Главная » Книги

Бальмонт Константин Дмитриевич - Шота Руставели. Витязь в барсовой шкуре

Бальмонт Константин Дмитриевич - Шота Руставели. Витязь в барсовой шкуре


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

   Шота Руставели

Витязь в барсовой шкуре

  

   Источник: "Витязь в барсовой шкуре": "Мерани", пр. Руставели, 42; Тбилиси; 1989
   Оригинал здесь: Библиотека "Альдебаран".
  
  

Узнать несколько стихов Руставели, значит полюбить его.

Кто полюбит, тот захочет достичь или хотя бы приблизиться.

Так было и со мной.

К. Бальмонт

  
  
  
  

Витязь в барсовой шкуре

  

Четырестрочия вступительные

  
  
   Он, что создал свод небесный, он, что властию чудесной
   Людям дух дал бестелесный, - этот мир нам дал в удел.
   Мы владеем беспредельным, многоразным, в разном цельным.
   Каждый царь наш, в лике дельном, лик его средь царских дел.
  
   Бог, создавший мир однажды. От тебя здесь облик каждый.
   Дай мне жить любовной жаждой, ей упиться глубоко.
   Дай мне, страстным устремленьем, вплоть до смерти жить томленьем,
   Бремя сердца, с светлым пеньем, в мир иной снести легко.
  
   Льва, что знает меч блестящий, щит и копий свист летящий,
   Ту, чьи волосы - как чащи, чьи уста - рубин, Тамар, -
   Этот лес кудрей агатный, и рубин тот ароматный,
   Я хвалою многократной вознесу в сияньи чар.
  
   Не вседневными хвалами, я кровавыми слезами,
   Как молитвой в светлом храме, восхвалю в стихах ее.
   Янтарем пишу я черным, тростником черчу узорным.
   Кто к хвалам прильнет повторным, в сердце примет он копье.
  
   В том веление царицы, чтоб воспеть ее ресницы,
   Нежность губ, очей зарницы и зубов жемчужный ряд.
   Милый облик чернобровой. Наковальнею свинцовой
   Камень твердый и суровый руки меткие дробят.
  
   О, теперь слова мне нужны. Да пребудут в связи дружной.
   Да звенит напев жемчужный. Встретит помощь Тариэль.
   Мысль о нем - в словах заветных, вспоминательно-приветных.
   Трех героев звездосветных воспоет моя свирель.
  
   Сядьте вы, что с колыбели тех же судеб волю зрели.
   Вот запел я, Руставели, в сердце мне вошло копье.
   До сих пор был сказки связной тихий звук однообразный,
   А теперь - размер алмазный, песня, слушайте ее.
  
   Тот, кто любит, кто влюбленный, должен быть весь озаренный,
   Юный, быстрый, умудренный, должен зорко видеть сон,
   Быть победным над врагами, знать, что выразить словами,
   Тешить мысль как мотыльками, - если ж нет, не любит он.
  
   О, любить! Любовь есть тайна, свет, что льнет необычайно.
   Неразгаданно, бескрайно светит свет того огня.
   Не простое лишь хотенье, это - дымно, это - тленье.
   Здесь есть тонкость различенья, - услыхав, пойми Меня.
  
   Кто упорен в чувстве жданном, он пребудет постоянным,
   Неизменным, необманным, гнет разлуки примет он.
   Примет гнев он, если надо, будет грусть ему отрада.
   Тот, кто знал лишь сладость взгляда, ласки лишь, - не любит он.
  
   Кто, горя сердечной кровью, льнул с тоскою к изголовью,
   Назовет ли он любовью эту легкую игру.
   Льнуть к одной, сменять другою, это я зову игрою.
   Если ж я люблю душою, - целый мир скорбей беру.
  
   Только в том любовь достойна, что, любя, тревожно, знойно,
   Пряча боль, проходит стройно, уходя в безлюдье, в сон,
   Лишь с собой забыться смеет, бьется, плачет, пламенеет,
   И царей он не робеет, но любви - робеет он.
  
   Связан пламенным законом, как в лесу идя зеленом,
   Не предаст нескромным стоном имя милой для стыда.
   И, бежа разоблаченья, примет с радостью мученья,
   Все для милой, хоть сожженье, в том восторг, а не беда.
  
   Кто тому поверить может, что любимой имя вложит
   В пересуды? Он тревожит - и ее, и с ней себя.
   Раз ославишь, нет в том славы, лишь дыхание отравы.
   Тот, кто сердцем нелукавый, бережет любовь, любя.
  
   Той, чей голос - звон свирели, нить свивая из кудели,
   Песнь сложил я, Руставели, умирая от любви.
   Мой недуг - неизлечимый. Разве только от любимой
   Свет придет неугасимый, - или, Смерть, к себе зови.
  
   Сказку персов, их намеки, влил в грузинские я строки.
   Ценный жемчуг был в потоке. Красота глубин тиха.
   Но во имя той прекрасной, перед кем я в пытке страстной,
   Я жемчужин отсвет ясный сжал оправою стиха.
  
   Взор, увидев свет однажды, преисполнен вечной жажды
   С милой быть в минуте каждой. Я безумен. Я погас.
   Тело все опять - горенье. Кто поможет? Только пенье.
   Троекратное хваленье- той, в которой все - алмаз.
  
   Что судьба нам присудила, нам должно быть это мило.
   Неизменно, чтоб ни было, любим мы родимый край.
   У работника - работа, у бойца - война забота.
   Если ж любишь, так без счета верь любви, и в ней сгорай.
  
   Петь напев четырестрочно, это - мудрость. Знанье - точно.
   Кто от бога, - полномочно он поет, перегорев.
   В малословьи много скажет. Дух свой с слушателем свяжет.
   Мысль всегда певца уважит. В мире властвует напев.
  
   Как легко бежит свободный конь породы благородной,
   Как мячом игрок природный попадает метко в цель,
   Так поэт в поэме сложной ход направит бестревожный,
   Ткани будто невозможной четко выпрядет кудель.
  
   Вдохновенный - в самом трудном светит светом изумрудным,
   Грянув словом многогудным, оправдает крепкий стих.
   Слово Грузии могуче. Если сердце в ком певуче,
   Блеск родится в темной туче, в лете молний вырезных.
  
   Кто когда-то сложит где-то две-три строчки, песня спета,
   Все же - пламенем поэта он еще не проблеснул.
   Две-три песни,он слагатель, но, когда такой даятель
   Мнит, что вправду он создатель, он упрямый только мул.
  
   И потом, кто знает пенье, кто поймет стихотворенье,
   Но не ведает пронзенья, сердце жгущих, острых слов,
   Тот еще охотник малый, и в ловитвах небывалый,
   Он с стрелою запоздалой к крупной дичи не готов.
  
   И еще. Забавных песен в пирный час напев чудесен.
   Круг сомкнётся, весел, тесен. Эти песни тешат нас.
   Верно спетые при этом. Но лишь тот отмечен светом,
   Назовется тот поэтом, долгий кто пропел рассказ.
  
   Знает счет поэт усилью. Песен дар не бросит пылью.
   И всему он изобилью быть велит усладой - ей,
   Той, кого зовет любовью, перед кем блеснет он новью,
   Кто, его владея кровью, петь ему велит звучней.
  
   Только ей - его горенья. Пусть же слышит той хваленья,
   В ком нашел я прославленье, в ком удел блестящий мой.
   Хоть жестока, как пантера, в ней вся жизнь моя и вера,
   Это имя в ток размера я поздней внесу с хвалой.
  
   О любви пою верховной - неземной и безгреховной.
   Стих об этом полнословный трудно спеть, бегут слова.
   Та Любовь от доли тесной душу мчит в простор небесный.
   Свет сверкает в ней безвестный, здесь лишь видимый едва.
  
   Говорить об этом трудно. Даже мудрым многочудна
   Та Любовь. И здесь не скудно, - многощедро, - пой и пой.
   Все сказать о ней нет власти. Лишь скажу: земные страсти
   Подражают ей отчасти, зажигая отблеск свой.
  
   По-арабски кто влюбленный, тот безумный. Точно сонный,
   Видит он невоплощенной уводящую мечту.
   Тем желанна близость бога. Но пространна та дорога.
   Эти прямо, от порога, досягают красоту.
  
   Я дивлюсь, зачем, бесправно, то, что тайна, делать явно.
   Мысль людская своенравна. Для чего любовь - стыдить?
   Всякий срок здесь - слишком рано. День придет, не тронь тумана.
   О, любовь - сплошная рана. Рану - нужно ль бередить?
  
   Если тот, кто любит, плачет, это только то и значит,
   Что в себе он жало прячет. Любишь, - знай же тишину.
   И среди людей, средь шума, об одной пусть будет дума.
   Но красиво, не угрюмо, скрытно, все люби одну.
  
  
  
  

1. Сказ о Ростэване, царе арабском

  
   Был в Арабии певучей царь от бога, царь могучий,
   Рати сильного - как тучи, вознесенный Ростэван.
   Многим витязям бессменный знак и образ несравненный,
   Птицезоркий, в зыби пенной все увидит сквозь туман.
  
   Был красивым он и в слове. Дочь имел, дитя любови:
   Солнце - очи, ночи - брови, вся - звезда среди светил.
   Петь о деве пышнокудрой может разве только мудрый,
   Облик девы чернокудрой многих вмиг поработил.
  
   Кто на это солнце глянет, вдруг ее рабом он станет,
   Сердце, душу, ум заманит та, чье имя Тинатин.
   Да навек пребудет славным, средь столетий полноправным,
   Это имя, солнцеравным, будет имя - властелин.
  
   Царь, когда красы царевны в возраст влились полнопевный,
   Созвал знатных и, безгневный, посадил вокруг себя.
   Молвил: "Вот предмет совета. Роза знает время цвета.
   Отцвела, - нет больше лета, - сохнет, венчик свой дробя.
  
   Солнце всходит и садится. Село, смотрим, тьма дымится.
   Ночь безлунная клубится. День исчерпан мой сполна.
   Потускнела позолота. Старость - груз. Нет горше гнета.
   Вот умру - одна забота. И дорога всем - одна.
  
   Где же свет, что тьму просветит? Пусть ваш разум мне ответит.
   Пусть венец чело отметит светлой дочери моей".
   Все ответили, вздыхая: "Речь твоя зачем такая?
   Роза, даже отцветая, всех душистей и светлей.
  
   И ущербный месяц ясен. Луч звезды вполне прекрасен, -
   Спор звезды с луной напрасен. Так, о, царь, не говори.
   От тебя и злое слово - всем нам крепкая основа.
   Лик же солнца золотого, дочь твоя, светлей зари.
  
   Дай ей царство, дай царенье. Быть женой ей назначенье.
   Но от бога смысл правленья ей указан с вышины.
   Отлучался ты когда-то, - и сияла без заката.
   Уж когда в пещере львята, - львица, лев вполне равны".
  
   Автандил вождя был сыном. Он в изяществе едином
   Кипарисом по долинам между стройными блистал.
   Как хрусталь был знаменитый, звездной шествовал орбитой,
   С Тинатин мечтою слитый, без нее он увядал.
  
   Как цветок среди тумана, страсть была в нем скрытой раной.
   Роза страсти, вновь румяна стала, чуть предстал пред ней.
   О, любовь есть истязанье. Тот, кто любит, весь - терзанье.
   Все ж он жаждет приказанья углем стать среди огней.
  
   В час как деве безгреховной царь велел, беспрекословный,
   Власти дар приять верховный, веселился Автандил:
   "Тинатин - как блеск запястья. Ей пристойно полновластье.
   Видеть солнце, - это счастье, лик ее - источник сил".
  
   Царь, как мрак дробя алмазом, повелел своим приказом:
   "Да пребудет царским глазом, царской волей Тинатин.
   Приходите все арабы. В похвалах не будьте слабы.
   Здесь - сверканье, и когда бы ночь была, она - рубин".
  
   Все арабы приходили. Знатных блеск умножен в силе.
   Видит крепость в Автандиле многотысячность бойцов.
   Весь порядок воинств явлен. И когда был трон поставлен,
   Всем народом он прославлен: "Свет его превыше слов".
  
   Тинатин, лицом сияя, воле царской послушая,
   Вся горела, золотая, и венец он возложил,
   Скипетр дал он чернобровой, дал ей царские покровы,
   И она звездою новой воссияла средь светил.
  
   Царь ушел, воздав почтенье. Вознеслись благословенья.
   Были молвлены хваленья. Звон кимвалов с звуком труб.
   Новый царь с лицом царицы был как в тучке лик денницы -
   Цвета ворона - ресницы, пурпур зорь - изгибы губ.
  
   Мнится ей, что недостойна трон отца занять, и стройно
   Стан склоняет, беспокойно слезы льет, как дождь в саду.
   И отец, увещевая, молвит: "Чадо - жизнь двойная.
   Мне равна ты, дочь родная. Я в огне, и я в бреду.
  
   Ты не плачь, как цвет в долине. Царь Арабии ты ныне.
   Горный замок на вершине. Будь же зоркой и цари.
   День ко всем выходит алым. Так и ты будь доброй к малым.
   Кто наклонится к усталым, тот умножит алтари.
  
   Будь открытой милосердью. Будь как бы щедротной твердью.
   Знай, что доброму усердью подчиняются сердца.
   Свяжет вольных - свет во взоре. Будь такою же, как море, -
   Реки скрыв в своем просторе, влагу жертвуй без конца.
  
   Расточая вдвое, втрое, расцветешь ты как алоэ,
   Это древо вековое, чье в Эдеме бытие.
   Щедрость - власть, как власть закала. Где измена? Прочь бежала.
   Что ты спрячешь, то пропало. Что ты отдал, то твое".
  
   Дева слушает с вниманьем те слова, что дышут знаньем,
   Всем отцовским увещаньям у нее привет один.
   Царь и пьет, и веселится. Нет причин ему затмиться.
   Солнцу хочется сравниться в блеске с светлой Тинатин.
  
   За своим дворецким старым шлет, чтоб шел он с пышным даром,
   Чтоб в даяньи щедро - яром истребил сполна казну.
   "Все неси. Всего мне мало". И без меры раздавала.
   Не гадала, не считала. "Никого не обману".
  
   Все дары, что знала с детства, собирала с малолетства,
   Все блестящее наследство в день единый раздала.
   Ей отцовская наука - достоверная порука.
   Как стрела летит из лука, так поспешною была.
  
   "Всех мулов, ослов ведите". Повелела пышной свите:
   "Дорогих коней явите". Топот, ржанье, кони тут.
   Блещет шелк. Толпой солдаты, царской милостью богаты,
   Веселятся, как пираты, как разбойники берут.
  
   Точно турок в горных срывах бьют, - и нет числа счастливых.
   Рой арабских пышногривых легконогих мчат коней.
   Разметалась, отдавая, словно буря снеговая: -
   Стар ли, дева ли младая, были все богаты в ней.
  
   День прошел. Был пир веселый. Пили, ели, точно пчелы.
   На цветах. Один, тяжелой думой царь был омрачен.
   С наклоненной головою он сидел перед толпою.
   Шепот шумной шел волною: "Отчего печален он?"
  
   Крася ликом пир медовый, властный в бой вести суровый,
   И как лев скакнуть готовый, солнцеликий Автандил
   Был с Согратом знатным рядом, и его проворным взглядом
   "Почему так чужд отрадам царь?" он быстро вопросил.
  
   "Верно, мысль пришла какая, неприветная и злая", -
   Отвечал Сограт, вздыхая: "Горя - нет, и весел - час".
   Автандил сказал: "Так спросим. Слово шуточное бросим.
   Мы без пользы тяжесть носим. Почему стыдит он нас?"
  
   Автандил с Согратом встали, кубки полные им дали,
   И веселые упали на колени пред царем.
   Говорит Сограт шутливый: "Царь, ты точно день дождливый,
   Нет улыбки, нет красивой на немом лице твоем".
  
   И добавил он лукаво: "Впрочем, сердце в скорби право:
   Дочь твоя - она забава, все богатства роздала.
   Не давай ей пышной части, и, лишивши царской власти,
   Упасешься от напасти и уволишься от зла".
  
   Усмехнулся царь. Такого ожидать не мог он слова.
   На советчика скупого все же глянул он светло.
   "Я ценю твое раченье. И достоин ты хваленья.
   Но скупое попеченье никогда ко мне не шло.
  
   Нет, не в том моя забота. Старость близится, дремота.
   И остаться не охота без достойного бойца.
   Дней увяло все цветенье, и не передал уменья
   Быть бойцом без посрамленья никому я до конца.
  
   Это правда, дочь имею, холил дочь, обласкан ею.
   Все ж я сына не лелею. Не дал бог. И нет уж сил.
   Кто здесь луком отличится? Или в мяч со мной сразится?
   Автандил едва сравнится, ибо я его учил".
  
   Гордый, юный, весь - стремленье, слушал эти восхваленья.
   И с улыбкою смиренья затаил он торжество.
   Как улыбка та пристала к лику юного, где ало
   Рот горел, - как снег блистала белизна зубов его.
  
   Царь спросил: "Чего смеешься? И чего ты робко жмешься?
   Ну, зачем не отзовешься? Или я тебе смешон?"
   Юный молвил: "Разрешенье дай сказать мне, в оскорбленье
   Не вменяя дерзновенье. Да не буду осужден".
  
   Царь ответил: "Молви слово. Не приму его сурово.
   Скрепа клятвы - святость крова, имя светлой Тинатин".
   Автандил сказал: "Так смело молвлю: хвастаться не дело,
   Но моя б стрела поспела в цель верней, о, властелин.
  
   Под твоими я ногами прах. Но, меряясь стрелами,
   Буду первый, - пред полками эту клятву я даю.
   Кто со мной в стрельбе сравнится? Ты сказал. Тут что ж судиться.
   Может этот спор решиться лишь с мячом, с стрелой, в бою".
  
   Царь сказал: "Не будем вздорить, на словах не стану спорить.
   Дайте лук. Чье имя вторить будут после, так решим.
   Пред свидетелями в поле будем мы на вольной воле,
   Там о нашей молвят доле: кто ловчей, победа с ним".
  
   Автандил повиновался. И на том их спор прервался.
   Каждый весел был, смеялся. Чуждым был им взгляд косой.
   Был заклад меж них скрепленный: тот, кто будет побежденный,
   С головою обнаженной, три он дня ходи такой.
  
   И двенадцать слуг примерных царь призвал для этих верных
   Состязаний беспримерных, чтоб давали стрелы им.
   "Пусть двенадцать их за мною за любой следят стрелою.
   Шермадин один с тобою, хоть один, он несравним".
  
   Ловчим молвил: "По равнинам, как гроза стадам звериным,
   Соберитесь, и единым обоймите их кольцом.
   Пусть помогут вам солдаты". Пир окончен, пир богатый.
   Были вина, ароматы, и веселье за столом.
  
   Автандил, чуть солнце встало, был одет уж в цвет коралла,
   Лик рубина и кристалла в золотом горел огне.
   Под покровом златовейным, весь он был цветком лилейным.
   Так явился чудодейным он на белом скакуне.
  
   Царь разубран знаменито. Весь народ кругом как свита.
   Поле воинством покрыто. Всяк охоту видеть рад.
   Многоокая облава. Смех, и шутки, и забава.
   На кого-то глянет слава? Будут биться об заклад.
  
   Царь велит готовить стрелы, чтоб во все послать пределы.
   Счет велит им делать смелый, всех ударов верный счет.
   И рабов двенадцать верных ждет тех выстрелов примерных.
   Будут стрелы в козах, в сернах. Отовсюду дичь идет.
  
   Без числа стада, как тени. Быстроногие олени.
   Скачут козы в белой пене. Мчатся дикие ослы.
   Чудо видеть - и какое! Бег напрасен, - бьют их двое.
   Тетиве не спать в покое, многократен свист стрелы.
  
   Топчут конские подковы пыль. Покров встает суровый.
   Солнце скрыл. А в жертве новой, просвистав, дрожит стрела.
   Кровь течет по шерсти белой. Новый свист, несутся стрелы,
   Дрогнет зверь и, онемелый, рухнет, - сразу жизнь ушла.
  
   Если ж кто стрелой лишь ранен, прочь бежит, но бег обманен,
   Нет исхода, неустанен этот ток разящих стрел.
   И не зеленью, не новью, все поля покрылись кровью,
   Бог, исполненный любовью, в небе гневом возгорел.
  
   Кто смотрел на Автандила, как рука его стремила
   Ход стрелы, как верно била, как к нему кругом все шло,
   Видя зрелище такое, сердце словом тешил вдвое:
   "Он прекрасен, как алоэ, что в Эдеме возросло".
  
   Минул день, зверям печальный. Смерян бег равнины дальной.
   На краю поток хрустальный об утес волну дробил.
   В темной чаще звери скрылись. Кони там бы не пробились.
   Отдыхали, веселились Ростэван и Автандил.
  
   Нет предела их утехам. И один сказал со смехом:
   "Метче я!". Другой же эхом: "Метче я!" - сказал в ответ.
   И зовут двенадцать верных. "Чьих же больше стрел примерных?
   Счет чтоб был из достоверных. Правда - сплошь, а лести - нет".
  
   Отвечают: "Затемненья правде нет, и, без смягченья,
   Ты не выдержишь сравненья, царь, тебе враждебен счет.
   Хоть убей нас, нет нам дела, но тебе мы скажем смело:
   Где его стрела летела, зверь ни шагу там вперед.
  
   Всех две тысячи убили. Двадцать лишку в Автандиле
   Смерть нашли. В той меткой силе промах луку незнаком.
   Как наметит, так уж строго - зверю кончена дорога.
   А твоих собрали много стрел, рассыпанных кругом".
  
   Царь смеется, смех кристален. Злою мыслью не ужален,
   Он ничуть не опечален. "Что ж, победа не моя".
   За приемного он сына рад, в том счастье, не кручина.
   Любит сердце - что едино, любит роза соловья.
  
   Миг вкушая настоящий, вот сидят они у чащи.
   Как колосьев строй шуршащий, смотрит воинов толпа.
   Возле них двенадцать смелых, ни пред чем не оробелых.
   Видно, как в лесных пределах вьется водная тропа.
  
  
  
  

2. Сказ о том, как царь арабский увидел витязя, одетого в барсову шкуру

  
   На опушке, над потоком, в тоскованьи одиноком,
   Странный витязь был, в глубоком размышленьи над рекой.
   За поводья вороного он коня держал, и снова
   Слезы лились из немого сердца, сжатого тоской.
  
   Как небесными звездами, все сияло жемчугами,
   Млели нежными огнями и доспехи и седло.
   Был как лев он, но стекали слезы, полные печали,
   По щекам, где розы вяли, а не искрились светло.
  
   Был в кафтан одет он бурый, сверху ж барсовою шкурой,
   И сидел он так, понурый, в шапке барсовой склонясь.
   Толстый хлыст в руке был зримым. Так сидел он нелюдимым.
   Точно был окутан дымом, весь - волшебный, весь - томясь.
  
   Раб идет к нему с вопросом от царя, но пред утесом
   Вид тех слез, подобных росам, точно стать ему велел.
   Пред такою силой горя замолчи, или не споря,
   Плачь, как плачет в пропасть моря дождь, узнавши свой предел.
  
   Раб в великом был смущеньи, трепетаньи и сомненьи,
   И смотрел он в удивленьи на печального бойца.
   "Царь велит прийти", - сказал он наконец, вздыхал и ждал он.
   Витязь нем, и не слыхал он, не поднимет вверх лица.
  
   С наклоненным книзу ликом, весь в забвении великом,
   Не внимал окружным крикам, изливал с слезами кровь.
   Длил он странные рыданья, трепетал в огне сгоранья,
   Нет терзаньям окончанья, слезы льются вновь и вновь.
  
   Свеян ум его куда-то. Мысль его свинцом объята.
   Раб идет путем возврата, не добившись ничего,
   Снова царское посланье повторял, но нет вниманья,
   Никакого нет вещанья розоцветных губ его.
  
   Раб вернулся без ответа: "На мои слова привета
   Он был глух. Мой взор от света солнца яркого погас.
   Я жалел его невольно. Сердце билось больно-больно.
   Вижу, ждать уже довольно, протомился целый час".
  
   Царь дивился. Дивованье перешло в негодованье.
   Изрекает приказанье он двенадцати рабам:
   "Вы оружие берите, всей толпой к нему идите
   И скорее приведите мне того, кто медлит там".
  
   Исполняя приказанье, вот рабы идут. Шуршанье
   Слышно ног, звенит бряцанье их доспехов. Витязь встал,
   Весь в слезах еще. Но взором вскинул. Видит, тесным хором,
   Люди с воинским убором. Вскрикнув: "Горе!" замолчал.
  
   Вытер он глаза руками, укрепил колчан с стрелами,
   Меч с блестящими ножнами. Вот на быстром он коне.
   Что ему - рабы, их слово? Направляет вороного
   Прочь куда-то, никакого им ответа, - он во сне.
  
   Тут, его схватить желая, вмиг - к нему толпа живая,
   Вот рука, и вот другая устремилась. Смерть им в том
   Одного он о другого раздробил, рукою снова
   Чуть махнул, убил, иного до груди рассек хлыстом.
  
   Пали трупы вправо, влево. Царь кипит, исполнен гнева.
   Он кричит рабам, но сева Смерти - жатва собрана.
   Юный даже и не глянет на того, кого он ранит.
   Кто домчится, мертвым станет, участь всем пред ним одна.
  
   Царь разгневан, горячится, на коня скорей садится.
   С Автандилом вместе мчится, чтоб надменного настичь.
   Но, как в искристом тумане, как на сказочном Мерани,
   Не принявши с ними брани, он сокрылся, кличь не кличь.
  
   Увидав, что царь в погоне, что за ним несутся кони,

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 391 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа