Главная » Книги

Шуф Владимир Александрович - Гекзаметры, Страница 4

Шуф Владимир Александрович - Гекзаметры


1 2 3 4 5 6 7 8 9

p;   сочный персик из полной корзины
   Брось-ка сюда мни скорей!
         Что сегодня скромны мы и чинны?
   Вдруг в меня персик летит.
         Началась тут одна из баталий,
   Коих Гомер, Фукидид
         и сам Цезарь наверно не знали.
   Сыплется персиков град, -
         половину едва ли мы съели.
   Знойно дышал тихий сад,
         и фонтана звенящие трели
   Вторили смеху. Жара,
         но под листьями веет прохлада.
   О, золотая пора
         сбора персиков и винограда!
   Благословим сельский труд,
         тень платана и трепетной туи.
   Если, трудясь, соберут
         с уст пурпурных любви поцелуи.
  
  
               XXV. НА РОДИНЕ
  
   Кончив томительный путь,
         на средине скитальческой жизни,
   Я бы хотел отдохнуть
         в дорогой мне и милой отчизне.
   Дом мой родной и семья,
         где вы, счастье сулившие прежде?
   Странником сумрачным я
         возвращаюсь к вам в пыльной одежде.
   Сердцу любезный предел!
         С чистой радостью, с чувством мне новым,
   Как бы уснуть я хотел
         под знакомым мне с юности кровом!..
   Вспомнив былые мечты,
         бросив моря простор темно-синий,
   Я насадил бы цветы, -
         много роз и душистых глициний.
   Как хорошо здесь в саду
         резать гроздья с лозы виноградной!
   Сельским занятьям, труду,
         после бури отдаться - отрада.
   В счастьи семейных забот
         не пугает и бедность нас даже.
   Сад даст обильный нам плод, -
         всех других он прекрасней и слаже.
   Все, что напрасно искал,
         я найду у родного порога.
   Скромен мой домик и мал,
         но в семье утешение Бога.
   Над колыбелью, где спит
         наш ребенок при кроткой лампаде.
   Бог нам в молитве открыт,
         и тихом вздохе, в сочувственном взгляде.
   Страх за больное дитя,
         у которого режутся зубки,
   Сердце томит не шутя...
         Что ж твои улыбаются губки?
   Верь мне, шалунья, с тобой
         мир нашел бы я в жизни домашней,
   Если б мне счастье судьбой
         было послано. Странник вчерашний,
   Я отдохнул бы у ног
         милой женщины, нежной супруги.
   Да, разделить бы я мог
         и заботы твои, и досуги.
   Был бы достаток у нас,
         а избыток мне вовсе не нужен.
   Вечер - для отдыха час.
         Мы простой приготовили б ужин.
   Сладко-румяный арбуз,
         кукурузы янтарные зерна
   Неприхотливый мой вкус
   утолили б, насытив проворно.
   Выпив вино не спеша,
         я тобой любовался б за чашей, -
   Как ты свежа, хороша
         рядом с няней, старушкою нашей.
   У очага пред огнем
         ты присела бы тихо с вязаньем.
   С милой подругой вдвоем
         я отдался б заветным мечтаньям.
   Вспомнил бы у очага
         мои странствия в прежние годы, -
   Чуждых морей берега,
         бури, битвы, труды и невзгоды.
  
  
  
             XXVII. ОАЗИС
  
   В зное, палящем холмы,
         зеленеют рамлийские рощи.
   Здесь преклоняют чалмы
         бедуин, загорелый и тощий,
   И египтянин-араб,
         с караваном блуждавший в пустыне.
   Сотней стволов баобаб
         поднялся здесь к могучей вершине,
   Плод созревает гранат,
         золотятся на солнце бананы
   И тиховеющий ряд
         зыбких пальм чуть колеблет султаны.
   В роскоши пышной своей
         расцвела здесь природа безмерно.
   Вот в дикой чаще ветвей
         притаилась пугливая серна,
   Змейка ползет меж цветов,
         где склонился пурпурный алоэ.
   Сам я молиться готов
         здесь Аллаху в тени и покое
   Мощных деревьев, как храм,
         подымающих древние своды.
   Вздох мой - хвала небесам,
         мой намаз - созерцанье природы.
   Слышу, как движется сок,
         протекая по жилам растений.
   Дышит в траве мотылек,
         и в цветке сладко дремлющий гений
   Тихо смеется сквозь сон, -
         джин Востока, малютка лукавый.
   Или ручья слышен звон.
         шепчут кактусы, листья и травы?
   Жизнью таинственной здесь
         преисполнился мир, расцветая.
   Раю подобный, он весь
         алькорана молитва святая.
   Мысль я читаю в очах
         легкой серны, мелькнувшей за чащей.
   Всюду, - в деревьях, в цветах
         и в струе водомета журчащей,
   В змейке, скользнувшей шурша,
         сердцу ясно и внятно для слуха
   Грезятся жизнь и душа.
         Все - творенье Великого Духа.
   Жив ли один человек?
         Есть дыханье у льва и верблюда.
   Мир да пребудет во век
         совершенством небесного чуда!
   Пальмы, звеня, поднялись
         до воздушных шатров небосвода.
   К Богу, в лазурную высь,
         просветленной восходит природа.
  
  
             XXVIII. ЭЛЬГУЛЬ
  
   Воздух был душен и нем,
         караван шел дорогой пустынной.
   И над землей, надо всем,
         что на ней, - над холмами, долиной,
   Яркие звезды зажглись,
         точно светочи Божьего чуда.
   И в лучезарную высь
         я смотрел, шаг замедлив верблюда.
   Тысячи минули лет,
         но все те же холмы Палестины,
   Небо все то же и свет
         звезд далеких в безмолвной пустыне.
   "Завтра подует хамсин,
         в очи странников ужасом вея, -
   Мне указал бедуин
         на светило в созвездье Персея: -
   Видишь, как ярок Эльгуль?
         Это демон буранов песчаных.
   Душу живую одну ль
         погубил он у нас в караванах?
   Есть он в пустыне, клянусь!
         Да покроет нас сила благая".
   Вскинул араб свой бурнус,
         словно в страхе, лицо закрывая.
   "Тот, кто Эльгуля злой взгляд
         близко встретит, - пред смертью, однажды,
   Соком румяных гранат
         не умерит в oaзисе жажды.
   Не отдохнет под шатром
         он в объятиях смуглой рабыни.
   Сердце иссушится в нем,
         истомят его вихри пустыни,
   Страсти и бури... Не раз
         он оплачет надежду, блуждая.
   Демона огненный глаз
         в нем убьет веру светлого рая.
   Демон величье и власть
         обещает, - народы и царства,
   Чтобы тем ниже упасть
         человеку от злобы коварства.
   Жаден Эльгуль, как шакал,
         нападающий в сумраке ночи.
   Взгляд его многим сверкал,
         и влекли их коварные очи.
   Кости погибших лежат,
         заметает их ветер песками...
   Страшен у демона взгляд,
         но Аллах всемогущий над нами!".
   Месяц поднялся, и мгла
         озарилась в пустынном просторе.
   Вот "искушенья скала"
         и печальное Мертвое море.
   Горы виднелись вдали
         и, сухого песка порожденье,
   Тени горбатые шли, -
         сны пустыни, верблюды, виденья.
  
  
               XXIX. В ПУСТЫНЕ
  
   В знойной пустыни мы шли,
         и верблюды цветным караваном
   Тяжко шагали в пыли
         по холмам и наметам песчаным.
   Душно в равнине немой,
         бесконечны пески Палестины.
   Черной змеею-чалмой
         смуглый лоб обвили бедуины.
   Веют бурнусы кругом.
         Но печальны пустыни пределы.
   И на пространстве нагом
         пыльных кактусов брошены стрелы.
   Странников бедных уста
         сушит жажда мучительно-злая.
   Даль золотая пуста, -
         только небо синеет, пылая.
   Вдруг сквозь лиловый туман,
         горизонта одевающий плоский.
   Видит в дали караван
         минареты, дворцы и киоски.
   Пышные пальмы цветут,
         и таят их зеленые своды
   Отдыха сладкий приют.
         Ярко блещут кристальные воды.
   Влага, плоды и цветы,
         все влечет точно властною песней:
   "Путник отважный, где ты?
         Поспешай, - нет долины прелестней.
   Мирный оазисе пустынь
         ты в скитанье томительном встретил.
   Путник, усталость покинь!
         Край волшебный прекрасен и светел!"
   Путник спешит на призыв,
         в небосклон лучезарный и синий,
   Жадные взгляды вперив...
         Но исчезло виденье пустыни.
   Кактус, бесплодны края,
         жжет пески опаляющий пламень.
   Вьется ехидна-змея
         и ползет, изгибаясь, на камене.
   Блещет изменчивый взгляд,
         лижет камни свистящее жало...
   Путник смятенный назад
         в караван свой вернулся устало.
   Что же? - раскинулся стан,
         и шатры бедуинов разбиты.
   Отдых нашел караван,
         где струился источник сокрытый.
   Так нас миражи зовут, -
         блеск богатства, величья и славы,
   Счастье же близкое тут,
         где ручей притаился лукавый.
   Он нашу жажду поит,
         хоть в песке отыскать его трудно.
   Жизни обманчивый вид
         обольщает мечтой безрассудной.
  
  
               XXX. КУМИРНЯ
  
   Там, где в горах голубых
         сонно льется река золотая,
   Лес заповедный затих
         над великой святыней Китая.
   Дремлет кумирня в тени,
         там шатер из деревьев зеленый,
   Там только боги одни
         и лазурью сияют колонны.
   В надписях платы кругом
         и дракон, подымаясь из праха,
   Вьется на камне нагом.
         По ступеням ползет черепаха, -
   Вечности символ. Везде
         изваянья из камня и бронзы.
   Здесь на своей череде
         служат "джису" китайские бонзы.
   В капище древний алтарь
         покрывал пепел, рыхлый и серый.
   Тут зажигались, как встарь,
         красный воск и светильники веры.
   Рядом "аршан" и "вачир"1
         и священные культа сосуды.
   Над алтарем был кумир
         неподвижно сидящего Будды.
   Бронзовый образ объят
         был покоем в безмолвии странном.
   Невыражающий взгляд
         вдаль вперялся, но пред истуканом
   Трепет почувствовал я.
         Мне казалось, что Будды ресницы,
   Век его тяжких края
         приподымутся, дрогнут зеницы,
   И из прозревших орбит,
         беспредельною бездной чернея,
   Небытие поглядит
         мудрым взором Великого Змея.
   Небытие - пустота -
         Неподвижно возвысился Будда.
   Мертвых очей слепота
         мне казалась таинственней чуда.
   Лотоса белый цветок
         колебался, открылась Нирвана.
   И, обращен на Восток,
         вспыхнул бронзовый лик истукана.
   Солнце вставало в горах,
         И в кумирне, как отзвук печали,
   Тронув забвенье и прах,
         стоны гонга с зарей прозвучали.
  
   ________________________
   1 Вачир и аршан - колокольчик и блюдо, священные
   принадлежности буддийского богослужения. Джиса -вечерняя служба.
  
  
              ФЕССАЛИЯ
   (Метаморфозы)
  
               XXI. ДАФНА
  
   На фессалийских полях,
         там, где тихие воды Пенея
   Влагой поят желтый прах,
         темный лавр расцветал, зеленея.
   Странников тенью храня,
         он разросся и полн аромата.
   "Путник, взгляни на меня! -
         шепчет лавр: - Был я Дафной когда-то.
   Дафны прекрасной душа
         в моих ветках грустит у потока,
   Юностью вечной дыша
         и томясь в тишине одиноко.
   Память о Дафне жива,
         что любима была Аполлоном,
   Но от любви божества
         скрылась в дереве вечно-зеленом.
   Страхом стыдливым полна, -
         настигал ее Феб златолукий,
   К матери Гее она
         простирала молящие руки.
   И превратились в листы
         ее темные кудри чудесно,
   Прелесть ее наготы
         вдруг оделась корою древесной.
   Руки простерлись в ветвях,
         лик исчез в смутной зелени чащи...
   Стыд ее, трепет и страх
         лавр таит, так пугливо шумящий.
   Скрылась она, но к волне
         не склоняйся: не лавр отраженный
   Виден в речной глубине.
         Там купает свой стан обнаженный
   Дафна прекрасная, там
         ее образ в воде сохранился.
   Горе тому, кто к цветам
         и волне тихоструйной склонился!
   Здесь отдохни и спеши
         прочь отсюда, где в листьях растении
   Слышится трепет души
         и живет в камне скованный гений.
   О, не дивись чудесам! -
         край волшебства исполнен загадок...
   Внемлет земля небесам,
         шепот лавров задумчив и сладок.
   От фессалийских полей,
         где леса говорят и потоки,
   К милой отчизне своей
         возвратись, чужеземец далекий.
   Если ж ты властен прервать
         сон природы в дремоте неясной, -
   Лавр станет Дафной опять,
         станет Дафной счастливой, прекрасной.
   Видишь, как слезы текут
         по древесной коре пред тобою?
   Дафна скрывается тут,
         тронься Дафны печальной мольбою!
  
  
               XXXII. ДАФНИС
  
   Дафнис-пастух изменил
         нимфе леса, Наиде влюбленной.
   Был ей пленительно-мил
         его образ, в ручье отраженный.
   Ей полюбился венок
         на кудрях и свирели напевы...
   Хлою он песней увлек,
         он богиню покинул для девы.
   Молит она из волны,
         просите ласки, объятий и встречи, -
   Горьких упреков полны
         ее тихо журчащие речи:
   "Каменным сердце твое
         стало, Дафнис, изменник прекрасный!
   Камень пронзит ли копье
         или слезы Наиды несчастной?"
   Дафнис смеется в ответ:
         "Потерял я в горах свое стадо.
   Милых ягнят моих нет,
         а любви позабытой не надо.
   В даль фессалийских полей
         я уйду от коварной Наиды!".
   "Стой, подожди, пожалей!" -
         молит нимфа и, мстя за обиды,
   Ревности жгучей полна,
         в пастуха мечет брызги потока...
   Дафниса в камень она
         превратила волшебством жестоко.
   Стал неподвижен пастух,
         у ручья он склонился утесом.
   К страстным мольбам ее глух,
         глух к слезам и спадающим росам.
   Солнце палит его грудь,
         но лишь только с лобзанием жгучим,
   Хочет Наида прильнуть, -
         сердце бьется в утесе горючем.
   Смолкла пастушья свирель,
         но в долинах, окутанных мглою.
   Слышится звонкая трель...
         Или эхо звучит над скалою?
   Дафнис из камня встает,
         и скала безответно-немая
   Вновь говорит и поет, -
         плачет нимфа, напевам внимая.
   Месяц взошел за горой
         и блестит на далекой вершине,
   В рощу вечерней порой
         не воротится Дафнис к богине.
  
  
             ХХХШ. ЧАША СВЯТОСЛАВА
   Былина
  
   Дремлет, качаясь, ковыль,
         но не спится в степи Святославу.
   Старая ль вспомнилась быль
         или новую ищет он славу?
   Тихо раскинулся стан
         у Днепра по прибрежным курганам.
   Отдых короткий был дан
         пылким князем усталым славянам.
   Глаз он всю ночь не смыкал,
         смотрит жадно на дальние воды.
   Старый Свенельд и Сфенкал, -
         у костра с ним его воеводы.
   Месяц взошел и во мгле
         озарилося Черное море.
   Сердцем к Болгарской земле
         князь стремится. На вольном просторе
   Льется Дунай его там.
 &nbs

Другие авторы
  • Чаев Николай Александрович
  • Остолопов Николай Федорович
  • Слонимский Леонид Захарович
  • Дашкевич Николай Павлович
  • Одоевский Александр Иванович
  • Вересаев Викентий Викентьевич
  • Никитенко Александр Васильевич
  • Хомяков Алексей Степанович
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич
  • Дранмор Фердинанд
  • Другие произведения
  • Журовский Феофилакт - Слава Российская
  • Толстой Лев Николаевич - Том 23, Произведения 1879-1884, Полное собрание сочинений
  • Джакометти Паоло - Паоло Джакометти: биографическая справка
  • Тургенев Александр Иванович - (Переписка А. И. Тургенева и Я. Н. Толстого)
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Чумазый братец черта
  • Хвольсон Анна Борисовна - Краткая библиография прижизненных изданий
  • Ключевский Василий Осипович - Подушная подать и отмена холопства в России
  • Чарская Лидия Алексеевна - Смелая жизнь
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В кривом зеркале
  • Краснов Петр Николаевич - Ненависть
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 244 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа