Главная » Книги

Дмитриев Иван Иванович - Стихотворения, Страница 4

Дмитриев Иван Иванович - Стихотворения



">   В червлену ризу облекли,
  
  
   А мне фортуна и природа
  
  
   Послали в дар клочок земли;
  
  
   Таланта искру к песнопенью
  
  
   На лад любимых мной творцов
  
  
   И равнодушие к сужденью
  
  
   Толпы зоилов и глупцов.
  
  
   <1810>
  
  
   Сатирические стихотворения
  
  
  
  
  ЧУЖОЙ ТОЛК
  
   "Что за диковинка? лет двадцать уж прошло,
  
   Как мы, напрягши ум, наморщивши чело,
  
   Со всеусердием все оды пишем, пишем,
  
   А ни себе, ни им похвал нигде не слышим!
  
   Ужели выдал Феб свой именной указ,
  
   Чтоб не дерзал никто надеяться из нас
  
   Быть Флакку, Рамлеру и их собратьи равным
  
   И столько ж, как они, во песнопеньи славным?
  
   Как думаешь?.. Вчера случилось мне сличать
  
   И их и нашу песнь: в их... нечего читать!
  
   Листочек, много три, а любо, как читаешь -
  
   Не знаю, как-то сам как будто бы летаешь!
  
   Судя по краткости, уверен, что они
  
   Писали их резвясь, а не четыре дни;
  
   То как бы нам не быть еще и их счастливей,
  
   Когда мы в_о_ сто раз прилежней, терпеливей?
  
   Ведь наш начнет писать, то все забавы прочь!
  
   Над парою стихов просиживает ночь,
  
   Потеет, думает, чертит и жжет бумагу;
  
   А иногда берет такую он отвагу,
  
   Что целый год сидит над одою одной!
  
   И подлинно уж весь приложит разум свой!
  
   Уж прямо самая торжественная ода!
  
   Я не могу сказать, какого это рода,
  
   Но очень полная, иная в двести строф!
  
   Судите ж, сколько тут хороших есть стишков!
  
   К тому ж, и в правилах: сперва прочтешь вступленье,
  
   Тут предложение, а там и заключенье -
  
   Точь-в-точь как говорят учены по церквам!
  
   Со всем тем нет читать охоты, вижу сам.
  
   Возьму ли, например, я оды на победы,
  
   Как покорили Крым, как в море гибли шведы;
  
   Все тут подробности сраженья нахожу,
  
   Где было, как, когда, - короче я скажу:
  
   В стихах реляция! прекрасно!.. а зеваю!
  
   Я, бросивши ее, другую раскрываю,
  
   На праздник иль на что подобное тому:
  
   Тут н_а_йдешь то, чего б нехитрому уму
  
   Не выдумать и ввек: _зари багряны персты,
  
   И райский крин, и Феб, и небеса отверсты_!
  
   Так громко, высоко!.. а нет, не веселит,
  
   И сердца, так сказать, ничуть не шевелит!"
  
   Так дедовских времен с любезной простотою
  
   Вчера один старик беседовал со мною.
  
   Я, будучи и сам товарищ тех певцов,
  
   Которых действию дивился он стихов,
  
   Смутился и не знал, как отвечать мне должно;
  
   Но, к счастью - ежели назвать то счастьем можно,
  
   Чтоб слышать и себе ужасный приговор, -
  
   Какой-то Аристарх с ним начал разговор.
  
   "На это, - он сказал, - есть многие причины;
  
   Не обещаюсь их открыть и половины,
  
   А некоторы вам охотно объявлю.
  
   Я сам язык богов, поэзию, люблю.
  
   И нашей, как и вы, утешен так же мало;
  
   Однако ж здесь, в Москве, толкался я, бывало,
  
   Меж наших Пиндаров и всех их замечал:
  
   Большая часть из них - лейб-гвардии капрал,
  
   Асессор, офицер, какой-нибудь подьячий
  
   Иль из кунсткамеры антик, в пыли ходячий,
  
   Уродов страж, - народ все нужный, должностной;
  
   Так часто я видал, что истинно иной
  
   В два, в три дни рифму лишь прибрать едва успеет,
  
   Затем что в хлопотах досуга не имеет.
  
   Лишь только мысль к нему счастливая придет,
  
   Вдруг било шесть часов! уже карета ждет;
  
   Пора в театр, а там на бал, а там к Лиону {*},
  
   {* Бывший содержатель в Петербурге вольных маскерадов.}
  
   А тут и ночь... Когда ж заехать к Аполлону?
  
   Назавтра, лишь глаза откроет, - уж билет:
  
   _На пробу в пять часов_... Куда же? В модный свет,
  
   Где лирик наш и сам взял Арлекина ролю.
  
   До оды ль тут? Тверди, скачи два раза к Кролю {*};
  
   {* Петербургский портной.}
  
   Потом опять домой: здесь холься да рядись;
  
   А там в спектакль, и так со днем опять простись!
  
   К тому ж, у древних цель была, у нас другая:
  
   Гораций, например, восторгом грудь питая,
  
   Чего желал? О! он - он брал не свысока:
  
   В веках бессмертия, а в Риме лишь венка
  
   Из лавров иль из мирт, чтоб Делия сказала:
  
   "Он славен, чрез него и я бессмертна стала!"
  
   А наших многих цель - награда перстеньком,
  
   Нередко сто рублей иль дружество с князьком,
  
   Который отроду не читывал другова,
  
   Кроме придворного подчас месяцеслова,
  
   Иль похвала своих приятелей; а им
  
   Печатный всякий лист быть кажется святым.
  
   Судя ж, сколь разные и тех и наших виды,
  
   Наверно льзя сказать, не делая обиды
  
   Ретивым господам, питомцам русских муз,
  
   Что должны быть у них и особливый вкус
  
   И в сочинении лирической поэмы
  
   Другие способы, особые приемы;
  
   Какие же они, сказать вам не могу,
  
   А только объявлю - и, право, не солгу -
  
   Как думал о стихах один стихотворитель,
  
   Которого трудов "Меркурий" наш, и "Зритель" {*},
  
   {* Петербургские журналы.}
  
   И книжный магазин, и лавочки полны.
  
   "Мы с рифмами на свет, - он мыслил, - рождены;
  
   Так не смешно ли нам, поэтам, согласиться
  
   На взморье в хижину, как Демосфен, забиться,
  
   Читать да думать все, и то, что вздумал сам,
  
   Рассказывать одним шумящим лишь волнам?
  
   Природа делает певца, а не ученье;
  
   Он не учась учен, как придет в восхищенье;
  
   Науки будут все науки, а не дар;
  
   Потребный же запас - отвага, рифмы, жар".
  
   И вот как писывал поэт природный оду:
  
   Лишь пушек гром подаст приятну весть народу,
  
   Что Рымникский Алкид поляков разгромил
  
   Иль Ферзен их вождя Костюшку полонил,
  
   Он тотчас за перо и разом вывел: ода!
  
   Потом в один присест: _такого дня и года_!
  
   "Тут как?.. _Пою_!.. Иль нет, уж это старина!
  
   Не лучше ль: _Даждь мне, Феб_!.. Иль так: Не ты одна
  
   Попала под пяту, _о чалмоносна Порта_!
  
   Но что же мне прибрать к ней в рифму, кроме черта?
  
   Нет, нет! нехорошо; я лучше поброжу
  
   И воздухом себя открытым освежу".
  
   Пошел и на пути так в мыслях рассуждает:
  
   "Начало никогда певцов не устрашает;
  
   Что хочешь, то мели! Вот штука, как хвалить
  
   Героя-то придет! Не знаю, с кем сравнить?
  
   С Румянцевым его, иль с Грейгом, иль с Орловым?
  
   Как жаль, что древних я не читывал! а с новым -
  
   Неловко что-то все. Да просто напишу:
  
   _Ликуй, Герой, ликуй, Герой ты_! - возглашу.
  
   Изрядно! Тут же что? Тут надобен восторг!
  
   Скажу: _Кто завесу мне вечности расторг?
  
   Я вижу молний блеск! Я слышу с горня света
  
   И то, и то_... А там?., известно: _многи лета_!
  
   Брависсимо! и план и мысли, все уж есть!
  
   Да здравствует поэт! осталося присесть,
  
   Да только написать, да и печатать смело!"
  
   Бежит на свой чердак, чертит, и в шляпе дело!
  
   И оду уж его тисненью предают,
  
   И в оде уж его нам ваксу продают!
  
   Вот как пиндарил он, и все, ему подобны,
  
   Едва ли вывески надписывать способны!
  
   Желал бы я, чтоб Феб хотя во сне им рек:
  
   "Кто в громкий славою Екатеринин век
  
   Хвалой ему сердец других не восхищает
  
   И лиры сладкою слезой не орошает,
  
   Тот брось ее, разбей, и знай: он не поэт!"
  
   Да ведает же всяк по одам мой клеврет,
  
   Как дерзостный язык бесславил нас, ничтожил,
  
   Как лирикой ценил! Воспрянем! Марсий ожил!
  
   Товарищи! к столу, за перья! отомстим,
  
   Надуемся, напрем, ударим, поразим!
  
   Напишем на него предлинную сатиру
  
   И оправдаем тем российску громку лиру.
  
   1794
  
  
  
  ПОСЛАНИЕ ОТ АНГЛИЙСКОГО
  
  
  
   СТИХОТВОРЦА ПОПА
  
  
  
  К ДОКТОРУ АРБУТНОТУ,
  
   Иван! запри ты дверь, защелкни, заложи,
  
   И, кто бы ни стучал, отказывай! Скажи,
  
   Что болен я; скажи, что умираю,
  
   Уверь, что умер я! Как спрятаться, не знаю!
  
   Откуда, боже мой, писцов такой содом?
  
   Я вижу весь Парнас, весь сумасшедших дом!
  
   И там и здесь они встречаются толпами,
  
   С бумагою в руках, с горящими глазами,
  
   Всех ловят, всех к себе и тянут и тащат,
  
   И слушай их иль нет, а оду прокричат!
  
   Какой стеной, какой древ тенью защититься,
  
   Чтоб этот скучный рой не мог ко мне пробиться?
  
   Бесперестанно он колышется везде,
  
   Гоняется за мной на суше, по воде,
  
   Заползывает в грот, встречается в аллее,
  
   Я в церковь, он туда ж! И, что всего мне злее,
  
   Гонимый голодом и стужей с чердака,
  
   Не даст спокойно мне и хлеба съесть куска!
  
   То подлый стиховраль, в котором, без рожденья
  
   Иль смерти богача, нет силы вображенья;
  
   То крупный господин, слагатель мелочей,
  
   То автор в чепчике, то бедный дуралей,
  
   Который, быв лишен чернильницы, в замену
  
   То автор в чепчике, то бедный дуралей,
  
   То молодой судья, наместо чтенья прав,
  
   Кропающий _экспромт_, до полночи не спав;
  
   Все, все - кто возгордясь моими похвалами,
  
   Кто ж недоволен мной - дождят в меня стихами!
  
   И я ж еще другим обязан дать ответ,
  
   Артуру, для чего охоты в детях нет
  
   К судейству! все стихи мои тому виною!
  
   А Корну, для чего он не прельщает Клою.
  
   О ты, без коего не мог бы мир узнать,
  
   Что станут на меня и за меня писать,
  
   Спаситель дней моих! яви еще услугу
  
   Ты ныне своему признательному другу:
  
   Скажи, как с этой мне разделаться чумой?.
  
   Какое зелие глупцов отгонит рой?
  
   И что опасней мне, их дружба или злоба?
  
   Ах, видно, не иметь отрады мне до гроба!
  
   Как друг, боюсь их од, как недруг - клеветы:
  
   Там скука, здесь вражда, и все страдаешь ты!
  
   Но кто там? - Кодр. - Конец с моею головою!
  
   С стихами, как с ножом, стоит он надо мною.
  
   Вообрази, мой друг, к чему я осужден!
  
   Ты знаешь, что я лгать и льстить не сотворен!
  
   Молчать мне - тяжело; назвать чистосердечно
  
   Писателя в глаза вралем - бесчеловечно;
  
   А слушать вздор его - тотчас изобличусь.
  
   Какая мука! Что ж? взяв кроткий вид, сажусь,
  
   Вздохнувши, перед ним, с учтивостью зеваю,
  
   В молчании бешусь; но наконец бросаю
  
   Все с автором чины и прямо говорю:
  
   "За вашу вежливость ко мне благодарю.
  
   Вы с дарованием, однако... подержите
  
   Тетрадку вашу с год". - "Что вы сказать хотите?" -
  
   Вскричал привыкший век пером своим чертить,
  
   И по охоте врать, и по охоте жить;
  
   Привыкший рифмовать вседневно с ранним светом,
  
   Покояся еще под авторским наметом,
  
   Которого мохры, не отлетая прочь,
  
   Целуют нежные Зефиры день и ночь.
  
   "Год целый! - повторил. - Так вам не полюбилась?
  
   Тем большая во мне доверенность родилась:
  
   Возьмите же ее и, что угодно вам,
  
   Прибавьте, выкиньте, на все согласье дам".
  
   - "Могу ль отрады ждать к моей суровой доле, -
  
   Другой мне говорит, - две милости, не боле!
  
   Во-первых, дружества, потом же сто рублей!"
  
   - "А вы кто?" - "Я в числе Дамоновых друзей,
  
   И с просьбой от него: вы с герцогом в союзе;
  
   Склоните взор его Дамона к бедной музе?"
  
   - "Но ваш почтенный друг сто раз меня бранил".
  
   - "Ах, сколько ж он и слез раскаяния лил!
  
   Уважьте просьбу вы, иль гнев его опасный:
  
   Дамон издателем журнала "_Беспристрастный_",
  
   И к Курлову {*} столу бывает приглашен".
  
   {* Лондонский книгопродавец.}
  
   Что за пакетище! еще ли не взбешен?
  
   Посмотрим: "Скудных сил се плод новорожденный.
  
   Трагедия! Пока отец ее смиренный
  
   Во мраке принужден от всех себя таить,
  
   Благоволи отцом сиротки этой быть!"
  
   Опять забота мне! За правду б он озлился;
  
   Я промолчал. С другой он просьбою явился:
  
   Отдать ее играть! Я ожил; с давних лет
  
   Меж скоморохами и мною связи нет!
  
   Трагедии отказ. Писатель раздраженный
  
   Кричит: "Да гибнет весь актеров род презренный!
  
   А я сейчас в печать трагедию отдам:
  
   Пусть судит публика!.. Еще я с просьбой к вам:
  
   Нельзя ли слова два сказать об ней Линтоту?"
  
   Как! этому срамцу? И он свою щедроту,
  
   Что не взял за печать, всем станет возносить!
  
   "Ну, хоть поправьте же - вам скучно, может быть?
  
   Но я (мне на ухо), что выручу, все с вами!"
  
   Признаться, тут его обеими руками
  
   Я обернул к дверям, промолвя: "Вот поклон
  
   Тебе за твой дележ! Теперь же... просим вон!"
  
   Мне часто говорят: "Уж быть беде с тобою!
  
   Не тронь ты тех и тех, не схватывайся с тою!"
  
   Какая нужда мне до глупости людей?
  
   Пусть хвастает осел длиной своих ушей;
  
   Что может сделать он? - "Что может он? лягаться!
  
   Таков-то и глупец". - Я колок, может статься;
  
   Но можно ль говорить о глупости слегка?
  
   По крайней мере мне все сносней дурака.
  
   Неустрашимый Кодр, где есть тебе примеры?
  
   Весь свет против тебя: и ложи, и партеры
  
   Со всех сторон бранят, зевают и свистят,
  
   И шляпы на тебя и яблоки летят.
  
   Ни с места! ты сидишь! Честь Кодру-исполину!
  
   С каким трудом паук мотает паутину!
  
   Смети ее, паук опять начнет мотать:
  
   Равно и рифмача не думай обращать!
  
   Брани его, стыди; а он, доколе дышит,
  
   Пока чернила есть, перо, все пишет, пишет
  
   И горд своим тканьем, нет нужды, что оно,
  
   Дохни, так улетит, - враль мыслит: мудрено!
  
   Но, впрочем, где ж моя вина перед глупцами?
  
   Лишаю ль их утех моими я стихами?
  
   Кодр меньше ль от того доволен сам собой?
  
   Престал ли надувать Милорд подзобок свой?
  
   Расстался ли Циббер с кокеткой и патроном,
  
   Которому он льстил? Мор меньше ль франмасоном
  
   Не тот же ли Генлей оратор подлецов?
  
   Не то же ль действие Филипсовых стихов
  
   Над сердцем и умом ученого прелата?
  
   А Сафо?.. "Боже мой! оставишь ли хоть брата?
  
   Не страшно ли вражду навлечь таких людей?"
  
   Страшнее во сто раз иметь из них друзей!
  
   Дурак, бранив меня, смешит, не досаждает,
  
   А ласкою своей беситься принуждает:
  
   Один мне том своих творений приписал
  
   И боле ста врагов хвалой своей ругал;
  
   Другой, с пером в руках, моей став рыцарь славы,
  
   Ведет с журналом бой; иной - какие нравы! -
  
   Украв мою тетрадь, печатать отдает;
  
   Иной же ни на час покоя не дает,
  
   Везде передо мной с поклоном: подпишися!
  
   А многие еще - теперь, мой друг, дивися,
  
   Как часто с глупостью сходна бывает лесть, -
  
   И безобразие мое мне ставят в честь!
  
   "Ваш нос Овидиев; вы так же кривошея,
  
   Как и Филиппов сын, а с глаз..." - Нельзя умнея!
  
   Довольно уж, друзья! И так в наследство мне
  
   Лишь недостатки их осталися одне.
  
   Не позабудьте же, как слягу от бессилья,
  
   Представить точно так лежавшего Вергилья;
  
   А как умру, сказать, что так же, наконец,
  
   Скончался и Гомер, поэзии отец.
  
   Откуда на меня рок черный накачался?
  
   Почто я с ремеслом безвыгодным спознался?
  
   Какой злой дух меня пером вооружил?
  
   О небо! сколько мной потраченных чернил!
  
   Но льзя ль противиться влечению природы?
  
   От самой люльки я в младенческие годы
  
   Невинным голосом на рифмах лепетал.
  
   О, возраст счастливый, в котором я сбирал
  
   Цветы, не думав быть уколот их шипами,
  
   И удовольствия не вспоминал с слезами!
  
   Но, стихотворствуя, по крайней мере я
  
   Не отравлял минут незлобного житья
  
   Родителей моих. Моя младая муза,
  
   Со добродетелью ища всегда союза,
  
   Наставила меня ее лишь только петь,
  
   В бедах и горестях терпение иметь,
  
   Питать признательность, ничем не загладиму,
  
   К тебе, о нежный друг! за жизнь, тобой храниму.
  
   Но скажут: для чего ж в печать он отдает?
  
   Ах, с счастием моим кто в слабость не впадет?
  
   Вальс, тонкий сей знаток; Гренвиль, сей ум толь нежный,
  
   Сказали мне: пиши, питомец муз надежный!
  
   Тальбот, Соммерс меня не презрили внимать
  
   И важный Аттербур улыбкой ободрять;
  
   Великодушный Гарт был мой путеводитель;
  
   Конгрев меня хвалил, Свифт не был мой хулитель,
  
   И Болингброк, сей муж, достойный вечных хвал,
  
   Друг старца Драйдена, с восторгом обнимал
  
   В отважном мальчике грядущего поэта.
  
   Цвети же, мой венок, ты бесконечны лета!
  
   Я счастлив! я к тебе склонял бессмертных взгляд;
  
   По ним и мой талант и сердце оценят!
  
   Что ж после мне Бурнет и все ему подобны?
  
   Ты помнишь первые стихи мои незлобны?
  
   Тогда еще не смел порок я порицать,
  
   А только находил утеху рисовать
  
   Цветочки, ручеек, журчащий средь долины;
  
   Обидны ли кому столь милые картины?
  
   Однако ж и тогда Гильдон меня ругал.
  
   Увы! он голоден, бог с ним! - я отвечал.
  
   За критику моих стихов я не сержуся:
  
   Над вздорною смеюсь, от правильной учуся.
  
   Но кто наш Аристарх? кто важные судьи,
  
   Которых трепетать должны стихи мои?.
  
   Обильные творцы бесплодных примечаний,
  
   Уставщики кавык, всех строчных препинаний.
  
   Терпеньем, памятью, они богаты всем,
  
   Окроме разума и вкуса; между тем
  
   И мертвым и живым суд грозный изрекают, ~~
  
   Сиянием чужим свой мрак рассеивают,
  
   И съединением безвестных сих имен
  
   С славнейшими дойдут до будущих времен;
  
   Так в амбре червяков мы видим и солому.
  
   Но, кроме критиков, уйду ли я от грому
  
   Писателей, и чем себя от них спасать?
  
   И дельно! для чего их цену открывать?
  
   Но Тирса я хвалил, а недоволен мною
  
   За то, что слишком Тирс доволен сам собою.
  
   Хваля писателя, потребно нам открыть
  
   Не то, каков он есть, но чем он хочет быть.
  
   Увядшия красы портрет всегда несходен;
  
   Ее и лоб и глаз, а говорит: негоден.
  
   Один корячится, надувшись, дичь несет
  
   И то высокостью поэзии зовет;
  
   Другой рисовкою быть хочет отличаем;
  
   Иной метафорой, и ввек непонимаем;
  
   А этот, навсегда рассоряся с стыдом,
  
   До самой старости живет чужим добром;
  
   В год собственных стихов напишет нам с десяток,
  
   И то, чтоб показать в таланте недостаток;
  
   Обновы музе шьет из разных лоскутков,
  
   Щечится, тратить скуп, а все из бедняков!
  
   Скажи же, что они уд

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 447 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа