Главная » Книги

Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Сирота

Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Сирота


1 2 3 4 5

   Вильгельм Кюхельбекер. Сирота
  
   Оригинал здесь: "Друзья и Партнеры".
  
  
  
   СИРОТА
  
  
  
  А. С. Пушкину
  
   1
  
   Из тишины уединенья
   Туда несется мой привет,
   Туда, в обитель наслажденья,
   Под кров, где ты, не раб сует,
   Любовь и мир и вдохновенья
   Из жизни черпаешь, поэт, -
   Там ты на якоре, и бури
   Уж не мрачат твоей лазури.
  
  
  
  2
  
   За друга и мои мольбы
   Горе парили к пресвятому -
   И внял отец, господь судьбы:
   Будь слава промыслу благому!
   Из грозной, тягостной борьбы
   С венком ты вышел... Что и грому
   Греметь отныне? был свиреп;
   Но ты под рев его окреп.
  
  
  
  3
  
   Тот, на кого я уповаю,
   Меня услышит. - Дан ты в честь,
   В утеху дан родному краю;
   Подругу-ангела обресть
   Умел ты, - и, подобно раю,
   Отныне дням поэта цвесть.
   Расторг ты козни вероломства,-
   Итак - вперед, и в слух потомства
  
  
  
  4
  
   Пролейся в песнях вековых!
   Талант, любимцу небом данный,
   В унылой ночи недр земных
   Да не сокроется. - Избранный!
   Пример и вождь певцов младых!
   В эфир свободный и пространный
   Полет тебе ли не знаком? -
   Вперед же доблестным орлом!
  
  
  
  5
  
   А я? - надеждою одною
   На мощь и силу друга смел,
   Страшусь стремиться за тобою;
   Не светлый выпал мне удел, -
   Но, брат, и я храним судьбою,
   Вотще я трепетал и млел;
   Целебна чаша испытанья,
   Восторга не зальют страданья.
  
  
  
  6
  
   Еще не вовсе я погас,
   Не вовсе песни мне постыли,
   И арфу я беру подчас,
   Из гроба вызываю были,
   И тело им дает мой глас;
   Мечты меня не позабыли, -
   Но не огонь мой малый дар,
   Он под золою тихий жар.
  
  
   7
  
   Что нужды? - Жар сей благодатен:
   Я им питаем и живим;
   И дружбе будет же приятен
   Смиренный цвет, рожденный им!
   Пусть будет голос мой невнятен
   Сердцам, с рождения глухим!
   Не посвящаю песни свету,
   Но сердцу друга, но поэту.
  
   Вы знаете, любезные друзья,
   Владею шапкой-невидимкой я:
   На край моей безмолвной колыбели
   Однажды возле лиры и свирели
   Младенцу мне в гостинец положил
   Ту шапку ангел песней - Исфраил.
   Подарком дивным поделюся с вами:
   Пойдемте! - Окруженный деревами,
   Вы видите ли скромный и простой,
   Красивый домик? - Пыли городской,
   И духоты, и суеты, и зноя
   Нет в околотке: здесь приют покоя,
   Прибежище отрадной тишины,
   Предместье; здесь, с полями сближены,
   В соседстве царства матери Природы,
   Живут счастливцы! - Месяцы и годы
   Текут для них без тех незапных бурь,
   Которые так часто тьмят лазурь
   Там, где дворцы вздымаются до неба.
   Так, - горе есть и здесь; но лишь бы хлеба
   Довольно было, лишь бы ремесло
   Без остановки, без помехи шло, -
   Жилец предместья весел и доволен.
   Он не бывает честолюбьем болен;
   Священ ему прапрадедов закон;
   Коварства и пронырств не знает он,
   Не терпит новизны, не любит шуму;
   Повинности спокойно вносит в думу
   И, будни посвятив благим трудам,
   Надев кафтан получше, в божий храм,
   С благоговейной ясною душою,
   По дням воскресным ходит всей семьею.
  
   Здесь всех знатнее старый протопоп;
   По нем аптекарь Яков Карлыч Оп,
   Почтенный муж, осанистый и важный.
   Богат: над всем кварталом двухэтажный,
   Украшенный сияющим орлом,
   Возносится его надменный дом
   Над всеми возвышается челом,
   Огромный ростом, сам аптекарь тучный.
   Но петь его потребен голос звучный,
   А в лавреаты не гожуся я
   Не лучше ль познакомить вас, друзья,
   С владетелем смиренного жилья,
   Перед которым мы сначала стали?
   Минувшие страданья и печали,
   Блаженство настоящее его
   Вам расскажу я... впрочем, для чего?
   У вас же шапка! так покройтесь ею,
   Войдите... Поручиться вам не смею,
   Но примете и вы участье в том,
   Быть может, что там, сидя вечерком
   С своей хозяюшкой за самоваром,
   Ей повествует с непритворным жаром
   Без пышных слов и вычур наш герой
   По крайней мере вижу, как слезой
   Глаза ее лазоревые блещут,
   Как вздохом перси верные трепещут,
   И с мужа взоров не сведет она.
   Вы скажете: "Не мудрено: жена!" -
   Положим; все ж послушайте. А прежде
   Узнать нельзя ли по его одежде,
   Или по обращению с женой,
   Или по утвари, - кто наш герой?
   Софа, в углу комод, а над софой
   Не ты ль гордишься рамкой золотою,
   Не ты ль летишь на ухарском коне,
   В косматой бурке, в боевом огне,
   Летишь и сыплешь на врагов перуны,
   Поэт-наездник, ты, кому и струны
   Волшебные и меткий гром войны
   Равно любезны и равно даны?
   С тобою рядом, ужас сопостатов,
   Наш чудо-богатырь, бесстрашный Платов.
   Потом для пользы боле, чем красы,
   Простой работы стенные часы;
   Над полкой с книгами против портретов
   Кинжал и шашка с парой пистолетов;
   Прибавьте образ девы пресвятой
   И стол и стулья. - "Кто же он?" - "Постой!
   Чубук черешневый, халат бухарский,
   Оружье, феска, генерал гусарский
   И атаман казачий... Об заклад..."
   Кто спорит? я догадке вашей рад:
   Да! он в наряде стройном и красивом
   Еще недавно на коне ретивом
   Пред грозным взводом храбрых усачей
   Скакал, но, видно, суженой своей
   Не обскакал: в отставке. - До сих пор
   Введение; теперь же разговор,
   Который бы остался вечной тайной,
   Но мужа и жену за чашкой чайной
   Подслушаем. Спасибо! шапка нам
   Сослужит службу... Тише! по местам!
  
  
  
  
  
  
   РАЗГОВОР ПЕРВЫЙ
  
  
  
  М у ж
  
   Не знал я без тебя прямого счастья,
   Однако от трудов и от ненастья,
   От хлопот нашей жизни кочевой
   Не унывал: без страха мчался в бой;
   В манеж же, в караул и на ученье
   Ходил без ропота на провиденье
   И всеми был любим. - Короче, мне
   (Тебя еще не встретил) и во сне
   Желанье благ иных не приходило.
   Итак, давно уже мое светило
   Без облак катится. Но был же рок
   Когда-то, Саша! и ко мне жесток:
   Любезных мне забвение и холод,
   Печаль и рабство, стыд и боль, и голод,
   И бешенство бессилья, и тоска
   О днях минувших, лучших - в новичка
   На поприще земного испытанья,
   В ребенка, друг мой, пролили страданья
   Такие, от которых наконец,
   Когда бы не помог мне сам творец,
   Когда бы видимой не спас десницей
   Безумца, - я бы стал самоубийцей.
  
  
  
  С а ш а
  
   Меня приводишь в ужас... бог с тобой!
   С твоей ли было твердою душой...
  
  
  
  М у ж
  
   Я был тогда ребенком, друг любезный,
   Лет девяти. - Суровый, но полезный,
   Судьбою данный мальчику урок
   Был мне, быть может, в самом деле впрок.
   Но расскажу без предисловий дальных
   Тебе я повесть этих дней печальных,
   А впрочем, благотворных. Только мне
   Сперва недурно о моей родне
   Упомянуть немногими словами.
   С рубцом над бровью и двумя крестами,
   Сухой, высокий, бледный мой отец
   Был, говорят, когда-то молодец,
   Суворовский, старинный, храбрый воин.
   Но, ранами в здоровии расстроен,
   Дожив в походах славных до седин,
   Он вышел, взяв полковнический чин,
   В такую должность, где и средь покоя
   Усердье престарелого героя
   Могло еще служить родной стране.
   В Ж<итомире> (как это слово мне
   И ныне сладостно и ныне свято!
   Там тело старика землей приято,
   Там некогда старик любил меня,
   Он там женился: позднего огня
   Не избежал и напоследок власти
   Всесильной, целый год таимой страсти
   Был должен уступить: "Жених-то сед, -
   Так рассуждал расчетливый мой дед,-
   Да бодр еще, а главное полковник".
   Его согласье получил любовник,
   И невзирая на различье лет,
   И матушка не отвечала "нет".
   Но мил же Десдемоне был Отелло?
  
  
  
  С а ш а
  
   Итак, любезный, сбыточное дело...
  
  
  
   М у ж
  
   Увидим, Саша. Стали под венец
   Она в шестнадцать, в шестьдесят - отец.
   Вот я родился. Время шло, и вскоре
   И я уже в его унылом взоре
   Любовь ко мне - и горесть мог читать.
   "Дитя мое, да будет благодать
   И милость божия всегда с тобою!" -
   Так, над моей склоняся головою,
   Шептал нередко добрый мой старик;
   И в сердце, в душу голос мне проник,
   С которым он слова благословенья
   Произносил; тот голос и в сраженья,
   И в бури жизни провожал меня.
   Однажды (помню) он, почти стеня,
   Прибавил: "Тяжело, Егор, с тобою
   Расстаться! без меня ты сиротою
   Останешься. Жаль мне тебя; но мать
   Обязан ты любить и почитать". -
   Младенец, я не понимал причины
   Живой, страдающей его кручины,
   Да знаю, что слезами залился.
  
  
  
  С а ш а
  
   А матушка?
  
  
  
  М у ж
  
  
  
  И на нее нельзя
   Пенять мне: и она порой мне ласки
   Оказывала, выхваляла глазки,
   Расчесывала локоны сынка;
   Случалось даже, купит мне конька,
   Ружье, картинку, саблю жестяную.
   Ее, прекрасную и молодую,
   Веселую, любил сердечно я.
   Но только редко маменька моя
   Решалась с нами оставаться дома:
   Была со всеми в городе знакома,
   У ней в поветах было тьма родни,
   Вот почему отец и я одни
   Не час, не день, а целые недели
   В тоске, случалось, без нее сидели.
  
  
   С а ш а
  
   Души в ней не было.
  
  
  
  М у ж
  
  
  
   Не говори:
   Не полночи подругой быть зари;
   Не может быть товарищем мороза
   Зефирами лелеянная роза...
   Признаться, сам старик был виноват.
   Однако же клонилось на закат
   В туманах скорби дней его светило:
   Н вот его бессилье победило,
   И уж ему навряд ли встать с одра.
   А матушку какая-то сестра
   Двоюродная (правда, что некстати)
   Почти насильно от его кровати
   Отторгла и в деревню увезла.
   Когда ж назад их осень привела,
   Тогда нашла беспечная супруга
   Свободного от горя и недуга,
   Забот и жизни - мужа своего.
   Дворецкий, бывший денщиком его,
   Дрожащею от дряхлости рукою
   Закрыл ему глаза; один со мною
   Почтил слезами барина Андрей...
   Но нет! домой приехав из гостей
   И батюшку увидев без дыханья,
   На тело с воплем громкого рыданья
   И матушка поверглась. Друг, - не зла,
   А только легкомысленна была
   Сердечная: да будет мир и с нею!
   Я жизнию тебе ручаться смею,
   Что, непритворной горести полна,
   Тужила по покойнике она.
  
  
   С а ш а
  
   Охотно верю; люди близоруки:
   Сопутникам наносят часто муки,
   Нередко желчью упояют их;
   Но голос тружеников вдруг затих:
   Они спаслись под землю от терзанья
   И, в очередь свою, полны страданья,
   Раскаянья бесплодного полны
   Мучители. - Тяжелый долг вины
   Неискупимой искупить любовью,
   Уже ненужной,- счастьем, плачем, кровью
   Желали бы; да опоздал платеж;
   А совесть вопиет и на правеж
   Зовет и все зовет, не умолкая;
   Не вняли ей, а вот сама глухая,
   И ей невнятен бесполезный стон.
  
  
  
  М у ж
  
   Ты, Саша, мой домашний Масильон.
   Но продолжаю. О своей печали
   Скажу, что наши родственники стали
   Твердить мне: "Всем нам должно умирать;
   Ну, полно хныкать! убиваешь мать
   Такою безрассудною тоскою".
   Их я пугался; да мне всей душою
   Хотелось кинуться в объятья к ней
   И вместе выплакаться; от людей,
   От ней я между тем свое страданье
   Скрывать был должен, словно злодеянье.
   Один - меня не мучил мой Андрей:
   От наших рассудительных друзей
   В каморочку под крышею к Андрею
   Бегу, бывало, и к нему на шею,
   Рыдая, брошусь. Он меня возьмет,
   Посадит на колена, мне утрет
   Цветным платком глазенки, лоб малютки
   Сквозь слезы перекрестит. Прибаутки,
   Пословицы его хотя просты,
   А были вдохновеньем доброты,
   Душевной теплоты плодом отрадным;
   И мне ль забыть, с каким участьем жадным
   Я слушал усача, когда он мне
   Повествовал о русской старине,
   Когда мне исчислял свои походы?
   Я с ним в былые уносился годы:
   С Суворовым и батюшкой и с ним
   Сражал врагов и был неустрашим.
   Разбиты все: французы, турки, шведы...
   Как часто после радостной победы,
   Утешенный, я погружался в сон!
   Тут на руках снесет, бывало, он
   И бережно меня с крыльца крутого,
   Так, чтоб отнюдь дитяти дорогого
   Не разбудить, меня уложит сам
   И на чердак воротится к мышам
   И к одиноким, пасмурным мечтаньям.
   Но, друг, предался я воспоминаньям,
   А повесть главную забыл совсем.
  
   Он продолжать хотел, но между тем
   Раздался с громким кашлем голос звучный,-
   И Яков Карлыч, наш знакомец тучный,
   С любезной дочкою ввалился в дверь.
   Здесь, братцы, делать нечего теперь:
   В осаде держит нашего героя
   Почтенный Оп и нам уже покоя
   Не даст сегодня; Саше за визит
   Он отплатить пришел и просидит
   До полночи; газеты мы услышим,
   Политику... Нет, лучше мы подышим,
   Тихонько пробираяся домой,
   Под вольной твердью, покровенной тьмой,
   Прохладой сладостной и животворной!
   Лазурь подернута завесой черной;
   Но стройный, молчаливый сонм светил
   Из-за нее окрестность осребрил;
   Глядят на нас бесчисленные очи
   Таинственной и необъятной ночи;
   Меж искрами, которым нет числа,
   Сияет, величава и светла,
   Лампада божия, луна златая;
   Вблизи, вдали, приветливо мерцая
   И словно с звездами вступая в спор, -
   Иные звезды... Сколько дум неясных!
   Сдается мне, язык огней безгласных
   Я слушаю; тот шепчет: "Бури нет
   Здесь, где трепещет мой отрадный свет,
   Здесь радость, и любовь, и мир душевный";
   Другой: "Мой блеск и тусклый и плачевный
   Больного озаряет скорбный одр";
   А третий: Здесь, трудолюбив и бодр,
   Питомец мудрости, любимец славы
   Читает блага вечные уставы
   И созерцает образ красоты,
   Витающей там выше суеты".
   Все под навесом мирового свода
   Кругом умолкло: стихнул шум народа,
   И шум дерев, и шум уснувших вод;
   Лишь инде запоздалый пешеход
   (По твоему, Жуковский, выраженью)
   Идет, своей сопутствуемый тенью.
  
   В такую ночь ужель не вспомню я
   Вас, братья, юности моей друзья.
   Плетнев! внимая песням музы нашей,
   Твои пенаты нас за полной чашей
   Любили видеть... Были ночи те
   Подобны этой: в общей темноте,
   Немой, глубокой, от тебя, приятель,
   Как часто я, неопытный мечтатель,
   По улицам, давно уснувшим, брел...
   А дух мой там ширялся, как орел,
   За оными блестящими мирами,
   Летал за нерожденными летами
   И силился сорвать завесу с них...
   Но тщетно; радостей и снов моих
   Судьба жалела: свяли б от дыханья
   Тлетворного, убийственного знанья,
   Как от сеймума бархат вешних трав.
   Увы! унылый жребий свой узнав,
   Я не сберег бы тишины сердечной,
   Уже не мог бы и тогда, беспечный,
   Играть с суровой жизнью. Будь хвала
   Тебе, благая! в мрак ты облекла
   Грядущее; посол твой - заблужденье
   И мне же уделило наслажденье;
   Пусть срок блаженства краток был и мал,
   Но все ж и я в Аркадии живал.
  
  
  
  
  
  
  
   РАЗГОВОР ВТОРОЙ
  
   Сегодня обойдемся без введенья...
   Прекрасный сын живого вображенья,
   Мой Ариель! ковер твой самолет
   В два мига нас в предместье унесет...
   Вот мы уселись; обнялись руками,
   Взвилися; а народ кипит под нами
   И нас не замечает средь хлопот;
   Иной и взглянет мельком, но и тот
   Не удивится, искренно жалея
   Изрезанной бумаги, скажет: "Змея
   Опять пускают чьи-то шалуны";
   И мимо. - Между тем, привезены
   В повозке чудной к самому порогу
   Гусара нашего, мы понемногу
   Спускаемся, спустились. Вот и в дом
   Уже прокрались, как вчера, тайком,
   И вот же насладимся на досуге
   Тем, что насмешливый супруг супруге
   Об их вчерашнем госте говорит:
  
  
  
  М у ж
  
   Сказать, что Яков Карлыч наш сердит;
   Немилосердно бедных турок губит,
   В самом Стамбуле режет их и рубит,
   Пардона не дает им. - Право, жаль,
   Что тяжело ему подняться в даль,
   Что богатырь он слишком полновесный;
   А то бы...
  
  
  
  С а ш а
  
  
   Добрый человек и честный...
  
  
  
  М у ж
  
   Кто спорит? - да и тактик он чудесный,
   Политик редкий!
  
  
  
  С а ш а
  
  
  
   Друг ты мой, Егор!
   Послушай: если б отложил ты вздор
   И досказал мне начатую повесть!..
  
  
  
  М у ж
  
   Спасибо: вспомнила! Признаться, совесть
   Тихонько шепчет мне, что и домой
   Я, повести рассказчик и герой,
   Затем единственно пришел поране;
   Но только думал я в почтенном сане
   И эпика и витязя: "Пускай
   Сперва меня попросят!" - Впрочем, знай,
   Был несколько похож я на поэта,
   Который, автор нового сонета,
   Войдет в собранье, детищем тягчим,
   Вот сел с улыбкой... (Примечай за ним!)
   Вдруг будто невзначай словцо уронит:
   "Был занят я..." О модах речь; он клонит,
   Но хитро, неприметно, разговор
   К словесности, - виляет до тех пор,
   Пока не спросишь: "Есть ли, друг сердечный,
   У вас новинка?" - Что же? тут, беспечный,
   Рассеянный, он пробормочет: "Нет;
   А ежели б и было, - так, сонет
   Или баллада, - пустяки, безделки!..
   В них надлежащей нет еще отделки, -
   Один эскиз, набросанный слегка.
   Однако ж!" - И злодейская рука
   Уже в кармане шарит.
  
  
  
  С а ш а
  
  
  
  
  Эпизоды,
   Мой друг, и даже лучшие, - уроды,
   Когда некстати.
  
  
  
  М у ж
  
  
  
   Воздержусь от них.
   С приютом дней младенческих моих
   В своем рассказе я расстанусь вскоре:
   Из пристани мой челн отвалит в море,
   Из родины помчуся в град Петра.
   "В кадетский корпус молодцу пора!"-
   Так, на меня преравнодушно глядя,
   Однажды объявил какой-то дядя,
   Который прежде в дом наш не езжал.
   "Помилуйте! ребенок слишком мал!" -
   Сказала матушка, меня лаская.
   Но вот прошла неделя и другая, -
   И уступила матушка родне:
   И вдруг дорогу объявили мне.
   Самой ей ехать было невозможно:
   Как тайну ни хранили осторожно,
   Проговорился кто-то из людей,
   И я узнал, что маменьке моей
   Земляк-помещик предлагает руку,
   Что потому она и на разлуку
   Со мной решилась. Горько плакал я,
   Скорбела детская душа моя
   Недетской скорбью. Я молчал, но взоры
   Ребенка выражали же уко

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 381 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа