавка
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Очерки гоголевского периода русской литературы
  • Куприн Александр Иванович - Тапер
  • Одоевский Владимир Федорович - Новый год
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Литературные и журнальные заметки
  • Уманов-Каплуновский Владимир Васильевич - Уманов-Каплуновский В. В.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 314 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа