Главная » Книги

Сумароков Александр Петрович - Стихотворения, Страница 8

Сумароков Александр Петрович - Стихотворения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

nbsp;   
   Пастушки некогда купаться шли к реке,
   Которая текла от паства вдалеке.
   В час оный Агенор дух нежно утешает
   И нагу видети Мелиту поспешает.
   Снимают девушки и ленты, и цветы,
   И платье, кроюще природны красоты,
   Скидают обуви, все члены обнажают
   И прелести свои, открывся, умножают.
   Мелита в платии прекрасна на лугу,
   Еще прекраснее без платья на брегу.
   Влюбленный Агенор Мелитою пылает
   И более еще, чего желал, желает.
   Спускается в струи прозрачные она:
   Во жидких облаках блистает так луна.
   Сие купание пастушку охлаждает,
   А пастуха оно пыланьем побеждает.
   Выходят, охладясь, красавицы из вод
   И одеваются, спеша во коровод
   В растущие у стад березовые рощи.
   Уже склоняется день светлый к ясной нощи,
   Оделись и пошли приближиться к стадам.
   Идет и Агенор за ними по следам.
   Настало пение, игры, плясанье, шутки,
   Младые пастухи играли песни в дудки.
   Влюбленный Агенор к любезной подошел
   И говорил: "Тебя ль в сей час я здесь нашел
   Или сей светлый день немного стал ненастней,
   Пред сим часом еще твой образ был прекрасней!"
   - "Я та ж, которая пред сим часом была,
   Не столько, может быть, как давече, мила.
   Не знаю, отчего кажусь тебе другою!"
   - "Одета ты, а ту в струях я зрил нагою".
   - "Ты видел там меня? Ты столько дерзок был?
   Конечно, ты слова вчерашние забыл,
   Что ты меня, пастух, давно всем сердцем любишь".
   - "Нагая, ты любовь мою еще сугубишь.
   Прекрасна ты теперь и станом и лицем,
   А в те поры была прекрасна ты и всем".
   Мелита, слыша то, хотя и не сердилась,
   Однако пастуха, краснеяся, стыдилась.
   Он спрашивал: "На что стыдишься ты того,
   Чьему ты зрению прелестнее всего?
   Пусть к правилам стыда девица отвечает:
   "Меня к тебе любовь из правил исключает..."
   Мелита нудила слова сии пресечь:
   "Потише, Агенор! Услышат эту речь,
   Пастушки, пастухи со мною все здесь купно".
   - "Но сердце будет ли твое без них приступно?"
   - "Молчи или пойди, пойди отселе прочь,
   И говори о том... теперь вить день, не ночь".
   - "Но сложишь ли тогда с себя свою одежду?"
   Во торопливости дает она надежду.
   Отходит Агенор, и, ждущий темноты,
   Воображал себе прелестны наготы,
   Которы кровь его сильняе распалили
   И, нежностью томя, вce мысли веселили.
   Приближилася ночь, тот час недалеко,
   Но солнце для него гораздо высоко.
   Во нетерпении он солнцу возглашает:
   "Доколе океан тебя не утушает?
   Спустись во глубину, спокойствие храня,
   Престань томиться, Феб, и не томи меня!
   Медление твое тебе и мне презлобно,
   Ты целый день горел, - горел и я подобно".
   Настали сумерки, и меркнут небеса,
   Любовник дождался желанного часа,
   И погружается горяще солнце в бездну,
   Горящий Агенор спешит узрит любезну.
   Едва он резвыми ногами не бежит.
   Пришел, пастушка вся мятется и дрожит,
   И ободряется она и унывает,
   Разгорячается она и простывает.
   "Чтоб ты могла солгать, так ты не такова.
   Я знаю, сдержишь ты мне данные слова.
   Разденься!" - "Я тебе то в скорости сказала".
   - "Так вечной ты меня напастию связала,
   Так давешний меня, Мелита, разговор
   Возвел на самый верх превысочайших гор
   И сверг меня оттоль во рвы неисходимы,
   Коль очи мной твои не будут победимы".
   Пастушка жалится, переменяя вид,
   И гонит от себя, колико можно, стыд
   И, покушаяся одежды совлекати,
   Стремится, чтоб его словами уласкати.
   Другое пастуху не надобно ничто.
   Пастушка сердится, но исполняет то,
   И с Агенором тут пастушка ощущала
   И то, чего она ему не обещала.
  
   <1774>
  
  
   ИДИЛЛИИ
  
   * * *
  
   Мучительная мысль, престань меня терзати
   И сердца больше не смущай.
   Душа моя, позабывай
   Ту жизнь, которой мне вовеки не видати!
   Но, ах! драгая жизнь, доколе буду жить
   В прекрасной сей пустыне,
   Всё буду унывать, как унываю ныне.
   Нельзя мне здесь, нельзя любезныя забыть!
   Когда я в роще сей гуляю,
   Я ту минуту вспоминаю,
   Как в первый раз ее мне случай видеть дал.
   При токе сей реки любовь моя открылась,
   Где, слыша то, она хотя и посердилась,
   Однако за вину, в которую я впал,
   Казать мне ласки стала боле.
   В сем часто я гулял с ней поле.
   В сих чистых ключевых водах
   Она свои мывала ноги.
   На испещренных сих лугах
   Все ею мнятся быть протоптаны дороги;
   Она рвала на них цветы,
   Подобие своей прелестной красоты.
   Под тению сего развесистого древа,
   Не опасаясь больше гнева,
   Как тут случилось с ней мне в полдни отдыхать,
   Я в первый раз ее дерзнул поцеловать.
   Потом она меня сама поцеловала
   И вечной верностью своею уверяла.
   В дуброве сей
   Я множество имел приятных с нею дней.
   У сей высокой там березы
   Из уст дражайших я услышал скорбный глас,
   Что приближается разлуки нашей час,
   И тамо проливал горчайшие с ней слезы,
   Шалаш мой мук моих в ночи свидетель был.
   На сей горе я с нею расставался
   И всех своих забав и радостей лишался,
   На ней из глаз моих драгую упустил.
   Но здешняя страна наполнилася ею
   И оттого полна вся горестью моею.
  
   <1755>
  
  
   * * *
  
   Свидетели тоски и стона моего,
   О рощи темные, уж горьких слов не ждите
   И радостную речь из уст моих внемлите!
   Не знаю ничего,
   Чего б желати мне осталось.
   Чем прежде сердце возмущалось
   И утеснялся пленный ум,
   То ныне обратилось в счастье,
   И больше нет уже печальных дум.
   Когда пройдет ненастье,
   Освобождается небесный свод от туч,
   И солнце подает свой видеть красный луч, -
   Тогда природа ободрится.
   Так сердце после дней, в которые крушится,
   Ликует, горести забыв.
   Филиса гордой быть престала,
   Филиса мне "люблю" оказала.
   Я верен буду ей, доколе буду жить.
   Отходит в день раз пять от стада,
   Где б я ни был,
   Она весь день там быти рада.
   Печется лишь о том, чтоб я ее любил.
   Вспевайте, птички, песни складно,
   Журчите, речки, в берегах,
   Дышите, ветры, здесь прохладно,
   Цветы, цветите на лугах.
   Не докучайте нимфам вы, сатиры,
   Целуйтесь с розами, зефиры,
   Престань, о Эхо, ты прекрасного искать,
   Престань о нем стенать!
   Ликуй, ликуй со мною.
   Филиса мне дала венок,
   Смотри, в венке моем прекрасный сей цветок,
   Который, в смертных быв, был пленен сам собою.
   Тебе венок сей мил,
   Ты видишь в нем того, кто грудь твою пронзил,
   А мне он мил за то, что та его сплетала
   И та мне даровала,
   Которая мою свободу отняла,
   Но в воздаяние мне сердце отдала.
   Пастушки, я позабываю
   Часы, как я грустил, стеня,
   Опять в свирель свою взыграю,
   Опять в своих кругах увидите меня.
   Как солнечны лучи полдневны
   Поспустятся за древеса,
   И прохладятся жарки небеса,
   Воспойте песни здесь, но песни не плачевны;
   Уже моя свирель забыла томный глас.
   Вспевайте радости и смехи
   И всякие в любви утехи,
   Которы восхищают вас.
   Уже нельзя гласить, пастушки, мне иного,
   А радости играть свирель моя готова.
  
   <1755>
  
  
   * * *
  
   Пойте, птички, вы свободу,
   Пойте красную погоду;
   Но когда бы в рощах сих,
   Ах, несносных мук моих
   Вы хоть соту часть имели,
   Больше б вы не пели.
  
   Мчит весна назад прежни красоты,
   Луг позеленел, сыплются цветы.
   Легки ветры возлетают,
   Розы плен свой покидают,
   Тают снеги на горах,
   Реки во своих брегах,
   Веселясь, струями плещут.
   Всё пременно. Только мне
   В сей печальной стороне
   Солнечны лучи не блещут.
  
   О потоки, кои зрели радости мои,
   Рощи и пещеры, холмы, все места сии!
   Вы-то видели тогда, как я веселился,
   Ныне, ах! того уж нет, я тех дней лишился.
   Вы-то знаете одни,
   Сносно ль без Кларисы ныне
   Пребывать мне в сей пустыне
   И иметь такие дни.
  
   Земледелец в жаркий полдень отдыхает
   И в тени любезну сладко вспоминает,
   В день трудится над сохой,
   Ввечеру пойдет домой
   И в одре своей любезной
   Засыпает по трудах;
   Ах! а мне в сей жизни слезной
   Не видать в своих руках
   Дорогой Кларисы боле,
   Только тень ея здесь в поле.
  
   Древеса, я в первый раз
   Жар любви познал при вас;
   Вы мне кажетеся сиры,
   К вам уж сладкие зефиры
   С смехами не прилетят,
   Грации в листах сплетенных,
   Глаз лишася драгоценных,
   Завсегда о них грустят.
  
   Ах, зачем вы приходили,
   Дни драгие, ах, зачем!
   Лучше б вы мне не манили
   Счастием в жилище сем.
   За немногие минуты
   Дни оставши стали люты,
   И куда я ни пойду, -
   Ни в приятнейшей погоде,
   Ни в пастушьем короводе
   Я утехи не найду.
  
   Где ты, вольность золотая,
   Как Кларисы я не знал,
   А когда вздыхати стал,
   Где ты, где ты, жизнь драгая!
  
   Не смотрю я на девиц,
   Не ловлю уже силками
   Я, прикармливая, птиц,
   Не гоняюсь за зверями
   И не ужу рыб; грущу,
   Ни на час не испущу,
   Больше в сих местах незримой,
   Из ума моей любимой.
  
   <1756>
  
  
   ИДИЛЛИЯ
  
   Без Филисы очи сиры,
   Сиры все сии места;
   Оплетайте вы, зефиры,
   Без нея страна пуста;
   Наступайте вы, морозы,
   Увядайте, нежны розы!
  
   Пожелтей, зелено поле,
   Не журчите вы, струи,
   Не вспевайте ныне боле
   Сладких песней, соловьи;
   Стань со мною, эхо, ныне
   Всеминутно в сей пустыне.
  
   С горестью ль часы ты числишь
   В отдаленной стороне?
   Часто ль ты, ах! часто ль мыслить,
   Дорогая, обо мне?
   Тужишь ли, воспоминая,
   Как расстались мы, стоная?
  
   В час тот, как ты мыться станешь,
   Хоть немного потоскуй,
   И когда в потоки взглянешь,
   Молви ты у ясных струй:
   "Зрима я перед собою,
   Но не зрима я тобою".
  
   <1759>
  
  
   ЭЛЕГИИ
  
   НА СМЕРТЬ СЕСТРЫ АВТОРОВОЙ
   Е. П. БУТУРЛИНОЙ
  
   Стени ты, дух, во мне! стени, изнемогая!
   Уж нет тебя, уж нет, Элиза дорогая!
   Во младости тебя из света рок унес.
   Тебя уж больше нет. О день горчайших слез!
   Твоею мысль моя мне смертью не грозила.
   О злая ведомость! Ты вдруг меня сразила.
   Твой рок судил тебе в цветущих днях умреть,
   А мой сказать "прости" и ввек тебя не зреть.
   Как я Московских стен, спеша к Неве, лишался,
   Я плакал о тебе, однако утешался,
   И жалость умерял я мысленно судьбой,
   Что я когда-нибудь увижуся с тобой.
   Не совершилось то, ты грудь мою расшибла.
   О сладкая моя надежда, ты погибла!
   Как мы прощалися, не думали тогда,
   Что зреть не будем мы друг друга никогда,
   Но жизнь твоя с моей надеждою промчалась.
   О мой несчастный век! Элиза, ты скончалась!
   Оставила ты всех, оставила меня,
   Любовь мою к себе в мученье пременя.
   Без утешения я рвуся и рыдаю;
   Но знать не будешь ты вовек, как я страдаю.
   Смертельно мысль моя тобой огорчена;
   Элиза, ты со мной навек разлучена.
   Когда к другой отсель ты жизни прелетаешь,
   Почто уже в моей ты мысли обитаешь
   И представляешься смятенному уму,
   К неизреченному мученью моему?
   Чувствительно в мое ты сердце положенна,
   И живо в памяти моей изображенна:
   Я слышу голос твой, и зрю твою я тень.
   О лютая напасть! презлополучный день!
   О слух! противный слух! известие ужасно!
   Пролгися; ах, но то и подлинно и ясно!
   Крепись, моя душа! Стремися то снести!
   Элиза, навсегда, любезная, прости!
  
   <1759>
  
  
   ЭЛЕГИЯ
  
   В болезни страждешь ты... В моем нет сердце мочи
   Без крайней горести воззрети на тебя.
   Восплачьте вы, мои, восплачьте, смутны очи,
   Пустите токи слез горчайших из себя!
   Рок лютый, умягчись, ты паче мер ужасен,
   Погибни от моих отягощенных дум
   И сделай, чтобы страх и трепет был напрасен!
   Пронзенна грудь моя, и расточен весь ум.
   О яростны часы! Жестокой время муки!
   Я всем терзаюся, что в мысли ни беру.
   Стерплю ли я удар должайшия разлуки,
   Когда зла смерть... И я, и я тогда умру.
   Такою же сражусь, такою же судьбою,
   В несносной жалости страдая и стеня.
   Умру, любезная, умру и я с тобою,
   Когда сокроешься ты вечно от меня.
  
   <1760>
  
  
   К г. ДМИТРЕВСКОМУ
   НА СМЕРТЬ Ф. Г. ВОЛКОВА
  
   Котурна Волкова пресеклися часы.
   Прости, мой друг, навек, прости, мой друг любезный!
   Пролей со мной поток, о Мельпомена, слезный,
   Восплачь и возрыдай и растрепли власы!
   Мой весь мятется дух, тоска меня терзает,
   Пегасов предо мной источник замерзает.
   Расинов я теятр явил, о россы, вам;
   Богиня, а тебе поставил пышный храм;
   В небытие теперь сей храм перенесется,
   И основание его уже трясется.
   Се смысла моего и тщания плоды,
   Се века целого прилежность и труды!
   Что, Дмитревский, зачнем мы с сей теперь судьбою?!
   Расстался Волков наш со мною и с тобою,
   И с музами навек. Воззри на гроб его,
   Оплачь, оплачь со мной ты друга своего,
   Которого, как нас, потомство не забудет!
   Переломи кинжал; теятра уж не будет.
   Простись с отторженным от драмы и от нас,
   Простися с Волковым уже в последний раз,
   В последнем как ты с ним игрании прощался,
   И молви, как тогда Оскольду извещался,
   Пустив днесь горькие струи из смутных глаз:
   "Коликим горестям подвластны человеки!
   Проспи, любезный друг, прости, мой друг, навеки!"
  
   <1763>
  
  
   * * *
  
   Страдай, прискорбный дух! Терзайся, грудь моя!
   Несчастливее всех людей на свете я!
   Я счастья пышного сыскать себе не льстился
   И от рождения о нем не суетился;
   Спокойствием души одним себе ласкал:
   Не злата, не сребра, но муз одних искал.
   Без провождения я к музам пробивался
   И сквозь дремучий лес к Парнасу прорывался.
   Преодолел я труд, увидел Геликон;
   Как рай, моим очам вообразился он.
   Эдемским звал его я светлым вертоградом,
   А днесь тебя зову, Парнас, я мрачным адом;
   Ты мука фурий мне, не муз ты мне игра.
   О бедоносная, противная гора,
   Подпора моея немилосердой части,
   Источник и вина всея моей напасти,
   Плачевный вид очам и сердцу моему,
   Нанесший горести бесчисленны ему!
   Несчастен был тот день, несчастнейша минута,
   Когда по строгости и гневу рока люта,
   Польстив утехою и славою себе,
   Ногою в первый раз коснулся я тебе.
   Крылатый мне там конь был несколько упорен,
   Но после стал Пегас обуздан и покорен.
   Эрата перва мне воспламенила кровь,
   Я пел заразы глаз и нежную любовь;
   Прелестны взоры мне сей пламень умножали,
   Мой взор ко взорам сим, стихи ко мне бежали.
   Стал пети я потом потоки, берега,
   Стада и пастухов, и чистые луга.
   Ко Мельпомене я впоследок обратился
   И, взяв у ней кинжал, к теятру я пустился.
   И, музу лучшую, к несчастью, полюбя,
   Я сей, увы! я сей кинжал вонжу в себя,
   И окончаю жизнь я прежнею забавой,
   Довольствуясь одной предбудущею славой,
   Которой слышати не буду никогда.
   Прожив на свете век, я сетую всегда,
   Когда лишился я прекрасной Мельпомены
   И стихотворства стал искати перемены,
   Де-Лафонтен, Эсоп в уме мне были вид.
   Простите вы, Расин, Софокл и Еврипид;
   Пускай, Расин, твоя Монима жалко стонет,
   Уж нежная любовь ея меня не тронет.
   Орестова сестра пусть варвара клянет,
   Движения, Софокл, во мне нимало нет.
   С супругом, плача, пусть прощается Альцеста,
   Не сыщешь, Еврипид, в моем ты сердце места,
   Аристофан и Плавт, Терентий, Молиер,
   Любимцы Талии и комиков пример,
   Едва увидели меня в парнасском цвете,
   Но всё уж для меня кончается на свете.
   Не буду драм писать, не буду притчей плесть,
   И на Парнасе мне противно всё, что есть.
   Не буду я писать! Но - о несчастна доля!
   Во предприятии моя ли этом воля?
   Против хотения мя музы привлекут
   И мне решение другое изрекут.
   Хочу оставить муз и с музами прощаюсь,
   Прощуся с музами и к музам возвращаюсь:
   Любовницею так любовник раздражен,
   Который многи дни был ею заражен,
   Который покидать навек ее печется
   И в самый оный час всем сердцем к ней влечется.
   Превредоносна мне, о музы, ваша власть!
   О бесполезная и пагубная страсть,
   Которая стихи писать меня учила!
   Спокойство от меня ты вечно отлучила,
   Но пусть мои стихи презренье мне несут,
   И музы кровь мою, как фурии, сосут,
   Пускай похвалятся надуты оды громки,
   А мне хвалу сплетет Европа и потомки.
  
   <1768>
  
  
   * * *
  
   Все меры превзошла теперь моя досада.
   Ступайте, фурии, ступайте вон из ада,
   Грызите жадно грудь, сосите кровь мою!
   В сей час, в который я терзаюсь, вопию,
   В сей час среди Москвы "Синава" представляют
   И вот как автора достойно прославляют:
   "Играйте, - говорят, - во мзду его уму,
   Играйте пакостно за труд назло ему!"
   Сбираются ругать меня враги и други.
   Сие ли за мои, Россия, мне услуги?
   От стран чужих во мзду имею не сие.
   Слезами я кроплю, Вольтер, письмо твое.
   Лишенный муз, лишусь, лишуся я и света.
   Екатерина, зри! Проснись, Елисавета!
   И сердце днесь мое внемлите вместо слов!
   Вы мне прибежище, надежда и покров;
   От гроба зрит одна, другая зрит от трона:
   От них и с небеси мне будет оборона,
   О боже, видишь ты, колика скорбь моя,
   Зришь ты, в коликом днесь отчаянии я,
   Терпение мое преходит за границы,
   Подвигни к жалости ты мысль императрицы!
   160
   Избави ею днесь от варварских мя рук
   И от гонителей художеств и наук!
   Невежеством они и грубостию полны.
   О вы, кропящие Петрополь невски волны,
   Сего ли для, ах, Петр храм музам основал.
   Я суетно на вас, о музы, уповал!
   За труд мой ты, Москва, меня увидишь мертва:
   Стихи мои и я наук злодеям жертва.
  
   <1770>
  
  
   КО СТЕПАНУ ФЕДОРОВИЧУ УШАКОВУ,
   ГУБЕРНАТОРУ САНКТПЕТЕРБУРГСКОМУ,
   НА ПРЕСТАВЛЕНИЕ
   ГРАФА АЛЕКСЕЯ ГРИГОРЬЕВИЧА РАЗУМОВСКОГО
  
   Пущенное тобой письмо ко сей стране,
   Мой друг, уже дошло, уже дошло ко мне.
   Дошло, и мне во грудь и в сердце меч вонзило,
   Как молнией меня и громом, поразило.
   Хочу ответствовать, ничто на ум нейдет.
   Примаюсь за перо, перо из рук падет.
   Одну с другою мысль неволею мешаю
   И током горьких слез бумагу орошаю.
   Прощаюся, о граф, с тобою навсегда
   И не увижуся с тобою никогда!
   Три месяца прошло, как я с тобой расстался,
   Три месяца мне ты в очах моих мечтался,
   В болезни, в слабости, сто в день стенящий раз,
   И сей в Петрополе последний самый час,
   В который у тебя был я перед глазами.
   Ты очи наполнял, прощаяся, слезами,
   Вручая о себе ко памяти мне знак,
   Хотя бы поминал тебя я, граф, и так.
   Взирая на него, колико слез я трачу!
   Рыдаю и стеню, терзаюся и плачу.
   О мой любезный граф! Ты весь свой прожил век,
   Как должен проживать честнейший человек.
   Любимцы царские, в иных пределах света,
   Пред вышним предстают нередко без ответа.
   О тайные судьбы! Сего уж мужа нет.
   И, может быть, еще какой злодей живет
   В глубокой старости, в покое и забаве,
   Во изобилии и в пышной мнимой славе,
   Не числя, сколько он людей перегубил
   И сколько он господ, ругаясь, истребил,
   Не внемля совести ни малыя боязни,
   И кровью их багрил места от смертной казни,
   Во удивление, что бог ему терпел
   И весь народ на то в молчании смотрел.
   А сей умерший муж тиранством не был страстен
   И сильной наглости нимало не причастен,
   С презрением смотря, когда ему кто льстил,
   И собственной своей досады он не мстил,
   Степенью высоты вовек не величался
   И добродетелью единой отличался.
   Екатериною он был за то храним,
   И милости ея до гроба были с ним.
   Не требовал ему никто от бога мести,
   Никто б его, никто не прикоснулся чести,
   Как разве некто бы носящий в сердце яд,
   Какого б варвара изверг на землю ад.
   Но уж, любезный граф, и он тебя не тронет.
   Прости!.. падет перо, и дух мой горько стонет.
  
   <1777>
  
   * * *
  
   Уже ушли от нас играния и смехи...
   Предай минувшие забвению утехи!
   Пусть буду только я крушиться в сей любви,
   А ты в спокойствии и в радостях живи!
   Мне кажется, как мы с тобою разлучились,
   Что все противности на мя воополчились
   И ото всех сторон, стесненный дух томя,
   Случаи лютые стремятся здесь на мя

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 335 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа