Главная » Книги

Сумароков Александр Петрович - Стихотворения, Страница 7

Сумароков Александр Петрович - Стихотворения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

>
   Елисавета- мать, а Петр нам был отец:
   Они правители душ наших и сердец.
   Правительствовати едины те довлеют,
   В сердца которые повиновенье сеют,
   Чьи собственны сердца наполнены щедрот,
   Которы жалости в себе плоды имеют
   И больше, как карать, вас миловать умеют,
   То помня, сколько слаб и страстен смертных род.
   Но с слабостию я злодейства не мешаю,
   И беззаконников я сим не утешаю:
   Рождаются они ко общему вреду
   И подвергаются строжайшему суду.
   Муж пагубный грешит от предприятья злаго,
   Царь праведный грешит, ему являя благо,
   И тако тяжкий грех злодея извинить,
   Но тяжче грех еще за слабости казнить.
   Который человек преступку не причастен?
   Един бесстрастен бог: кто смертен, тот и страстен.
   Не мог Тит слез своих во оный час отерть,
   Когда подписывал сей муж великий смерть.
   Владычица сих стран, родившися беззлобна,
   На оно и руки поднята неудобна.
   Блажен такой народ, которому приязнь
   Соделать может то, что сделать может казнь,
   И счастлив будешь ты, когда тебя порода
   Возвысит на престол для счастия народа.
  
   <1761>
  
  
   НАСТАВЛЕНИЕ
   ХОТЯЩИМ БЫТИ ПИСАТЕЛЯМИ
  
   Для общих благ мы то перед скотом имеем,
   Что лучше, как они, друг друга разумеем
   И помощию слов пространна языка
   Всё можем изъяснить, как мысль ни глубока.
   Описываем всё: и чувствие, и страсти,
   И мысли голосом делим на мелки части.
   Прияв драгой сей дар от щедрого творца,
   Изображением вселяемся в сердца.
   То, что постигнем мы, друг другу объявляем,
   И в письмах то своих потомкам оставляем.
   Но не такие так полезны языки,
   Какими говорят мордва и вотяки.
   Возьмем себе в пример словесных человеков:
   Такой нам надобен язык, как был у греков,
   Какой у римлян был и, следуя в том им,
   Как ныне говорит, Италия и Рим.
   Каков в прошедший век прекрасен стал французский,
   Иль, ближе объявить, каков способен русский.
   Довольно наш язык себе имеет слов,
   Но нет довольного на нем числа писцов.
   Один, последуя несвойственному складу,
   В Германию влечет Российскую Палладу.
   И, мня, что тем он ей приятства придает,
   Природну красоту с лица ея сотрет.
   Другой, не выучась так грамоте, как должно,
   По-русски, думает, всего сказать не можно,
   И, взяв пригоршни слов чужих, сплетает речь
   Языком собственным, достойну только сжечь.
   Иль слово в слово он в слог русский переводит,
   Которо на себя в обнове не походит.
   Тот прозой скаредной стремится к небесам
   И хитрости своей не понимает сам.
   Тот прозой и стихом ползет, и письма оны,
   Ругаючи себя, дает, пиша, в законы.
   Кто пишет, должен мысль очистить наперед
   И прежде самому себе подати свет,
   Дабы писание воображалось ясно
   И речи бы текли свободно и согласно.
   По сем скажу, какой похвален перевод.
   Имеет склада всяк различие народ:
   Что очень хорошо на языке французском,
   То может скаредно во складе быти русском.
   Не мни, переводя, что склад тебе готов:
   Творец дарует мысль, но не дарует, слов.
   Ты, путаясь, как твой творец письмом ни славен,
   Не будешь никогда, французяся, исправен.
   Хотя перед тобой в три пуда лексикон,
   Не мни, чтоб помощью тебя снабжал и он,
   Коль речи и слова поставишь без порядка,
   И будет перевод твой некая загадка,
   Которую никто не отгадает ввек,
   Хотя и все слова исправно ты нарек.
   Когда переводить захочешь беспорочно,
   Во переводе мне яви ты силу точно.
   Мысль эта кажется гораздо мне дика,
   Что не имеем мы богатства языка.
   Сердися: мало книг у нас, и делай пени.
   Когда книг русских нет, за кем идти в степени?
   Однако больше ты сердися на себя:
   Пеняй отцу, что он не выучил тебя.
   А если б юности не тратил добровольно,
   В писании ты б мог искусен быть довольно.
   Трудолюбивая пчела себе берет
   Отвсюду то, что ей потребно в сладкий мед,
   И, посещающа благоуханну розу,
   В соты себе берет частицы и с навозу.
   А вы, которые стремитесь на Парнас,
   Нестройного гудка имея грубый глас,
   Престаньте воспевать! Песнь ваша не прелестна,
   Когда музыка вам прямая неизвестна!
   Стихосложения не зная прямо мер,
   Не мог бы быть Мальгерб, Расин и Молиер.
   Стихи писать - не плод единыя охоты,
   Но прилежания и тяжкия работы.
   Однако тщетно всё, когда искусства нет,
   Хотя творец, пиша, струями поты льет.
   Без пользы на Парнас слагатель смелый всходит,
   Коль Аполлон его на верх горы не взводит.
   Когда искусства нет, иль ты не тем рожден,
   Нестроен будет глас, и слаб, и принужден,
   А если естество тебя и одарило,
   Старайся, чтоб сей дар искусство повторило.
   Во стихотворстве знай различие родов
   И, что начнешь, ищи к тому приличных слов,
   Не раздражая муз худым своим успехом:
   Слезами Талию, а Мельпомену смехом.
   Пастушка моется на чистом берегу,
   Не перлы, но цветы сбирает на лугу.
   Ни злато, ни сребро ее не утешает -
   Она главу и грудь цветами украшает.
   Подобно, каковой всегда на ней наряд,
   Таков быть должен весь стихов пастушьих склад.
   В них громкие слова чтеца ушам жестоки,
   В лугах подымут вихрь и возмутят потоки.
   Оставь свой пышный глас в идиллиях своих,
   И в паствах не глуши трубой свирелок их.
   Пан кроется в леса от звучной сей погоды,
   И нимфы у поток уйдут от страха в воды.
   Любовну ль пишешь речь или пастуший спор -
   Чтоб не был ни учтив, ни грубым разговор,
   Чтоб не был твой пастух крестьянину примером,
   И не был бы, опять, придворным кавалером.
   Вспевай в идиллии мне ясны небеса,
   Зеленые луга, кустарники, леса,
   Биющие ключи, источники и рощи,
   Весну, приятный день и тихость темной нощи.
   Дай чувствовати мне пастушью простоту
   И позабыти всю мирскую суету.
   Плачевной музы глас быстряе проницает,
   Когда она, в любви стоная, восклицает,
   Но весь ее восторг - Эрата чем горит, -
   Едино только то, что сердце говорит.
   Противнее всего элегии притворство,
   И хладно в ней всегда без страсти стихотворство,
   Колико мыслию в него не углубись:
   Коль хочешь то писать, так прежде ты влюбись.
   Гремящий в оде звук, как вихорь, слух пронзает,
   Кавказских гор верхи и Альпов осязает.
   В ней молния делит наполы горизонт,
   И в безднах корабли скрывает бурный понт.
   Пресильный Геркулес злу Гидру низлагает,
   А дерзкий Фаетон на небо возбегает,
   Скамандрины брега богов зовут на брань,
   Великий Александр кладет на персов дань,
   Великий Петр свой гром с брегов Бальтийских мещет,
   Екатеринин меч на Геллеспонте блещет.
   В эпическом стихе Дияна - чистота,
   Минерва - мудрость тут, Венера - красота.
   Где гром и молния, там ярость возвещает
   Разгневанный Зевес и землю возмущает.
   Когда в морях шумит волнение и рев,
   Не ветер то ревет, ревет Нептуна гнев.
   И эха голосом отзывным лес не знает, -
   То нимфа во слезах Нарцисса вспоминает.
   Эней перенесен на африканский брег,
   В страну, в которую имели ветры бег,
   Не приключением; но гневная Юнона
   Стремится погубить остаток Илиона.
   Эол в угодность ей Средьземный понт ломал
   И грозные валы до облак воздымал.
   Он мстил Парисов суд за почести Венеры
   И ветрам растворил глубокие пещеры.
   По сем рассмотрим мы свойство и силу драм,
   Как должен представлять творец пороки нам
   И как должна цвести святая добродетель.
   Посадский, дворянин, маркиз, граф, князь, владетель
   Восходят на театр: творец находит путь
   Смотрителей своих чрез действо ум тронуть.
   Коль ток потребен слез, введи меня ты в жалость,
   Для смеху предо мной представь мирскую шалость.
   Не представляй двух действ моих на смеси дум:
   Смотритель к одному тогда направит ум,
   Ругается, смотря, единого он страстью
   И беспокойствует единого напастью.
   Афины и Париж, зря крашу царску дщерь,
   Котору умерщвлял отец, как лютый зверь,
   В стенании своем единогласны были
   И только лишь о ней потоки слезны лили.
   Не тщись мои глаза различием прельстить
   И бытие трех лет во три часа вместить:
   Старайся мне в игре часы часами мерить,
   Чтоб я, забывшися, возмог тебе поверить,
   Что будто не игра то действие
   Но самое тогда случившесь бытие.
   И не гремя в стихах, летя под небесами;
   Скажи мне только то, что страсти скажут сами.
   Не сделай трудности и местом мне своим,
   Чтоб я, зря, твой театр имеючи за Рим,
   В Москву не полетел, а из Москвы к Пекину:
   Всмотряся в Рим, я Рим так скоро не покину.
   Для знающих людей не игрищи пиши:
   Смешить без разума - дар подлыя души.
   Представь бездушного подьячего в приказе,
   Судью, не знающа, что писано в указе.
   Комедией писец исправить должен нрав:
   Смешить и пользовать - прямой ея устав.
   Представь мне гордого, раздута, как лягушку,
   Скупого: лезет он в удавку за полушку.
   Представь картежника, который, снявши крест,
   Кричит из-за руки, с фигурой сидя: "Рест!"
   В сатире ты тому ж пекись, пиша, смеяться,
   Коль ты рожден, мой друг, безумных не бояться,
   И чтобы в страстные сердца она втекла:
   Сие нам зеркало сто раз нужняй стекла.
   А эпиграммы тем единым лишь богаты,
   Когда сочинены остры и узловаты.
   Склад басен Лафонтен со мною показал,
   Иль эдак Аполлон писати приказал.
   Нет гаже ничего и паче мер то гнусно,
   Коль притчей говорит Эсоп, шутя невкусно.
   Еще мы видим склад геройческих поэм,
   И нечто помяну я ныне и о нем.
   Он подлой женщиной Дидону превращает,
   Или нам бурлака Энеем возвещает,
   Являя рыцарьми буянов, забияк.
   Итак, таких поэм шутливых склад двояк:
   Или богатырей ведет отвага в драку,
   Парис Фетидину дал сыну перебяку.
   Гектор не в брань ведет, но во кулачный бой,
   Не воинов - бойцов ведет на брань с собой.
   Иль пучится буян: не подлая то ссора,
   Но гонит Ахиллес прехраброго Гектора.
   Замаранный кузнец во кузнице Вулькан,
   А лужа от дождя не лужа - океан.
   Робенка баба бьет, - то гневная Юнона.
   Плетень вокруг гумна, - то стены Илиона.
   Невежа, верь ты мне и брось перо ты прочь
   Или учись писать стихи и день и ночь.
  
   <1774>
  
  
   ЭКЛОГИ
  
   ДОРИЗА
  
   Еще ночь мрачная тьмы в море не сводила,
   Еще прекрасная Аврора не всходила,
   Корабль покоился на якоре в водах,
   И земледелец был в сне крепком по трудах,
   Сатиры по горам не бегали лесами,
   А нимфы спали все, храпя под древесами.
   И вдруг восстал злой ветр и воды возмущал,
   Сердитый вал морской пучину восхищал,
   Гром страшно возгремел, и молнии сверкали,
   Луна на небеси и звезды померкали.
   Сокрыли небеса и звезды и луну,
   Лев в лес бежал густой, а кит во глубину,
   Орел под хворостом от стража укрывался.
   Подобно и Дамон во страх тогда вдавался.
   Рекою падал дождь в ужасный оный час,
   А он без шалаша свою скотину пас.
   Дамон не знал, куда от беспокойства деться,
   Бежал сушить себя и вновь потом одеться.
   Всех ближе шалашей шалаш пастушкин был,
   Котору он пред тем недавно полюбил,
   Котора и в него влюбилася подобно.
   Хоть сердце в ней к нему казалося и злобно,
   Она таила то, что чувствовал в ней дух.
   Но дерзновенный вшел в шалаш ея пастух.
   Однако, как тогда зла буря ни сердилась,
   Прекрасная его от сна не пробудилась
   И, лежа в шалаше на мягкой мураве,
   Что с вечера она имела в голове,
   То видит и во сне: ей кажется, милует,
   Кто въяве в оный час, горя, ее целует.
   Проснулася она: мечтою сон не лгал.
   Пастух вину свою на бурю возлагал.
   Дориза от себя Дамона посылала,
   А, чтобы с ней он был, сама того желала.
   Не может утаить любви ея притвор,
   И шлет Дамона вон и входит в разговор,
   Ни слова из речей его не примечает
   И на вопрос его другое отвечает.
   "Драгая! не могу в молчании гореть,
   И скоро будешь ты мою кончину зреть".
   - "Но, ах! Вещаешь ты и громко мне и смело!..
   Опомнися, Дамон, какое это дело!
   Ну, если кто зайдет, какой явлю я вид,
   И, ах, какой тогда ты сделаешь мне стыд?
   Не прилагай следов ко мне ты громким гласом
   И, что быть хочешь мил, скажи иным мне часом.
   В пристойно ль место ты склонять меня зашел!
   Такой ли, объявлять любовь, ты час нашел!"
   Дамон ответствовал на нежные те пени,
   Перед любезной став своею на колени,
   Целуя руку ей, прияв тишайший глас:
   "Способно место здесь к любви, способен час,
   И если сердце мне твое не будет злобно,
   Так всё нам, что ни есть, любезная, способно".
   Что делать ей? Дамон идти не хочет прочь!
   Взвела на небо взор: "О ночь, о темна ночь!
   Усугубляй свой зрак; жар разум возмущает,
   И скрой мое лицо!" вздыхаючи, вещает.
   "Дамон! Мучитель мой! Я мню, что мой шалаш
   Смеется, зря меня и слыша голос наш.
   Глуша его слова, шумите вы, о рощи,
   И возвратись покрыть нас, темность полунощи!"
   Ей мнилося, о них весть паствам понеслась,
   И мнилося, что вся под ней земля тряслась.
   Не знаючи любви, "люблю" сказать не смеет.
   Сказала... Множество забав она имеет,
   Которы чувствует взаимно и Дамон.
   Сбылся, пастушка, твой, сбылся приятный сон.
   По сем из волн морских Аврора свет рождала
   И спящих в рощах нимф, играя, возбуждала,
   Зефир по камешкам на ключевых водах
   Журчал и нежился в пологих берегах.
   Леса, поля, луга сияньем освещались,
   И горы вдалеке Авророй озлащались.
   С любезной нощию рассталася луна,
   С любезным пастухом рассталась и она.
  
   <1768>
  
  
   КЛАРИСА
  
   С высокия горы источник низливался
   И чистым хрусталем в долине извивался,
   Он мягки муравы, играя, орошал;
   Брега потоков сих кустарник украшал.
   Клариса некогда с Милизой тут гуляла
   И, седши на траву, ей тайну объявляла:
   "Кустарник сей мне мил, - она вещала ей, -
   Свидетелем мне он всей радости моей;
   В него любовник мой скотину пригоняет
   И мнимой красоте Кларисиной пеняет;
   Здесь часто сетует, на сердце жар храня,
   И жалобы свои приносит на меня;
   Здесь имя им мое стенание вперяло,
   И эхо здесь его стократно повторяло.
   Не ведаешь ты, я колико весела:
   Я вижу, что его я сердцу впрямь мила.
   Селинте Палемон меня предпочитает,
   И только лишь ко мне одной любовью тает.
   Мне кажется, душа его ко мне верна:
   И если так, так я, конечно, недурна.
   Намнясь купаясь я в день тихия погоды,
   Нарочно пристально смотрела в ясны воды;
   Хотя казался мне мой образ и пригож,
   Но чаю, что в воде еще не так хорош".
   Милиза ничего на то не отвечала
   И, слыша о любви, внимала и молчала.
   Клариса говорит: "Гора сия виной,
   Что мой возлюбленный увиделся со мной:
   На месте сем моим пастух пронзился взглядом,
   С горы сея сошед с своим блеящим стадом,
   Коснулся жаром сим и сердца моего,
   Где я влюбилася подобно и в него,
   Когда я, сидячи в долине сей безблатной,
   Взирала на места в пустыне сей приятной,
   Как я еще любви не зрела и во сне,
   Дивяся красотам в прелестной сей стране.
   Любовны мысли в ум мне сроду не впадали,
   Пригожства сих жилищ мой разум услаждали,
   И веселил меня пасомый мною скот,
   Не знала прежде я иных себе забот.
   Однако Палемон взложил на сердце камень,
   Почувствовала я в себе влиянный пламень,
   Который день от дня умножился в крови
   И учинил меня невольницей любви.
   Но склонности своей поднесь не открываю
   И только оттого в веселье пребываю,
   Что знаю то, что я мила ему равно.
   Уже бы я в любви открылася давно;
   Да только приступить к открытию стыжуся
   И для ради того упорною кажуся,
   Усматривая, он такой ли человек,
   Который бы во весь любил меня свой век.
   Кто ж подлинно меня, Милиза, в том уверит,
   Что будет он мой ввек? Теперь не лицемерит,
   Покорствуя любви и зраку моему;
   А если я потом прискучуся ему?
   Довольно видела примеров я подобных:
   Как волки, изловя когда овец беззлобных,
   Терзают их, когда из паства унесут,
   Так часто пастухи, язвя, сердца сосут".
   - "Клариса, никогда я в сем не провинюся
   И в верности к тебе по гроб не пременюся", -
   Вещал перед нее представший Палемон.
   Пречудно было то, взялся отколе он:
   "Не куст ли, - мнит она, - в него преобратился,
   Иль он из облака к очам ее скатился?"
   А он, сокрывшися меж частых тут кустов,
   Влюбившейся в него к ответу был готов.
   Она со трепетом и в мысли возмущенной
   Вскочила с муравы, цветками изгущенной,
   И жительницам рощ, прелестницам сатир,
   Когда препархивал вокруг ее зефир
   И быстрая вода в источнике журчала,
   Прискорбным голосам, вздыхая, отвечала:
   "Богини здешних паств, о нимфы рощей сих,
   Из обиталищей ступайте вы своих!
   Зефир, когда ты здесь вокруг меня порхаешь,
   Мне кажется, что ты меня пересмехаешь,
   Лети отселе прочь, оставь места сии,
   Спокой журчащие в источнике струи!"
   И се любовники друг друга услаждают,
   А поцелуями знакомство утверждают.
   Милиза, видя то, стыдиться начала,
   И, зря, что тут она ненадобна была,
   Их тающим сердцам не делает помехи,
   Отходит; но смотреть любовничьи утехи
   Скрывается в кустах сплетенных и густых,
   Внимает милый взгляд и разговоры их.
   Какое множество прелестных тамо взоров!
   Какое множество приятных разговоров!
   Спор, шутка, смех, игра их тамо веселит,
   Творящих тамо всё, что им любовь велит.
   Милиза, видя то, того же пожелала;
   Затлелась кровь ея, вспыхнула, запылала;
   Пришла пасти овец, но тех часов уж нет,
   Какие прежде шли: любовь с ума нейдет.
   Луга покрыла ночь; пастушке то же мнится.
   Затворит лишь глаза, ей то же всё и снится,
   Лишается совсем ребяческих забав,
   И пременяется пастушкин прежний нрав.
   Подружкина любовь Милизу заражает,
   Милиза дней чрез пять Кларисе подражает.
  
   <1768>
  
  
   КАЛИСТА
  
   Близ паства у лугов и рощ гора лежала,
   Под коей быстрых вод, шумя, река бежала,
   Пустыня вся была видна из высоты.
   Стремились веселить различны красоты.
   Во изумлении в луга и к рощам зряща
   Печальна Атиса, на сей горе сидяща.
   Ничто увеселить его не возмогло;
   Прельстившее лицо нещадно кровь зажгло.
   Тогда в природе был час тихия погоды:
   Он, стоня, говорит: "О вы, покойны воды!
   Хотя к тебе, река, бывает ветер лих,
   Однако и тебе есть некогда отдых,
   А я, кого люблю, нещадно мучим ею,
   Ни на единый час отдыха не имею.
   Волнение твое царь ветров укротил,
   Мучителей твоих в пещеры возвратил,
   А люту страсть мою ничто не укрощает,
   И укротить ее ничто не обещает".
   Альфиза посреди стенания сего
   Уединение разрушила его.
   "Я слышу, - говорит ему, - пастух, ты стонешь,
   Во тщетной ты любви к Калисте, Атис, тонешь;
   Каких ты от нее надеешься утех,
   Приемлющей твое стенание во смех?
   Ты знаешь то: она тобою лишь играет
   И что твою свирель и песни презирает,
   Цветы в твоих грядах - простая ей трава,
   И песен жалостных пронзающи слова,
   Когда ты свой поешь неугасимый пламень,
   Во сердце к ней летят, как стрелы в твердый камень.
   Покинь суровую, ищи другой любви
   И злое утоли терзание крови!
   Пускай Калиста всех приятнее красою,
   Но, зная, что тебя, как смерть, косит косою,
   Отстань и позабудь ты розин дух и вид:
   Всё то тебе тогда гвоздичка заменит!
   Ты всё пригожство то, которо зришь несчастно,
   Увидишь и в другой, кем сердце будет страстно,
   И, вспомянув тогда пастушки сей красы,
   Потужишь, потеряв ты вздохи и часы;
   Нашед любовницу с пригожством ей подобным,
   Стыдиться будешь ты, размучен сердцем злобным".
   На увещение то Атис говорит:
   "Ничто сей склонности моей не претворит.
   Ты, эхо, таинства пастушьи извещаешь!
   Ты, солнце, всякий день здесь паство освещаешь
   И видишь пастухов, пасущих здесь стада!
   Вам вестно, рвался ль так любовью кто когда!
   Еще не упадет со хладного снег неба
   И земледелец с нив еще не снимет хлеба,
   Как с сей прекрасною пустыней я прощусь
   И жизнию своей уж больше не польщусь.
   Низвергнусь с сей горы, мне море даст могилу,
   И тамо потоплю и страсть и жизнь унылу;
   И если смерть моя ей жалость приключит,
   Пастушка жалости пастушек научит,
   А если жизнь моя ко смеху ей увянет,
   Так мой досады сей дух чувствовать не станет".
   - "Ты хочешь, - говорит пастушка, - век пресечь?
   Отчаянная мысль, отчаянная речь
   Цветущей младости нимало не обычны.
   Кинь прочь о смерти мысль, к ней старых дни приличны,
   А ты довольствуйся утехой живота,
   Хоть будет у тебя любовница не та,
   Такую ж от другой имети станешь радость,
   Найдешь веселости, доколе длится младость,
   Или вздыхай вокруг Калистиных овец
   И помори свою скотину наконец.
   Когда сия гора сойдет в морску пучину,
   Калиста сократит теперешну кручину,
   Но если бы в тебе имела я успех,
   Ты вместо здесь тоски имел бы тьмы утех:
   Я стадо бы свое в лугах с твоим водила,
   По рощам бы с тобой по всякий день ходила,
   Калисте бы ты был участником всего,
   А шед одна, пошла б я с спросу твоего,
   Без воли бы твоей не сделала ступени
   И клала б на свои я Атиса колени.
   Ты, тщетною себе надеждою маня,
   Что я ни говорю, не слушаешь меня.
   От тех часов, как ты в несчастну страсть давался,
   Ах, Атис, Атис, где рассудок твой девался?"
   Ей Атис говорит: "Я всё о ней рачил,
   Я б сердце красоте теперь твоей вручил,
   Но сердце у меня Калистой взято вечно,
   И буду ею рван по смерть бесчеловечно.
   Любви достойна ты, но мне моя душа
   Любить тебя претит, хоть ты и хороша.
   Ты песни голосом приятнейшим выводишь
   И гласы соловьев сих рощей превосходишь.
   На теле видится твоем лилеин вид,
   В щеках твоих цветов царица зрак свой зрит.
   Зефиры во власы твои пристрастно дуют,
   Где пляшешь ты когда, там грации ликуют.
   Сравненна может быть лишь тень твоя с тобой,
   Когда ты где сидишь в день ясный над водой.
   Не превзошла тебя красой и та богиня,
   Которой с паством здесь подвластна вся пустыня;
   А кем я мучуся и, мучася, горю,
   О той красавице тебе не говорю,
   Вещая жалобы пустыне бесполезно
   И разрываяся ее красою слезно.
   Ты волосом темна, Калиста им руса,
   Но то ко прелести равно, коль есть краса".
   Альципа искусить Калиста научила,
   А, в верности нашед, себя ему вручила.
  
   <1768>
  
  
   МЕЛИТА
&

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 321 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа