Главная » Книги

Рылеев Кондратий Федорович - Войнаровский

Рылеев Кондратий Федорович - Войнаровский


1 2 3 4 5

  
  
  Кондратий Федорович Рылеев
  
  
  
   Войнаровский
  
  
  
  
  Поэма --------------------------------------
  Русская романтическая поэма.
  М., Правда, 1985
  OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru --------------------------------------
  
  
  
  
  
   ...Nessun maggior dolore
  
  
  
  
  
   Che ricordarsi del tempo felice
  
  
  
  
  
   Nella miseria...
  
  
  
  
  
  
  
  
   Dante {*}
  (* Нет большего горя, чем вспоминать о счастливом времени в несчастье... Данте (ит.).}
  
  
  
   А. А. Бестужеву
  
  
   Как странник грустный, одинокий,
  
  
   В степях Аравии пустой,
  
  
   Из края в край с тоской глубокой
  
  
   Бродил я в мире сиротой.
  
  
   Уж к людям холод ненавистный
  
  
   Приметно в душу проникал,
  
  
   И я в безумии дерзал
  
  
   Не верить дружбе бескорыстной.
  
  
   Незапно ты явился мне:
  
  
   Повязка с глаз моих упала;
  
  
   Я разуверился вполне,
  
  
   И вновь в небесной вышине
  
  
   Звезда надежды засияла.
  
  
   Прими ж плоды трудов моих,
  
  
   Плоды беспечного досуга;
  
  
   Я знаю, друг, ты примешь их
  
  
   Со всей заботливостью друга.
  
  
   Как Аполлонов строгий сын,
  
  
   Ты не увидишь в них искусства:
  
  
   Зато найдешь живые чувства, -
  
  
   Я не Поэт, а Гражданин.
  
  
  
  ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗЕПЫ
  Мазепа принадлежит к числу замечательнейших лиц в российской истории XVIII столетия. Место рождения и первые годы его жизни покрыты мраком неизвестности. Достоверно только, что он провел молодость свою при варшавском дворе, находился пажем у короля Иоанна Казимира и там образовался среди отборного польского юношества. Несчастные обстоятельства, до сих пор еще не объясненные, заставили его бежать из Польши. История представляет нам его в первый раз в 1674 году главным советником Дорошенки, который, под покровительством Польши, правил землями, лежавшими по правой стороне Днепра. Московский двор решился присоединить в то время сии страны к своей державе. Мазепа, попавшись в плен при самом начале войны с Дорошенком, советами против бывшего своего начальника много способствовал успеху сего предприятия и остался в службе у Самойловича, гетмана малороссийской Украины. Самойлович, заметив в нем хитрый ум и пронырство, увлеченный его красноречием, употреблял его в переговорах с царем Феодором Алексеевичем, с крымским ханом и с поляками. В Москве Мазепа вошел в связи с первыми боярами царского двора и после неудачного похода любимца Сосрии князя Василья Васильевича Голицына в Крым в 1687 году, чтоб отклонить ответственность от сего вельможи, он приписал неуспех сей войны благодетелю своему Самойловичу; отправил о сем донос к царям Иоанну и Петру и в награду за сей поступок был, по проискам Голицына, возведен в звание гетмана обеих Украин.
  Между тем война с крымцами не уставала: поход 1688 года был еще неудачнее прошлогоднего; здесь в то время произошла перемена в правлении. Владычество Софии и ее любимца кончилось, и власть перешла в руки Петра. Мазепа, опасаясь разделить несчастную участь с вельможею, которому он обязан был своим возвышением, решился объявить себя на стороне юного государя, обвинил Голицына в лихоимстве и остался гетманом.
  Утвержденный в сем достоинстве, Мазепа всячески старался снискать благоволение российского монарха. Он участвовал в азовском походе; во время путешествия Петра по чужим краям счастливо воевал с крымцами и один из первых советовал разорвать мир с шведами. В словах и поступках он казался самым ревностным поборником выгод России, изъявлял совершенное покорство воле Петра, предупреждал его желания, и в 1701 году, когда буджацкие и белгородские татары просили его о принятии их в покровительство, согласно с древними обычаями Козаков, "прежние козацкие обыкновения миновались, - отвечал он депутатам, - гетманы ничего не делают без повеления государя". В письмах к царю Мазепа говорил про себя, что он один и что все окружающие его недоброжелательствуют России; просил, чтоб доставили ему случай показать свою верность, позволив участвовать в войне против шведов, и в 1704 году, после похода в Галицию, жаловался, что король Август держал его в бездействии, не дал ему способов к оказанию важных услуг русскому царю. Петр, плененный его умом, познаниями и довольный его службою, благоволил к гетману особенным образом. Он имел к нему неограниченную доверенность, осыпал его милостями, сообщал ему самые важные тайны, слушал его советов. Случалось ли, что недовольные, жалуясь на гетмана, обвиняли его в измене, государь велел отсылать их в Малороссию и судить как ябедников, осмелившихся поносить достойного повелителя Козаков. Еще в конце 1705 года Мазепа писал к Головкину: "Никогда не отторгнусь от службы премилостивейшего моего государя". В начале 1706 года был он уже изменник.
  Несколько раз уже Станислав Лещинский подсылал к Мазепе поверенных своих с пышными обещаниями и убеждениями преклониться на его сторону, но последний отсылал всегда сии предложения Петру. Замыслив измену, повелитель Малороссии почувствовал необходимость притворства. Ненавидя россиян в душе, он вдруг начал обходиться с ними самым приветливым образом; в письмах своих к государю уверял он более чем когда-нибудь в своей преданности, а между тем потаенными средствами раздувал между козаками неудовольствие против России. Под предлогом, что козаки ропщут на тягости, понесенные ими в прошлогодних походах и в крепостных работах, он распустил войско, вывел из крепостей гарнизоны и стал укреплять Батурин; сам Мазепа притворился больным, слег в постель, окружил себя докторами, не вставал с одра по нескольку дней сряду, не мог ни ходить, ни стоять, и в то время, как все полагали его близким ко гробу, он приводил в действие свои намерения: переписывался с Карлом XII и Лещинским, вел по ночам переговоры с присланным от Станислава иезуитом Зеленским о том, на каких основаниях сдать Малороссию полякам, и отправлял тайных агентов к запорожцам с разглашениями, что Петр намерен истребить Сечу и чтоб они готовились к сопротивлению. Гетман еще более начал притворяться по вступлении Карла в Россию. В 1708 году болезнь его усилилась. Тайные пересылки с шведским королем и письма к Петру сделались чаще. Карла умолял он о скорейшем прибытии в Малороссию и избавлении его от ига русских, и в то же время писал к графу Гавриле Ивановичу Головкину, что никакие прелести не могут отторгнуть его от высокодержавной руки царя русского и поколебать недвижимой его верности. Между тем шведы были разбиты при Добром и Лесном, и Карл обратился в Украину. Петр повелел гетману следовать к Киеву и с той стороны напасть на неприятельский обоз; но Мазепа не двигался из Борзны; притворные страдания его час от часу усиливались; 22 октября 1708 г. писал он еще к графу Головкину, что он не может ворочаться без пособия своих слуг, более 10 дней не употребляет пищи, лишен сна и, готовясь умереть, уже соборовался маслом, а 29, явившись в Горках с 5000 Козаков, положил к стопам Карла XII булаву и бунчук, в знак подданства и верности.
  Что побудило Мазепу к измене? Ненависть ли его к русским, полученная им еще в детстве, во время его пребывания при польском дворе? Любовная ли связь с одною из родственниц Станислава Легцинского, которая принудила его перейти на сторону сего короля? Или, как некоторые полагают, любовь к отечеству, внушившая ему неуместное опасение, что Малороссия, оставшись под владычеством русского царя, лишится прав своих? Но в современных актах ее не вижу в поступке гетмана Малороссии сего возвышенного чувства, предполагающего отвержение от личных выгод и пожертвование собою пользе сограждан. Мазепа в универсалах и письмах своих к козакам клялся самыми священными именами, что действует для их блага; но в тайном договоре с Станиславом отдавал Польше Малороссию и Смоленск с тем, чтоб его признали владетельным князем полоцким и витебским. Низкое, мелочное честолюбие привело его к измене. Благо козаков служило ему средством к умножению числа своих соумышленников и предлогом для сокрытия своего вероломства, и мог ли он, воспитанный в чужбине, уже два раза опятнавший себя предательством двигаться благородным чувством любви к родине?
  Генеральный судья Василий Кочубей был давно уже в несогласии с Мазепою. Ненависть его к гетману усилилась с 1704 года, после того как сей последний, во зло употребляя власть свою, обольстил дочь Кочубея и, смеясь над жалобами родителей, продолжал с нею виновную связь. Кочубей поклялся отомстить Мазепе; узнав о преступных его замыслах, может быть, движимый усердием к царю, решился открыть их Петру. Согласившись с полтавским полковником Искрою, они отправили донос свой в Москву, а вскоре потом и сами туда явились; но двадцатилетняя верность Мазепы и шестьдесят четыре года жизни отдаляли от него всякое подозрение. Петр, приписывая поступок Кочубея и Искры личной ненависти на гетмана, велел отослать их в Малороссию, где сии несчастные, показав под пыткою, что их показания ложны, были казнены 14 июля 1708 года в Борщаговке, в 8 милях от Белой Церкви.
  
  
  
  
  
  
  
  
  А. Корнилович
  
  
   ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВОЙНАРОВСКОГО
  Андрей Войнаровский был сын родной сестры Мазепы, но об его отце и детстве нет никаких верных сведений. Знаем только, что бездетный гетман, провидя в племяннике своем дарования, объявил его своим наследником и послал учиться в Германию наукам и языкам иностранным. Объехав Европу, он возвратился домой, обогатив разум познанием людей и вещей. В 1705 году Войнаровский послан был на службу царскую. Мазепа поручил его тогда особому покровительству графа Головкина; а в 1707 году мы уже встречаем его атаманом пятитысячного отряда, посланного Мазепою под Люблин в усиление Меншикова, откуда и возвратился он осенью того же года. Участник тайных замыслов своего дяди, Войнаровский в решительную минуту впадения Карла XII в Украину отправился к Меншикову, чтобы извинить медленность гетмана и заслонить его поведение. Но Меншиков уже был разочарован: сомнения об измене Мазепы превращались в вероятия, и вероятия склонились к достоверности - рассказы Войнаровского остались втуне. Видя, что каждый час умножается опасность его положения, не принося никакой пользы его стороне, он тайно отъехал к войску. Мазепа еще притворствовал: показал вид, будто разгневался на племянника, и, чтобы удалить от себя тягостного нажидателя, - полковника Протасова, упросил его исходатайствовать лично у Меншикова прощение Войнаровскому за то, что тот уехал не простясь. Протасов дался в обман и оставил гетмана, казалось, - умирающего. Явная измена Мазепы и прилучение части козацкого войска к Карлу XII последовали за сим немедленно, и от сих пор судьба Войнаровского была нераздельна с судьбою сего славного изменника и венценосного рыцаря, который не раз посылал его из Бендер к хану крымскому и турецкому двору, чтобы восстановить их противу России. Станислав Лещинский нарек Войнаровского коронным воеводою Царства Польского, а Карл дал ему чин полковника шведских войск и по смерти Мазепы назначил гетманом обеих сторон Днепра. Однако ж Войнаровский потерял блестящую и верную надежду быть гетманом всей Малороссии, ибо намерение дяди и желание его друзей призывали его в преемники сего достоинства, отклонил от себя безземельное гетманство, на которое осудили его одни беглецы, и даже откупился от оного, придав Орлику 3000 червонных к имени гетмана и заплатив кошевому 200 червонцев за склонение Козаков на сей выбор. Наследовав после дяди знатное количество денег и драгоценных каменьев, Войнаровский приехал из Турции и стал очень роскошно жить в Вене, в Бреславле и Гамбурге. Его образованность и богатство ввели его в самый блестящий круг дворов германских, и его ловкость, любезность доставили ему знакомство (кажется, весьма двусмысленное) с славною графинею Кенигсмарк, любовницею противника его, короля Августа, матерью графа Морица де Сакс. Между тем как счастие ласкало так Войнаровского забавами и дарами, судьба готовила для него свои перуны. Намереваясь отправиться в Швецию для получения с Карла занятых им у Мазепы 240 000 талеров, он приехал в 1716 году в Гамбург, где и был схвачен на улице магистратом по требованию российского резидента Беттахера. Однако ж, вследствие протестации венского двора, по правам неутралитета, отправление его из Гамбурга длилось долго, и лишь собственная решимость Войнаровского отдаться милости Петра I предала его во власть русских. Он представился государю в день именин императрицы, и ее заступление спасло его от казни. Войнаровский был сослан со всем семейством в Якутск, где и кончил жизнь свою, но когда и как, неизвестно. Миллер, в бытность свою в Сибири в 1736 и 1737 годах, видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение.
  Такова была жизнь Войнаровского, и нрав его виден в делах. Он был отважен, ибо Мазепа не вверил бы ему многочисленного отряда людей независимых, у коих одни личные достоинства могли скреплять власть; красноречив, что доказывают поручения от Карла XII и Мазепы; решителен и неуклончив, как это видно из размолвки его с Меншиковым; наконец, ловок и обходителен, ибо тщеславие не нарекло бы его в Вене графом {В Вене называли его графом. (Прим. Рылеева.)}, если бы любезный дикарь сей не имел тонкости светской; одним словом, Войнаровский принадлежал к числу тех немногих людей; которых Великий Петр почтил именем опасных врагов. Без сомнения, Войнаровский, одаренный сильным характером, которому случай дал развернуться в такую славную эпоху, принадлежит к числу любопытнейших лиц прошлого века - лиц, равно присвоенных истории и поэзии, ибо превратность судьбы его предупредила все вымыслы романтика.
  
  
  
  
  
  
  
  
   А. Бестужев
  
  
  
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  
  
   В стране метелей и снегов,
  
  
   На берегу широкой Лены,
  
  
   Чернеет длинный ряд домов
  
  
   И юрт {1*} бревенчатые стены.
  
  
   Кругом сосновый частокол
  
  
   Поднялся из снегов глубоких,
  
  
   И с гордостью на дикий дол
  
  
   Глядят верхи церквей высоких;
  
  
   Вдали шумит дремучий бор,
  
  
   Белеют снежные равнины,
  
  
   И тянутся кремнистых гор
  
  
   Разнообразные вершины...
  {* Цифры в поэме отсылают к примечаниям, приложенным Рылеевым к первой части поэмы (см. стр. 145. - Ред.)}
  
  
   Всегда сурова и дика
  
  
   Сих стран угрюмая природа;
  
  
   Ревет сердитая река,
  
  
   Бушует часто непогода,
  
  
   И часто мрачны облака...
  
  
   Никто страны сей безотрадной,
  
  
   Обширной узников тюрьмы,
  
  
   Не посетит, боясь зимы
  
  
   И продолжительной и хладной.
  
  
   Однообразно дни ведет
  
  
   Якутска житель одичалый;
  
  
   Лишь раз иль дважды в круглый год,
  
  
   С толпой преступников усталой,
  
  
   Дружина воинов придет;
  
  
   Иль за якутскими мехами,
  
  
   Из ближних и далеких стран,
  
  
   Приходит с русскими купцами
  
  
   В забытый город караван.
  
  
   На миг в то время оживится
  
  
   Якутск унылый и глухой;
  
  
   Все зашумит, засуетится,
  
  
   Народы разные толпой:
  
  
   Якут и юкагир пустынный,
  
  
   Неся богатый свой ясак {2},
  
  
   Лесной тунгуз и с пикой длинной
  
  
   Сибирский строевой козак.
  
  
   Тогда зима на миг единый
  
  
   От мест угрюмых отлетит,
  
  
   Безмолвный лес заговорит,
  
  
   И чрез зеленые долины
  
  
   По камням Лена зашумит.
  
  
   Так посещает в подземелье
  
  
   Почти убитого тоской
  
  
   Страдальца-узника порой
  
  
   Души минутное веселье
  
  
   Так в душу мрачную влетит
  
  
   Подчас спокойствие ошибкой
  
  
   И принужденною улыбкой
  
  
   Чело злодея прояснит...
  
  
   Но кто украдкою из дому
  
  
   В тумане раннею порой
  
  
   Идет по берегу крутому
  
  
   С винтовкой длинной за спиной;
  
  
   В полукафтанье, в шапке черной
  
  
   И перетянут кушаком,
  
  
   Как стран Днепра козак проворный
  
  
   В своем наряде боевом?
  
  
   Взор беспокойный и угрюмый,
  
  
   В чертах суровость и тоска,
  
  
   И на челе его слегка
  
  
   Тревожные рисует думы
  
  
   Судьбы враждующей рука.
  
  
   Вот к западу простер он руки;
  
  
   В глазах вдруг пламень засверкал,
  
  
   И с видом нестерпимой муки,
  
  
   В волненье сильном он сказал:
  
  
   "О край родной! Поля родные!
  
  
   Мне вас уж боле не видать;
  
  
   Вас, гробы праотцев святые,
  
  
   Изгнаннику не обнимать.
  
  
   Горит напрасно пламень пылкий,
  
  
   Я не могу полезным быть:
  
  
   Средь дальней и позорной ссылки
  
  
   Мне суждено в тоске изныть.
  
  
   О край родной! Поля родные!
  
  
   Мне вас уж боле не видать;
  
  
   Вас, гробы праотцев святые,
  
  
   Изгнаннику не обнимать".
  
  
   Сказал; пошел по косогору;
  
  
   Едва приметною тропой
  
  
   Поворотил к сырому бору
  
  
   И вот исчез в глуши лесной.
  
  
   Кто ссыльный сей, никто не знает;
  
  
   Давно в страну изгнанья он,
  
  
   Молва народная вещает,
  
  
   В кибитке крытой привезен.
  
  
   Улыбки не видать приветной
  
  
   На незнакомце никогда,
  
  
   И поседели уж приметно
  
  
   Его и ус и борода.
  
  
   Он не варнак; смотри: не видно
  
  
   Печати роковой на нем,
  
  
   Для человечества постыдной,
  
  
   В чело вклейменной палачом.
  
  
   Но вид его суровей вдвое,
  
  
   Чем дикий вид чела с клеймом;
  
  
   Покоен он - но так в покое
  
  
   Байкал {4} пред бурей мрачным днем,
  
  
   Как в час глухой и мрачной ночи,
  
  
   Когда за тучей месяц спит,
  
  
   Могильный огонек горит, -
  
  
   Так незнакомца блещут очи.
  
  
   Всегда дичится и молчит,
  
  
   Один, как отчужденный, бродит,
  
  
   Ни с кем знакомства не заводит,
  
  
   На всех сурово он глядит...
  
  
   В стране той хладной и дубравной
  
  
   В то время жил наш Миллер {5} славный:
  
  
   В укромном домике, в тиши,
  
  
   Работал для веков в глуши,
  
  
   С судьбой боролся своенравной
  
  
   И жажду утолял души.
  
  
   Из родины своей далекой
  
  
   В сей край пустынный завлечен
  
  
   К познаньям страстию высокой,
  
  
   Здесь наблюдал природу он.
  
  
   В часы суровой непогоды
  
  
   Любил рассказы стариков
  
  
   Про Ермака и Козаков,
  
  
   Про их отважные походы
  
  
   По царству хлада и снегов.
  
  
   Как часто, вышедши из дому,
  
  
   Бродил по целым он часам
  
  
   По океану снеговому
  
  
   Или по дебрям и горам.
  
  
   Следил, как солнце, яркий пламень
  
  
   Разлив по тверди голубой,
  
  
   На миг за Кангалацкий камень
  
  
   Уходит летнею порой.
  
  
   Все для пришельца было ново:
  
  
   Природы дикой красота,
  
  
   Климат жестокий и суровый
  
  
   И диких нравов простота.
  
  
   Однажды он в мороз трескучий,
  
  
   Оленя гнав с сибирским псом,
  
  
   Вбежал на лыжах в лес дремучий-
  
  
   И мрак и тишина кругом!
  
  
   Повсюду сосны вековые
  
  
   Иль кедры в инее седом;
  
  
   Сплелися ветви их густые
  
  
   Непроницаемым шатром.
  
  
   Не видно из лесу дороги...
  
  
   Чрез хворост, кочки и снега
  
  
   Олень несется быстроногий,
  
  
   Закинув на спину рога,
  
  
   Вдали меж; соснами мелькает.
  
  
   Летит!.. Вдруг выстрел!.. Быстрый бег
  
  
   Олень внезапно прерывает...
  
  
   Вот зашатался - и на снег
  
  
   Окровавленный упадает.
  
  
   Смущенный Миллер робкий взор
  
  
   Туда, где пал олень, бросает,
  
  
   Сквозь чащу, ветви, дичь и бор,
  
  
   И зрит: к оленю подбегает
  
  
   С винтовкой длинною в руке,
  
  
   Окутанный дохою {6} черной
  
  
   И в длинношерстном чебаке {7},
  
  
   Охотник ловкий и проворный...
  
  
   То ссыльный был. Угрюмый взгляд,
  
  
   Вооруженье и наряд
  
  
   И незнакомца вид унылый -
  
  
   Все душу странника страшило.
  
  
   Но, трепеща в глуши лесной
  
  
   Блуждать один, путей не зная,
  
  
   Преодолел он ужас свой
  
  
   И быстрой полетел стрелой,
  
  
   Бег к незнакомцу направляя.
  
  
   "Кто б ни был ты, - он так сказал, -
  
  
   Будь мне вожатым, ради бога;
  
  
   Гнав зверя, я с тропы сбежал
  
  
   И в глушь нечаянно попал;
  
  
   Скажи, где на Якутск дорога?"
  
  
   - "Она осталась за тобой,
  
  
   За час отсюда, в ближнем доле;
  
  
   Кругом всё дичь и лес густой,
  
  
   И вряд ли до ночи глухой
  
  
   Успеешь выбраться ты в поле;
  
  
   Уже вечерняя пора...
  
  
   Но мы вблизи заимки {8} скудной:
  
  
   Пойдем - там в юрте до утра
  
  
   Ты отдохнешь с охоты трудной".
  
  
   Они пошли. Все глуше лес,
  
  
   Все реже виден свод небес...
  
  
   Погасло дневное светило;
  
  
   Настала ночь... Вот месяц всплыл,
  
  
   И одинокий и унылый,
  
  
   Дремучий лес осеребрил
  
  
   И юрту путникам открыл.
  
  
   Пришли - и ссыльный, торопливо
  
  
   Вошед в угрюмый свой приют,

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 366 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа