Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Л. Толстой и Достоевский, Страница 23

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Л. Толстой и Достоевский



озно выглядывая на него из-под очков.
   - Ничего-с. Свет создал Господь в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда свет-то сиял в первый день?
   Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо глядел на учителя. Даже было вЬ взгляде его что-то высокомерное. Григорий не выдержал. "А вот откуда!" -крикнул он и неистово ударил ученика по щеке".
   "Вот славная пощечина!" - согласились бы, если не Вольтер и Руссо, то более тонкие и вежливые скептики, как Эразм, Монтань, Гоббес26.
   Смердяков, однако, вынес пощечину, не возразив ни слова; по всей вероятности, чувствуя себя страдальцем за свободу разума, подумал он то самое, что впоследствии ответил на вопрос, как понравились ему "Вечера на хуторе близ Диканьки":
   "- Все про неправду написано, - прошамкал Смердяков, ухмыляясь".
   "Тело моего прадедушки сгнило, частица тела его пошла в траву, - тоже несколько "ухмыляясь", рассуждает Л. Толстой о воскресении мертвых в "Критике Догматического Богословия". - Траву съела корова, мальчик крестьянский выпил эти частицы в молоке, и эти частицы стали его телом, и его тело сгнило. Частиц много недостает, так что посредством частиц сделать этого и Богу никак нельзя". Может быть, тут и есть остроумие "здравого смысла". Но зачем это? Что с этим делать верующему и неверующему? Как с этим спорить или как согласиться? Не все ли равно, доказательно это или не доказательно? Главное, что это так ужасно плоско, "ужасно просто, гадко", что это напоминает смердяковское "про неправду все написано".
   В религиозном опошлении идти дальше некуда, и если кажется, что в нехудожественных частях "Воскресения" Л. Толстой пошел дальше, то это только потому, что здесь отвлеченные христианские умствования старца Акима особенно выделяются на живом стихийном творчестве, которое напоминает прежнего великого художника Л. Толстого, тайновидца плоти, бессмертного язычника, дядю Ерошку. Здесь опять-таки уже не в отвлеченном созерцании, а рядом с живыми людьми, среди живого трагического действия проходит перед нами целая вереница таких же не мертвецов, не привидений, а усовершенствованных человеческих автоматов, машин христианской любви, как фабричный Маркел Кондратьев, крестьянин Набатов, Новодворов, американец Симонсон и тот ужасный англичанин со своим невозмутимым "all right", который раздает и проповедует Евангелие каторжным.
   "В религиозном отношении, - говорит Л. Толстой, - Набатов был типичным крестьянином: никогда не думал он о метафизических вопросах, о начале всех начал, о загробной жизни. Бог был для него, как и для Араго, гипотезой, в которой он до сих пор не встречал надобности"21. Здесь уже словами сказано то, что только предчувствовалось в религиозных умозрениях Л. Толстого: все равно, есть Бог или нет Его, главное, что Бог не нужен, Бог устарел, без Бога можно обойтись. Так вот вся сущность русского крестьянства-христианства, по мнению Л. Толстого: религия без Бога, опередившая не только Вольтера, который думал, что "если бы не было Бога, то следовало бы его изобрести"28, - но и самого Араго, который думает, что изобретать Бога во всяком случае не следует. Вот всемирно-исторический путь, так называемый "прогресс" русского народа, - от Христа к Араго и, конечно, далее от Араго против Христа, потому что "кто не со Мною, тот против Меня"29, а ведь, говоря откровенно, какой же Христос без Бога, без доброго, старого, слишком не прогрессивного, не американского, не симонсоновского Бога?
   Симонсон - это другой, не русский, а уже всемирный христианин или, как он сам себя называет, "мировой фагоцит". - "У него, - говорит Л. Толстой, - на все практические дела были свои теории: были правила, сколько надо часов работать, сколько отдыхать, как питаться, как одеваться, как топить печи, как освещаться". Например, печку топит он не так, как люди "старого языческого миропонимания", а по особенной теории наименьшей потери тепловой энергии". Для брака точно так же у него "своя теория, состоящая в том, что размножение людей есть только низшая функция человека, высшая же состоит в служении уже существующему живому".
   Он находит подтверждение этой мысли в существовании фагоцитов в крови. Холостые люди, по его мнению, были те же фагоциты, назначение которых состояло в помощи слабым, больным частям организма. Он признавал себя так же, как и Марью Павловну (еще христианка в том же машинном американском роде), "мировыми фагоцитами".
   К этой галерее принадлежит и другая безымянная парочка - англичанин и купец-золотопромышленник. "Англичанин - здоровый, румяный человек, очень дурно говорящий по-французски, но замечательно и ораторски внушительно по-английски, многое видел и был интересен своими рассказами об Америке, Индии, Японии и Сибири. Молодой купец-золотопромышленник, сын мужика, в сшитой в Лондоне фрачной паре, с бриллиантовыми запонками, имевший большую библиотеку, жертвовавший много на благотворительность и державшийся европейски-либеральных убеждений, был приятен и интересен Нехлюдову (кажется, он приятен не только Нехлюдову, но и самому автору), представляя из себя совершенно новый и хороший тип образованного прививка на здоровом мужицком дичке". Так вот последнее культурное воплощение толстовского христианства - капиталист-благотворитель в безукоризненной фрачной паре, с европейски-либеральными убеждениями, бриллиантовыми запонками и, по всей вероятности, так же, как его земляк, "румяный англичанин", с дешевыми Евангелиями в походном мешке для раздачи русским каторжным, на которых оба смотрят, как миссионеры на дикарей Центральной Африки. Неужели это не пародия? Неужели мог это написать творец "Анны Карениной"? Тут ведь не только в неожиданном со стороны анархиста Льва Толстого сочувствии к этому "прививку" буржуазной, европейской, будто бы, "культурности", в действительности, кажется, европейского варварства на мужицком, будто бы, в действительности, кажется, опять-таки на лакейском "дичке", тут, я говорю, не только в чувствах, в мыслях, но уже и в самом языке, в чрезвычайной развязности, с какою все это говорится, есть нечто отзывающееся романами Боборыкина30.
   "Это плоды царства буржуазии, - заметил Достоевский о таких же приблизительно европейских "прививках", - это будущие дикие, который проглотят Европу. Из них изготовляется исподволь, но твердо и неуклонно будущая, бесчувственная мразь"31. Все эти американские янки Симонсоны, русские мужички Набатовы, напоминающие желтолицых позитивистов, китайских, буддийских мужичков, все эти "мировые фагоциты", автоматы и машины, которые "заряжаются едою и выпускают заряд энергии четырьмя упряжками" - правильны, ясны, гладки, голы и бесстыдно полезны, как новейшие эдиссоновские электромоторы, телефоны, фонографы; все в них из алюминия или "из каучука сделано", "мертвечинкой припахивает". Страшны они уже сами по себе; но еще страшнее то, что Л. Толстой указывает на них, как на цвет европейской и русской культуры, как на христианскую соль земли.
   Что же, однако, произошло в герое "Воскресения", в Нехлюдове? Спас ли он себя и Маслову? "Воскреснут" ли оба?
   Маслова любит Нехлюдова, - он ее не любит; Симонсон любит Маслову, -она его не любит; это не ново и не старо; это неизбежная канва всех романов от начала и, по всей вероятности, до конца мира. Сам Л. Толстой понимает, что из главного и в сущности единственного действия романа никакого "воскресения" произойти не может. "Мне кажется, - говорит Нехлюдову Марья Павловна, одна из мучениц нового "христианства", очевидно, стоящая на точке зрения самого Л. Толстого, - мне кажется, что со стороны Симонсона это - самое обыкновенное мужское чувство, хотя и замаскированное. Он говорит, что эта любовь возвышает в нем энергию и что это любовь - платоническая. Но я-то знаю, что если это исключительная любовь, то в основе ее лежит непременно все-таки гадость". Любовь Симонсона кончается обыкновенным браком, семьею. С точки зрения толстовского, позднышевского христианства, с точки зрения "Крейцеровой Сонаты", в основе этой любви, как и всякого полового чувства, есть нечто несовместимое с христианством, нечто животное, скотское, та же мужская "гадость", с которю Маслова достаточно познакомилась, будучи проституткою. И вот вся ее судьба; из одной откровенной "гадости", которая называется проституцией, попадает она в другую, замаскированную, лицемерную, которая называется "платоническою любовью", или новым соединением "мировых фагоцитов". В сущности же, гадость вторая стоит первой. Прежде Маслова продавала только тело свое: теперь, выйдя замуж за чуждого ей, может быть, прямо даже отвратительного своей христианскою машинностью Симонсона, она хуже, чем продаст, она, как Соня Мармеладова, "предаст себя" - не только тело, но и душу свою предаст, "сама на себя наложит руки", сделается "преступною мученицею", преступною, потому что примет чрезмерную и не святую муку из любви к человеку, а не к Богу. В Бога она давно, впрочем, уже не верит, еще с той ночи, как в первый раз покинул ее Нехлюдов. "Она прежде сама верила в Бога и в то, что люди верят в Него, но с этой ночи убедилась, что никто не верит в это и что все, что говорят про Бога и Его закон, все это обман и несправедливость. Он (Нехлюдов), которого она любила и который ее любил, - она это знала, - бросил ее, надругавшись над ее чувствами, а он был самый лучший из людей, каких она знала". Она не потому погибает, что делается проституткою, а, наоборот, потому делается проституткою, что уже погибла, вместе со всеми нами, погибла в ту минуту, когда перестала верить в Бога. Теперь, после того как Нехлюдов опять и еще безнадежнее покидает ее, только вытащив ее из одной ямы, дает ей упасть в другую, после того, что сделал с ней "этот лучший из людей" и сделает Симонсон, - утраченная вера в Бога, конечно, не вернется к Масловой: она еще больше убедится, "что никто не верит в это и что все, что говорят про Бога" эти новые христиане, - такой же "обман и несправедливость", как старое христианство тех, которые откровенно покупали и продавали ее тело, что и здесь, как там, "все это ужасно просто, гадко".
   Нехлюдов видит, что происходит с Масловой, но ничем не может ей помочь. Сам он еще слабее, еще меньше верит. Он ее не любит как женщину, не любит и как сестру. Чем больше старается любить, тем меньше любит. И она это знает, знает также, что если бы приняла жертву его, согласилась выйти за него замуж, то никогда, ни за что не простил бы он ей этой жертвы, замучил бы ее своим великодушием, доконал бы ее своею теперешнею бесстрастною любовью, хуже чем прежнею, страстною. Жизнь с Нехлюдовым для нее страшнее, чем даже с "каучуковым" Симонсоном. И Нехлюдов знает, что она все это знает; он испытывает, говорит Л. Толстой, - "тяжелое, неприязненное чувство к ней"; он смотрит на нее "холодным, почти враждебным взором" умирающего князя Андрея; он "тяготится жертвою" и вместе с тем не может ей простить, что она "не желает вовсе этой жертвы". В самом конце романа, случайно попадая в счастливую, "так называемую добродетельную", семью, чувствует он зависть к обыкновенному, с его теперешней точки зрения, животному благополучию. "Ему стало завидно и захотелось себе такого же изящного, чистого, как ему казалось, счастья". - "Но я-то знаю, - могла бы ему напомнить слишком искренняя Марья Павловна, - что в основе всего этого лежит непременно все-таки гадость". С этой-то "гадости" начинается, ею продолжается и кончается все у Нехлюдова. -"Я жить хочу, хочу семью, детей, хочу человеческой жизни", - мелькает у него в голове во время последнего свидания с Масловой. "И вам жить надо", - высказывает она вслух его самую глубокую, страшную и стыдную мысль.
   "- Неужели между нами все кончено?
   - Да, похоже на то, - сказала она и странно улыбнулась.
   - Но все-таки я бы желал служить вам.
   - Нам, - она сказала "нам" и взглянула на Нехлюдова, - ничего не нужно.
   Нехлюдов понял, что она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а выходя за Симонсона, освобождала его.
   Она пожала его руку, быстро повернулась и вышла".
   "Дело его с Катюшей было кончено, - подтверждает Л. Толстой. - И кончено не хорошо. Было что-то стыдное в воспоминании об этом". Но ведь именно дело с Катюшей и есть главное, все решающее дело жизни его, да и главное действие самой трагедии, от которого зависит судьба героя - его духовная смерть или "воскресение". Ведь это же и есть тот пробный камень, на котором испытывалась подлинная ценность всех нехлюдовских, толстовских "христианских" чувств и мыслей. Не окончательный ли приговор над Нехлюдовым произнесен самим художником? Нет, утешает Л. Толстой, "другое его дело не только не было кончено, но сильнее, чем когда-нибудь, мучило его и требовало от него деятельности". Дело это заключается в том, чтобы искупить вину свою уже не перед одною Масловой, а перед всеми людьми вообще, помочь всем братьям, всем ближним своим. Так ли это, однако, в действительности? Два ли это дела, - не одно ли? Ведь Маслова ему ближе всех людей, потому что именно ее судьба предостерегающим знаменьем разбудила совесть его. Ежели его последнее чувство к ней тяжелое, неприязненное, не христианское, последнее воспоминание о ней "стыдное", ежели не нашел он в себе силы помочь даже ей, полюбить даже ее, самую близкую, самую родную, посланную Богом для его спасения, то откуда возьмет он эту силу, чтобы помочь людям вообще, полюбить чуждых и дальних? Конечно, гораздо легче любить "людей вообще" такою отвлеченною, умственною любовью, какою любят их или думают любить Нехлюдов, Безухов, Левин, чем живою действенною любовью, любить каждого человека в отдельности. Но ведь эта легкость обманчивая. И Л. Толстой, и Нехлюдов помогают друг другу в обмане; кажется, герой "Воскресения" будет вечно искать своих ближних, спрашивать, как фарисеи спрашивали Господа: "А кто мой ближний?"32 - но так и не получит ответа. Мы не видим из романа, но имеем право догадываться - ибо в деле с Масловой Нехлюдов достаточно показал нам меру сил своих - что второе "дело" его с людьми вообще кончится так же "нехорошо", так же стыдно, такою же обыкновенной) человеческою "гадостью", как дело с Масловой. "Этот человек никогда никого не любил" и никогда никого не полюбит, по крайней мере, тою любовью, которая ему самому кажется христианскою. А так как он "не исполнит закона любви", не сделается ни буддийским мужиком Набатовым, ни христианскою машиною Симонсоном, то ему остается только, по учению самого Л. Толстого, сделаться "куском разлагающейся плоти". Он должен умереть второю смертью, которая страшнее первой - от которой нет воскресения. На последних страницах романа мы, действительно, и видим начало этого конца, чувствуем холод этой смерти.
   Когда, после того разговора, который я только что привел, Маслова вышла из комнаты, "Нехлюдов сел на деревянный диванчик, стоявший у стены, и ему вдруг сделалось не только стыдно, но и безнадежно. И, чувствуя непреодолимую усталость, он прислонился к спинке дивана, на котором сидел, закрыл глаза и заснул". В этом засыпании нет ли чего-то более ужасного, более окончательного, чем в самом ужасном отчаянии? "Закрыл глаза и заснул", потому что все для него кончено, - заснул навеки, по крайней мере, здесь, на земле, душа его уже никогда не проснется. Это сон почти мертвой души, почти "разлагающейся плоти", начало того сна, которым спят усопшие в гробах, ожидая "гласа трубного"33.
   "Я жить хочу, хочу семью, детей, хочу человеческой жизни" - вот последний уголок живого, хотя и цинически голого тела, голого "мяса" в мертвой плоти и мертвой душе Нехлюдова, последний крик дяди Ерошки, который не может умереть, почти задушенного старцем Акимом, который не может воскреснуть.
   Да, это их последняя борьба; старец Аким не воскрес, но и дядя Ерошка если не умер, то "заснул" - потому что, по природе своей, он все-таки бессмертен: когда кажется, что кончено, что он совсем умер, - он еще жив; так и здесь, в самом конце "Воскресения", он вдруг пробуждается. И какое это ужасное пробуждение!
   Нехлюдов ходит по арестантским камерам с англичанином, который раздает Евангелия каторжным.
   "В третьей камере слышались крики и возня. Смотритель застучал и закричал: "смирно!" Когда дверь отворили, все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые, с изуродованным злобой лицами, вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только тогда пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был разбит нос, и текли сопли, слюни и кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды волосы. - "What did they fight for?" {"What did they fight for?" (англ.) - Из-за чего они дрались?} - спросил англичанин. - Нехлюдов спросил у старосты, за что была драка. - "За подвертку; вклепался в чужие, - сказал староста, продолжая улыбаться. - Этот толкнул, тот сдачи дал". Тогда англичанин достал свое Евангелие в кожаном переплете. "Пожалуйста, переведите это, - сказал он Нехлюдову. - Вы поссорились и подрались, а Христос, Который умер за нас, дал нам другое средство разрешать наши ссоры. Спросите у них, знают ли они, как, по закону Христа, надо поступать с человеком, который обижает нас?" Нехлюдов перевел слова и вопрос англичанина. "Начальству пожалиться, оно разберет?" - вопросительно сказал один, косясь на величественного смотрителя. - "Вздуть его, вот он и не будет обижать", - сказал другой. Послышалось несколько одобрительных смешков. Нехлюдов перевел англичанину их ответы.
   - Скажите им, что, по закону Христа, надо сделать прямо обратное: если тебя ударили по одной щеке, подставь другую, - сказал англичанин, жестом как будто подставляя свою щеку. Нехлюдов перевел.
   - Он бы сам попробовал, - сказал чей-то голос.
   - А как он по другой залепит, какую же еще подставлять? - сказал один из лежавших больных.
   - Этак он тебя всего измочалит.
   - Ну-ка, попробуй, - сказал кто-то сзади и весело засмеялся. Общий неудержимый хохот охватил всю камеру; даже избитый захохотал сквозь свою кровь и сопли. Смеялись и больные.
   Англичанин не смутился и просил передать им, что то, что кажется невозможным, делается возможным и легким для верующих".
   "Да совсем новый, другой, новый мир, вот он le vrai grand monde"**, - думал Неклюдов, уезжая в Сибирь с Масловой и впервые знакомясь с простыми рус-жими людьми, рабочими в вагоне третьего класса. "Он испытывал, - заключает Л. Толстой, - чувство радости путешественника, открывшего новый, неизвестный и прекрасный мир".
   Не разочаровался ли, однако, Нехлюдов или, по крайней мере, читатель, познакомившись теперь ближе с "le vrai grand monde" {le vrai grand monde (фр.) - настоящий, большой мир.}. Что нашли они в глубине этого "неизвестного мира"? "Типичного русского крестьянина" Набатова, для которого Бог так же, как для Араго, есть ненужная "гипотеза", и обитателей Мертвого дома - эту "самую даровитую, самую сильную часть русского народа", по уверению Достоевского, - хохочущих над словами Евангелия.
   Возмутительный хохот; но, может быть, еще возмутительнее в устах машинного англичанина слова Господни, "глаголы вечной жизни", звучащие как тот хриплый дурацкий писк, что-то вроде голоса шутовского Петрушки, которым кажется всякий человеческий голос, пройдя сквозь каучуковые внутренности и металлические трубы эдиссоновского, симонсоновского фонографа. И это, конечно, понял бы Нехлюдов, который все-таки русский человек, если бы только в сердце его оставалось хоть что-нибудь живое, хоть капля уважения и любви к русскому народу; - он понял бы, что этот чужой человек смотрит на русских людей, как на диких, говорит с ними, как с дикими; - потому-то они и отвечают ему, как дикие, не могут ответить иначе; и если бы вместо того, чтобы переводить слова английского миссионера, прислуживаться, быть тенью этой тени, лакеем этого лакея, сумел бы Нехлюдов ответить за несчастных так, что и они бы поняли и перестали бы смеяться; не позволил бы этой заморской кукле кривляться, хвастая перед русскими варварами своею "европейскою культурностью"; наконец, в крайнем случае, если бы даже не сумел ответить словами, то хоть бы внутренно послал его к черту, нравственно, так сказать, плюнул бы в лицо, в "румяное", благонравное смердяковское лицо этого автомата, этой всемирной "бесчувственной мрази". Но в том-то и ужас, что Нехлюдов не находит в сердце своем никакого возмущения в ответ ни на проповедь англичанина, полную такою мертвенною фарисейскою ложью, ни на хохот каторжных, полный такою животною циническою правдою. В том-то и ужас, что в словах, умствованиях своих Нехлюдов - на стороне англичанина; а в самых глубоких, стыдных мыслях, чувствах и делах своих, например в деле с Масловой, которое кончилось "гадостью", на стороне этих людей, хохочущих над словами Евангелия: "Возьми крест твой и следуй за мною"34. - "Нет, не могу, не хочу - я жить хочу, хочу семью, детей, хочу человеческой жизни!" Ведь это другими, более вежливыми словами в сущности тот же ответ, как и хохот каторжных: "Он бы сам попробовал - этак он тебя всего измочалит".
   И Нехлюдов это чувствует: потому-то он молчит и, как Данте за Виргилием, следует за своим англичанином, тень за тенью; с лакейскою услужливостью помогает раздавать евангелия, переводить на русский язык отвратительный евангельский волапюк, мышиный писк этого фонографа: "What did they fight for". "Нехлюдов, - говорит Л. Толстой, - шел, как во сне, не имея силы отказаться и уйти, испытывая все ту же усталость и безнадежность". И опять - этот сон умирающей души, разлагающейся плоти, сон "второй смерти", от которой только по втором пришествии, только для "страшного суда" может быть "воскресение".
   Расставшись, наконец, с англичанином, вернулся он домой; не ложась спать, долго "ходил взад и вперед по номеру гостиницы. Устав ходить, он сел на диван перед лампою и машинально (тут слово "машинально" имеет бездонно-глубокое значение: тут ведь все, кроме животного хохота над словами Евангелия, во всех, от Симонсона до Нехлюдова, происходит в высшей степени "машинально", машинно, механически) - машинально открыл подаренное ему англичанином Евангелие, которое он, выбирая то, что было в карманах, бросил на стол. "Говорят, что там разрешение всего", - подумал он и, открыв Евангелие, начал читать там, где открылось - Мф. XVIII гл. Затем он уставился на свет горевшей лампы и замер". Что же дальше? Ну, конечно, снова вспомнил дело с Катюшей, которое кончилось так "стыдно", такою "гадостью", вспомнил хохот людей над распятым за них Человеком, почувствовал еще большую усталость, еще большую безнадежность и так же, как намедни в арестантской, после свидания с Масловой, "прислонился к спинке дивана, на котором сидел, закрыл глаза и - заснул", как он постоянно теперь засыпает, потому что ему и делать больше нечего, как засыпать все глубже и глубже, все безнадежнее. И конец? И "воскресение" не удалось?
   Нет, уверяет Л. Толстой, "давно не испытанный им восторг охватил душу" Нехлюдова; он вдруг понял притчу о виноградарях, о Хозяине и работниках, которая, как мы видели, сводится к притче о яснополянском помещике и бывших крепостных мужиках, или даже еще грубее, еще циничнее - о Боге-механике и человеке-машине; понял, "что только исполняй люди это учение, и на земле установится царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им", понял все это и - "воскрес", воскрес-таки!
   Но что же собственно произошло в Нехлюдове? Что он понял, во что поверил, чего раньше не понимал и во что раньше не верил? Все время он только отвлеченно умствовал и теперь умствует. "Восторг испытал он", - утверждает Л. Толстой. Но где же, какой восторг? Восторга-то именно меньше всего в этих жеваных, пережеванных нехлюдовских, толстовских умствованиях над притчей о виноградарях, о Хозяине и работнике; в них, может быть, много здравого смысла, но именно религиозного восторга - ни капли, живого огня - ни искры; таким же холодом, "тлетворным духом" веет от этих умствований, как от практических правил американца Симонсона для топки печей с "наименьшей потерей тепловой энергии" или от мерзостного волапюка англичанина - апостола русских варваров. Чем утолил Нехлюдов свои угрызения и свой стыд в деле с Масловой? Чем заглушил хохот каторжных над словами Евангелия? Когда вся тайная, хотя и ослабленная сопротивлением старца Акима, но все еще огромная, творческая сила дяди Ерошки, когда все внутреннее устремление трагедии направлено к тому, чтобы показать, как Нехлюдов постепенно и неизбежно умирает, "засыпает", - на основании последних, самых слабых и незначительных во всем произведении, семидесяти строк мы должны поверить, что он все-таки воскрес? Или совершилось тут чудо Божие? "Благодать", как сказали бы верующие, сошла на Нехлюдова?
   "Иисус же приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. -Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! Уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе. - Иисус говорит ей: не сказал ли Я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу Божию! - сказав это, он воззвал громким голосом: Лазарь! изыде. - И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами"35.
   Конечно, такого чуда не могло совершиться с Нехлюдовым. Да и сам Л. Толстой уже не верит в такие чудеса. Сколько бы ни уверял он, что "с этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь" и что "все, что случилось с ним, с этих пор получило для него совсем иное, чем прежде, значение", - мы не то что догадываемся, мы чувствуем, что от Нехлюдова, как от четырехдневного мертвеца, "уже смердит" и что никогда не выйдет он из гроба.
   Важно, впрочем, не то, что будет с Нехлюдовым, воскреснет ли он или не воскреснет, превратится ли в каучуковую куклу вроде Симонсона или в "кусок разлагающейся плоти"; - важно для нас то, что, по свидетельству "великого писателя земли русской", единственное отношение "самой даровитой, самой сильной части русского народа" ко Христу есть зверский хохот. Но ведь если это не клевета, то, значит, и весь русский народ погиб, умер второю смертью, значит и он, как Нехлюдов, - четырехдневный мертвец, Лазарь, который не воскреснет. Да и один ли русский народ? Не во всем ли современном европейском человечестве, от крупповских орудий до "ницшеанства", конечно, понятого так дико и безобразно, как оно почти везде и всегда понимается, не звучит ли тот же самый хохот: "А как он по другой залепит, какую же еще подставить? Этак он тебя всего измочалит". И ведь уж, конечно, этого животного, но все-таки живого, потрясающего хохота, фонографический писк: "подставь и другую щеку" - не заглушит; этого мертвецы Набатовы, Симонсоны не воскресят.
   Значит, прав князь Андрей, жизнь есть смерть, а благая весть Христова, "воскресение", есть отрицание жизни, проклятие жизни, буддийская нирвана, уничтожение? С одной стороны, живые, которые дерутся и вечно будут драться "из-за подвертки", так что текут "сопли, слюни и кровь", - которые хохочут и вечно будут хохотать над Евангелием, с другой - мертвые, которые одни только и могут понять, что значит учение Христа: "Мари, ты знаешь Еван... Нет, не стоит им говорить об этом, все равно не поймут, - мы не можем понимать друг друга".
   Легко догадаться, с каким беспредельным, хотя, по всей вероятности, бессознательным отчаянием Л. Толстой дописывал "Воскресение". Кажется, никто из современных людей, кроме, может быть, творца Заратустры-Антихриста, не доходил до такого отчаяния. Ведь в самом деле, у Л. Толстого было только два выхода, оба одинаково страшные: или окончить всю трагедию впечатлением, полным такою циническою правдою жизни, что его не покрывает ничто во всем произведении ни раньше, ни после, - хохотом каторжных над словами Евангелия; т.е. признать, что не только Нехлюдов, но и сам он, Л. Толстой, в душе своей не нашел ничего, что давало бы ему право возразить на этот хохот, - следовательно, признать весь религиозный путь Нехлюдова, в значительной мере и свой собственный путь, погибельным; или же - солгать, но опять-таки солгать так, как он уже раз лгал, утверждая, будто бы в Евангелии нет свидетельства об Единородности Сына Божия, - солгать до мгновенной потери сознания, до умопомрачения - воскресить Нехлюдова, во что бы то ни стало, хотя бы против всякой художественной, нравственной, религиозной очевидности: он это и сделал. Пораженный убийственным ударом дяди Ерошки, старец Аким, несмотря на всю свою расслабленность, юркий и скользкий, как оборотень, хотя и легко падающий, но и столь же легко подымающийся, своего рода "Ванька-встанька" - ударился оземь, обернулся, встряхнулся и сделал вид, что он как ни в чем не бывало, что ничего особенного не произошло: одно дело с Масловой кончилось "гадостью", другое дело с ближними вообще кончится, будто бы, святостью. Как мог бы он, однако, надеяться, что его не обличат во лжи? Или рассчитывал на всеобщее религиозное огрубение и опошление, которые заставят и других лгать тою же привычною ложью, принимая смерть за "Воскресение", не сознавая, какое кощунство совершается в этом подлоге, кощунство, может быть, более возмутительное, чем хохот каторжных. Кажется, - увы! - расчет был верен, - может быть, потому, что все мы до такой степени уже "четырехдневные мертвецы", что обоняние наше слишком притупилось в общем взаимном смраде, и мы теперь уже, действительно, сами не разберем, от кого больше, от кого меньше смердит. Но, конечно, расчет верен все же только до времени: пока еще никто, или почти никто об этом не говорит, как не говорят о веревке в доме повешенного: слишком страшно, слишком стыдно; но все или почти все мы чувствуем, конечно, сами себе не отдавая в этом отчета, что именно тут, в конце "Воскресения" произошло что-то непоправимое с толстовскою религией, что тут, повторяю, что-то сорвалось у него, изменило, отомстило ему так, что этого, пожалуй, ничем уже не загладишь. Будь Л. Толстой искуснее, а главное, последовательнее в своем проповедничестве, он сжег бы "Воскресение", потому что, несмотря на всю свою религиозную ложь, все-таки оно еще слишком художественно-правдиво, слишком выдает последнюю тайну его собственного душевного состояния, похожего на спокойствие, но более страшное, чем всякое отчаяние, спокойствия, в котором человек подобно Нехлюдову, тихо "замирает", "засыпает" от "безнадежности". Да, в этом незабываемом хохоте каторжных над словами Евангелия слишком явственно послышался нам торжествующий хохот великого язычника, дяди Ерошки, над христианским старцем Акимом, который высосал из него, как упырь, живую кровь, но и сам не ожил, не согрелся, остался мертвецом, холодным и бледным - воскресал, воскресал, да так и не воскрес - только людей насмешил.
   Л. Толстой не верит в Бога, не верит в Сына Божьего, не верит во Христа, Спасителя мира, не верит даже в "самого мудрого и праведного из людей, Человека Иисуса" - не верит ни во что. Л. Толстой хотел отделить нравственность от религии; но когда порвал их живую связь, то и нравственность, как религия, в руках его истлела - и от христианства ничего не осталось. Он сам это уже почти сознает, хотя не имеет, по всей вероятности, и никогда не будет иметь силы признаться в этом ни себе, ни другим.
   Еще только один человек в современной Европе дошел до такого же богоискательства, как Л. Толстой, - это Фридрих Ницше.
   Религиозные судьбы Л. Толстого и Ницше поразительно противоположны и подобны: оба исходят из одного и того же взгляда на учение Христа, как на будийский нигилизм, как на вечное нет без вечного да - умерщвление плоти без воскресения, отрицание жизни без ее утверждения. Оба видят во Христе только новый лик Распятого без второго - Грядущего одесную Силы. Сознание Ницше прокляло, - сознание Л. Толстого благословило этот первый страдальческий лик. Но бессознательная стихия обоих одинаково стремилась не к первому, а ко второму Лику Христа, еще темному, тайному. Исследуя художественное творчество Л. Толстого, мы видели (Вторая Часть, IV), что "только через божеское в мирском" (через святость "Божьей твари" постигнутую дядей Ерошкою) коснулась его бессознательная стихия "божеского в человеческом" - через "Бога-Зверя - Богочеловека". Его сознание отвергло лик зверя, как лик Антихриста.
   Толстой понял только противоположность этих двух ликов и так же, как Ницше, не понял возможного разрешения противоречий в символическом соединении противоположностей. Бессознательная стихия Ницше тоже влеклась ко второму голосу, который являлся его сознанию, как лик языческого бога Диониса или Антихриста. Ницше называл себя "последним учеником философа Диониса!"36. И так и не понял он, а может быть, только не хотел понять, нарочно закрывал глаза, чтобы не видеть слишком страшной и загадочной связи Диониса, бога трагического отчаяния, бога вина и крови, отдающего людям кровь свою, как вино, дабы утолить их жажду, - связь этого бога с Тем, Кого "последний ученик Диониса" не потому ли так яростно отрицает, что все-таки слишком чувствует свою беззащитность перед Ним, - с Тем, Кто сказал: "Я есмь истинная лоза, а Отец мой виноградарь. Кто жаждет, - иди ко мне и пей"37. Задумывался ли когда-нибудь Ницше о легенде первых веков христианства, предрекающей подобие лика Антихриста лику Христа, подобие, которым, будто бы, Антихрист, главным образом, и соблазнит людей? Если Ницше думал об этом, то это, конечно, была одна из тех, летящих в бездну мыслей, из которых родилось его сумасшествие. Недаром в вещем бреду уже начинавшегося безумия называл он себя не только последним учеником, не только жрецом и жертвою Диониса, но и самим "распятым Дионисом" - "der gekreuzigte Dionysos". Из этого-то противоречия сознания и бессознательной стихии вышли обе трагедии - и Л. Толстого, и Ницше, с тою разницею, что у первого слепая и ясновидящая бессознательная стихия шла против сознания, а у второго, наоборот - сознание шло против бессознательной стихии. Это-то противоречие и довело обоих до богохульства, которое оба они старались принять за религию, Ницше - тайный ученик, явный отступник; Л. Толстой - явный ученик, тайный отступник Христа.
   Достоевский говорит, что "природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов, сама же себе всегда и отомстит за него". Слово это оправдалось на Л. Толстом и на Ницше. Ницше отомстил себе ужасным; Л. Толстой смешным; Ницше - религиозным самоотрицанием, безумием; Л. Толстой - религиозною серединою, пошлостью, неудачными усилиями мертвого старца Акима воскреснуть - смешным, которое в таком человеке, может быть, страшнее всего.
   "И сказал Иисус: на суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы. - Услышавши это, некоторые из фарисеев, бывших с Ним, сказали Ему: неужели и мы слепы? - Иисус сказал им если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас"38.
   И это слово исполняется в наши дни: хотя слепые еще не прозревают, но уж самые видящие, ясновидящие слепнут. Слепые ведут ясновидящих, и одни падают, как Ницше, в бездну, другие, как Л. Толстой, - хуже, чем в бездну, - в яму при большой дороге, по которой ходят все: все опошляющий в религии, здравый смысл Л. Толстого стоит безумия Ницше. Страшно за них и за нас: как бы на последнем суде не пришлось и нам всем вместе с ними услышать: "если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха, но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас".
  

Часть вторая

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

  
   В "Дневнике Писателя" за 1877 год Достоевский, по поводу "Анны Карениной", заговорив первый о всемирном значении Л. Толстого как художника, и переходя затем к оценке его новых, тогда только что слагавшихся, религиозных верований, заключает так: "Теперь, когда я выразил мои чувства, может быть, поймут, как подействовала на меня отпадение такого автора, отъединение его от русского и всеобщего великого дела и парадоксальная неправда, возведенная им на народ в его несчастной восьмой части "Анны Карениной", изданной им отдельно. Он просто отнимает у народа все его драгоценнейшее, лишает его главного смысла его жизни". Что разумел Достоевский под этим "драгоценнейшим", выясняется из другого места в том же "Дневнике Писателя", где говорится о штунде, родственной по многих отношениях, именно в отрицании всякого обряда и таинства, всякой внешней нормы, тела религии, христианству толстовскому: "Несут сосуд с драгоценною жидкостью, все падают ниц, все целуются и обожают сосуд, заключающий эту драгоценную, живящую всех влагу, и вот вдруг встают люди и начинают кричать: "Слепцы! чего вы сосуд целуете: дорога лишь живительная влага, в нем заключающаяся, дорого содержимое, а не содержащее: а вы целуете стекло, обожаете сосуд и стеклу приписываете всю святость, так что забываете про драгоценное его содержимое. Идолопоклонники! Бросьте сосуд, разбейте его, обожайте лишь живящую влагу, а не стекло!" И вот разбивается сосуд, живящая влага, драгоценное содержимое разливается по земле и исчезает в земле, разумеется. Сосуд разбили, и влагу потеряли. - Бедный, несчастный, темный народ! - Добытое веками, драгоценное достояние, которое надо бы разъяснить этому темному народу в его великом истинном смысле, а не бросать в землю, как ненужную старую ветошь прежних веков, в сущности пропало для него окончательно".
   Народные религиозные верования с их простодушными легендами, обрядами и таинствами - не только мертвый сосуд, но и живое, пусть во многих частях своих обезображенное, покрытое тысячелетнею грязью и рубищами, омертвевшее, но зато в других частях, может быть, все еще живое тело живой души: пока есть в нем хоть искра жизни, хоронить его нельзя.
   Возвращаясь к Левину в той же статье, Достоевский произносит над ним, как над представителем толстовского христианства и народничества, тот окончательный приговор, который я уже приводил: "Это - барич, московский барич средне-высшего круга. - Все-таки в душе его, как он ни старайся, останется оттенок чего-то, что можно, я думаю, назвать праздношатайством. - А веру свою он разрушит опять, разрушит сам - долго не продержится: выйдет какой-нибудь новый сучок, и разом все рухнет".
   Приговор этот в то время, когда был произнесен, казался преждевременным и жестоким: ведь именно в ту пору, т.е. в семидесятых годах, Л. Толстой, как впоследствии рассказал в своей "Исповеди", сохранял еще некоторые связи с религиозной жизнью народа, еще верил, что в ветхом сосуде есть живая влага, еще сомневался, следует ли разбивать сосуд. "Я все-таки видел, - говорит он, - что в верованиях народа ложь примешана была к истине. - Я ездил к архимандритам, архиереям, старцам, схимникам и спрашивал. Сколько раз я завидовал мужикам за их безграмотность и неученость. Из тех положений веры, из которых для меня выходили явные бессмыслицы, для них не выходило ничего ложного. Только для меня, несчастного, ясно было, что истина тончайшими нитями переплетена с ложью и что я не могу принять ее в таком виде". Тогда еще понимал он, хотя уже применял это не к себе, а только к противникам своим, "что утверждение о том, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, какое может сказать один человек другому"1. Сам он тогда еще не сказал народу этого "жестокого слова".
   И вот, однако, пророчество исполнилось: на наших глазах разбил он сосуд, и мы видели, как драгоценная влага разлилась по земле, ушла в землю, так что ничего не осталось; на наших глазах совершилось окончательное "отпадение, отъединение Л. Толстого от русского всеобщего и великого дела"; он, действительно, взял у народа все драгоценное, лишил его главного смысла жизни; оттолкнул от себя всю веру народную, как мертвое тело; сказал народу самое жестокое слово, какое только может сказать один человек другому: ты во лжи, я в истине. На наших глазах обнаружился - в своих окончательных, исполинских размерах, в своем, так сказать, метафизическом, премирном значении - "московский барич средне-высшего круга". Мы также видели, как сам он, по пророчеству Достоевского, разрушал все свои последовательные верования, так что ни одного из них долго не удерживалось - каждый раз "выходил какой-нибудь новый сучок, и разом все рушилось". Окончательно же рухнуло, так что уже и поднять нельзя, может быть, только теперь, в самое последнее время, когда дописывалось "Воскресение".
   Да, никто в России так рано и верно не разгадал сущности толстовской религии; никто так ясно не предвидел грозившей тут русскому духу опасности; никто так стремительно и круто, может быть, даже слишком круто не повернул в сторону, противоположную Л. Толстому - никто, как Достоевский. И ежели есть у нас вообще противоядие от не христианской и не русской толстовской религии лжи, то оно именно в нем, в Достоевском.
   У Некрасова дядя Влас -
  
   Видел грешников в аду:
   Мучат бесы их проворные,
   Жалит ведьма-егоза;
   Ефиопы - видом черные,
   И как углие глаза;
   Крокодилы, змии, скорпии,
   Припекают, режут, жгут.
   Воют грешники в прискорбии,
   Цепи ржавые грызут.
   Гром глушит их вечным грохотом,
   Удушает лютый смрад,
   И кружит над ними с хохотом
   Черный тигр-шестикрылат.
   Те на длинный шест нанизаны,
   Те горячий лижут пол...
  
   - Это нелепость, это чудовищность, это кощунство. Я не могу принять религиозного учения в таком безобразном виде! Никаких эфиопов, скорпиев, тигров шестикрылатых нет в Евангелии. "Про неправду все написано". Но если бы даже это было согласно с разумом, то для меня это просто не интересно: никакого нравственного правила нельзя из этого вывести, - негодует Л. Толстой.
   Но ведь вот не из этой ли, действительно, с известной точки зрения, безобразной лжи, не из этого ли горячечного бреда возник образ истинной народной святости, образ великого подвижника земли русской, полный "торжественным благообразием".
  
   Полон скорбью неутешною,
   Смуглолиц, высок и прям,
   Ходит он стопой неспешною
   По селеньям, городам.
   Ходит с образом и с книгою,
   Сам с собой все говорит.
   И железною веригою
   Тихо на ходу звенит.
   Сила вся души великая
   В дело Божие ушла.
  
   И ведь уж эта великая сила - подлинная, та сила веры, которая и доныне горы сдвигает; и это "дело Божие" - истинное. "Про неправду все написано" - как же из неправды вышла правда, сделалась правда? "Для меня, несчастного, ясно было, - говорит Л. Толстой, - что ложь тончайшими нитями переплетена с истиной и что я не могу принять ее в таком виде". Что же делать? Как отделить нужного и прекрасного дядю Власа от совершенно ненужного и чудовищного тигра шестикрылатого? Тут нити, связывающие ложь с истиной, так тонки, так спутаны, что распутать их нельзя - можно только рассечь. Но, рассекая эту слишком кровную, слишком глубоко уходящую в сердце народа, похожую на "связь души с телом" связь религиозной были с небылицею, как бы не повредить, не поранить и даже не умертвить самого сердца? Как бы при этом рассечении старец Влас не изошел кровью, не превратился бы в бескровного, бесплотного, страдающего бледною немочью, христианского старца Акима, живого мертвеца, который хочет и не может воскреснуть, в котором уже чувствуется "мировой фагоцит", "из каучука сделанная", "мертвечинкой припахивающая" американская машина Симонсон? Другими словами: чем пожертвовать - нашею культурною истиной народному религиозному благообразию, как это делали или желали сделать славянофилы; или наоборот - народным благообразием нашей культурной истине, как это сделали западники? Что же делать нам, несчастным, ни западникам, ни славянофилам, которым и то другое одинаково и свято? На этом распутии, перед этою задачею стояли оба они, Л. Толстой и Достоевский; каждый решил ее по-своему, и в различии решений этих сказалась вся их бесконечная религиозная противоположность.
   "Мерзавцы, дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога, -писал Достоевский в своем предсмертном дневнике. - Этим олухам и не снилось такой силы отрицания Бога, какое положено в Инквизиторе. Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицания, которое перешел я. Им ли меня учить?" Далее, в том же дневнике: "Мы все нигисты". - "И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же черт"2.
   Впоследствии мы увидим, что это так, что тут Достоевский не хвастает. Он, действительно, верил в Бога не как фанатик и не как мальчик, даже не как Л. Толстой. Хотя, конечно, пережил не меньшие религиозные сомнения, чем он: такое горнило сомнения, через которое прошла осанна Достоевского, такой силы отрицания Л. Толстому и не снилось. Сравнительно с тем, что в этом отношении испытал создатель "Братьев Карамазовых", все религиозные боренья

Другие авторы
  • Луначарский Анатолий Васильевич
  • Карелин Владимир Александрович
  • Успенский Николай Васильевич
  • Виноградов Сергей Арсеньевич
  • Лукомский Георгий Крескентьевич
  • Терпигорев Сергей Николаевич
  • Франко Иван Яковлевич
  • Воронцов-Вельяминов Николай Николаевич
  • Пестов Семен Семенович
  • Джонсон Бен
  • Другие произведения
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Предчувствия, гадания, помыслы и заботы современного человека
  • Погодин Михаил Петрович - Дьячок-колдун
  • Сомов Орест Михайлович - Почтовый дом в Шато-Тьерри
  • Карнович Евгений Петрович - Юзя
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Мей
  • Трилунный Дмитрий Юрьевич - Тьма (Подражание Байрону)
  • Мережковский Дмитрий Сергеевич - Розанов
  • Аксаков Иван Сергеевич - В ответ на статью "Гражданина" о печати
  • Веселовский Алексей Николаевич - Алексей Веселовский: биографическая справка
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Мильтон
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 340 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа