Главная » Книги

Гиляровский Владимир Алексеевич - Москва и москвичи, Страница 6

Гиляровский Владимир Алексеевич - Москва и москвичи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

яжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; "банкетная телятина"; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами; "пополамные растегаи" из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на "вторничные" обеды в Купеческом клубе покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в своем знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых кормушках, в которых ноги поросенка перегораживались решеткой: "чтобы он с жирку не сбрыкнул!" - объяснял Иван Яковлевич.
   Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина "банкетная" от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.
   Все это подавалось на "вторничных" обедах, многолюдных и шумных, в огромном количестве.
   Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба - Николай Агафоныч.
   При появлении его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в креслах купцы лукулловский обед, сразу раздавалось несколько голосов:
   - Николай Агафоныч!
   Каждый требовал себе излюбленный напиток. Кому подавалась ароматная листовка: черносмородинной почкой пахнет, будто весной под кустом лежишь; кому вишневая - цвет рубина, вкус спелой вишни; кому малиновая; кому белый сухарный квас, а кому кислые щи - напиток, который так газирован, что его приходилось закупоривать в шампанки, а то всякую бутылку разорвет.
   - Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! - говаривал десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток пополам с замороженным шампанским.
   Ленечка - изобретатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой - своя начинка; и мясо, и рыба разная, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех сортов. Эту кулебяку приготовляли только в Купеческом клубе и у Тестова, и заказывалась она за сутки.
   На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры - то цыганский, то венгерский, чаще же русский от "Яра". Последний пользовался особой любовью, и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества за то, что умела потрафлять купцу и знала, кому какую певицу порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, потому что контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.
   Только несколько первых персонажей хора, как, например, голосистая Поля и красавица Александра Николаевна, считались недоступными и могли любить по своему выбору. Остальные были рабынями Анны Захаровны.
   Реже приглашался цыганский хор Федора Соколова от "Яра" и Христофора из "Стрельны", потому что с цыганками было не так-то просто ладить. Цыганку деньгами не купишь.
   И венгерки тоже не нравились купечеству: - По-каковски я с ней говорить буду? После обеда, когда гурманы переваривали пищу, а игроки усаживались за карты, любители "клубнички" слушали певиц, торговались с Анной Захаровной и, когда хор уезжал, мчались к "Яру" на лихачах и парных "голубчиках", биржа которых по ночам была у Купеческого клуба. "Похищение сабинянок" из клуба не разрешалось, и певицам можно было уезжать со своими поклонниками только от "Яра".
   Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка, стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи и за ними гремели бубенцами парные с отлетом "голубчики" в своих окованных жестью трехместных санях.
   В корню - породистый рысак, а донская пристяжная - враспряжку, чтоб она, откинувшись влево, в кольцо выгибалась, мордой к самой земле.
   И лихачи и "голубчики" знали своих клубных седоков, и седоки знали своих лихачей и "голубчиков" - прямо шли, садились и ехали. А то вызывались в клуб лихие тройки от Ечкина или от Ухарского и, гремя бубенцами, несли веселые компании за заставу, вслед за хором, уехавшим на парных долгушах-линейках.
   И неслись по ухабам Тверской, иногда с песнями, загулявшие купцы. Молчаливые и важные лихачи на тысячных рысаках перегонялись с парами и тройками.
   - Эгей-гей, голубчики, грррабб-ят! - раздавался любимый ямщицкий клич, оставшийся от разбойничьих времен на больших дорогах и дико звучавший на сонной Тверской, где не только грабителей, но и прохожих в ночной час не бывало.
   Умчались к "Яру" подвыпившие за обедом любители "клубнички", картежники перебирались в игорные залы, а за "обжорным" столом в ярко освещенной столовой продолжали заседать гурманы, вернувшиеся после отдыха на мягких диванах и креслах гостиной, придумывали и обдумывали разные заковыристые блюда на ужин, а накрахмаленный повар в белом колпаке делал свои замечания и нередко одним словом разбивал кулинарные фантазии, не считаясь с тем, что за столом сидела сплоченная компания именитого московского купечества. А если приглашался какой-нибудь особенно почтенный гость, то он только молча дивился и своего суждения иметь не мог.
   Но однажды за столом завсегдатаев появился такой гость, которому даже повар не мог сделать ни одного замечания, а только подобострастно записывал то, что гость говорил.
   Он заказывал такие кушанья, что гурманы рты разевали и обжирались до утра. Это был адвокат, еще молодой, но плотный мужчина, не уступавший по весу сидевшим за столом. Недаром это был собиратель печатной и рукописной библиотеки по кулинарии. Про него ходили стихи:
  
  
   Видел я архив обжоры,
   Он рецептов вкусно жрать
   От Кавказа до Ижоры
   За сто лет сумел собрать.
  
  
   "Вторничные" обеды были особенно многолюдны. Здесь отводили свою душу богачи-купцы, питавшиеся всухомятку в своих амбарах и конторах, посылая в трактир к Арсентьичу или в "сундучный ряд" за горячей ветчиной и белугой с хреном и красным уксусом, а то просто покупая эти и другие закуски и жареные пирожки у разносчиков, снующих по городским рядам и торговым амбарам Ильинки и Никольской.
   - Пир-роги гор-ряч-чие!
   В другие дни недели купцы обедали у себя дома, в Замоскворечье и на Таганке, где их ожидала супруга за самоваром и подавался обед, то постный, то скоромный, но всегда жирный - произведение старой кухарки, не людившей вносить новшества в меню, раз установленное много лет назад.
   И вот по вторникам ездило это купечество обжираться в клуб.
   В семидесятых и восьмидесятых годах особенно славился "хлудовский стол", где председательствовал степеннейший из степенных купцов, владелец огромной библиотеки Алексей Иванович Хлудов со своим братом, племянником и сыном Михаилом, о котором ходили по Москве легенды.
  
  

* * *

  
  
   А. Н. Островский в "Горячем сердце", изображая купца Хлынова, имел в виду прославившегося своими кутежами в конце прошлого века Хлудова. "Развлечение", модный иллюстрированный журнал того времени, целый год печатал на заглавном рисунке своего журнала центральную фигуру пьяного купца, и вся Москва знала, что это Миша Хлудов, сын миллионера - фабриканта Алексея Хлудова, которому отведена печатная страничка в словаре Брокгауза, как собирателю знаменитой хлудовской библиотеки древних рукописей и книг, которую описывали известные ученые.
   Библиотека эта по завещанию поступила в музей. И старик Хлудов до седых волос вечера проводил по-молодому, ежедневно за лукулловскими ужинами в Купеческом клубе, пока в 1882 году не умер скоропостижно по пути из дома в клуб. Он ходил обыкновенно в высоких сапогах, в длинном черном сюртуке и всегда в цилиндре.
   Когда карета Хлудова в девять часов вечера подъехала, как обычно, к клубу и швейцар отворил дверку кареты, Хлудов лежал на подушках в своем цилиндре уже без признаков жизни. Состояние перешло к его детям, причем Миша продолжал прожигать жизнь, а его брат Герасим, совершенно ему противоположный, сухой делец, продолжал блестящие дела фирмы, живя незаметно.
   Миша был притчей во языцех... Любимец отца, удалец и силач, страстный охотник и искатель приключений. Еще в конце шестидесятых годов он отправился в Среднюю Азию, в только что возникший город Верный, для отыскания новых рынков и застрял там, проводя время на охоте на тигров. В это время он напечатал в "Русских ведомостях" ряд интереснейших корреспонденции об этом, тогда неведомом крае. Там он подружился с генералом М. Г. Черняевым. Ходил он всегда в сопровождении огромного тигра, которого приручил, как собаку. Солдаты дивились на "вольного с тигрой", любили его за удаль и безумную храбрость и за то, что он широко тратил огромные деньги, поил солдат и помогал всякому, кто к нему обращался.
   Так рассказывали о Хлудове очевидцы. А Хлудов явился в Москву и снова безудержно загулял.
   В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат, с которой он познакомился у своей сестры, а сестра жила с его отцом в доме, купленном для нее на Тверском бульваре. Женившись, он продолжал свою жизнь без изменения, только стал еще задавать знаменитые пиры в своем Хлудовском тупике, на которых появлялся всегда в разных костюмах: то в кавказском, то в бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине, что к нему шло благодаря чудному сложению и отработанным мускулам и от чего в восторг приходили -московские дамы, присутствовавшие на пирах. А то раз весь выкрасился черной краской и явился на пир негром. И всегда при нем находилась тигрица, ручная, ласковая, прожившая очень долго, как домашняя собака.
   В 1875 году начались события на Балканах: восстала Герцеговина. Черняев был в тайной переписке с сербским правительством, которое приглашало его на должность главнокомандующего. Переписка, конечно, была прочитана Третьим отделением, и за Черняевым был учрежден надзор, в Петербурге ему отказано было выдать заграничный паспорт. Тогда Черняев приехал в Москву к Хлудову, последний устроил ему и себе в канцелярии генерал-губернатора заграничный паспорт, и на лихой тройке, никому не говоря ни слова, они вдвоем укатили из Москвы - до границ еще распоряжение о невыпуске Черняева из России не дошло. Словом, в июле 1876 года Черняев находился в Белграде и был главнокомандующим сербской армии, а Миша Хлудов неотлучно состоял при нем.
   Мой приятель, бывший участник этой войны, рассказывал такую сцену:
   - Приезжаю с докладом к Черняеву в Делиград. Меня ведут к палатке главнокомандующего. Из палатки выходит здоровенный русак в красной рубахе с солдатским "Георгием" и сербским орденом за храбрость, а в руках у него бутылка рома и чайный стакан.
   - Ты к Черняеву? К Мише? - спрашивает меня. Я отвечаю утвердительно.
   - Ну так это все равно, и он Миша и я Миша. На, пей.
   Налил стакан рому. Я отказываюсь.
   - Не пьешь? Стало быть, ты дурак. - И залпом выпил стакан.
   А из палатки выглянул Черняев и крикнул:
   - Мишка, пошел спать!
   - Слушаю, ваше превосходительство. - И, отсалютовав стаканом, исчез в соседней палатке.
   Вернулся Хлудов в Москву, женился во второй раз, тоже на девушке из простого звания, так как не любил ни купчих, ни барынь. Очень любил свою жену, но пьянствовал по-старому и задавал свои обычные обеды.
   И до сих пор есть еще в Москве в живых люди, помнящие обед 17 сентября, первые именины жены после свадьбы. К обеду собралась вся знать, административная и купеческая. Перед обедом гости были приглашены в зал посмотреть подарок, который муж сделал своей молодой жене. Внесли огромный ящик сажени две длины, рабочие сорвали покрышку. Хлудов с топором в руках сам старался вместе с ними. Отбили крышку, перевернули его дном кверху и подняли. Из ящика вывалился... огромный крокодил.
   Последний раз я видел Мишу Хлудова в 1885 году на собачьей выставке в Манеже. Огромная толпа окружила большую железную клетку. В клетке на табурете в поддевке и цилиндре сидел Миша Хлудов и пил из серебряного стакана коньяк. У ног его сидела тигрица, била хвостом по железным прутьям, а голову положила на колени Хлудову. Это была его последняя тигрица, недавно привезенная из Средней Азии, но уже прирученная им, как собачонка.
   Вскоре Хлудов умер в сумасшедшем доме, а тигрица Машка переведена в зоологический сад, где была посажена в клетку и зачахла...
  
  

* * *

  
  
   Всё это были люди, проедавшие огромные деньги. Но были и такие любители "вторничных" обедов, которые из скупости посещали их не более раза в месяц.
   Таков был один из Фирсановых. За скупость его звали "костяная яичница". Это был миллионер, лесной торговец и крупный дисконтер, скаред и копеечник, каких мало. Детей у него в живых не осталось, и миллионы пошли по наследству каким-то дальним родственникам, которых он при жизни и знать не хотел. Он целый день проводил в конторе, в маленькой избушке при лесном складе, в глухом месте, невдалеке от товарной станции железной дороги. Здесь он принимал богачей, нуждавшихся в деньгах, учитывал векселя на громадные суммы под большие проценты и делал это легко, но в мелочах был скуп невероятно.
   В минуту откровенности он говорил:
   - Ох, мученье, а не жизнь с деньгами. В другой раз я проснусь и давай на счетах прикидывать. В день сто тысяч вышло. Ну, десятки-то тысяч туда-сюда, не беспокоишься о них - знаешь, что на дело ушли, не жаль. А вот мелочь! Вот что мучит. Примерно, привезет из моего имения приказчик продукты, ну, масла, овса, муки... Примешь от него, а он, идол этакий, стоит перед тобой и глядит в глаза... На чай, вишь, - привычка у них такая - дожидается!.. Ну, вынешь из кармана кошелек, достанешь гривенник, думаешь дать, а потом мелькнет в голове: ведь я ему жалованье плачу, за что же еще сверх того давать? А потом опять думаешь: так заведено. Ну, скрепя сердце и дашь, а потом ночью встанешь и мучаешься, за что даром гривенник пропал. Ну вот, я и удумал, да так уж и начал делать: дам приказчику три копейки и скажу: "Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи чайку и пей в свое yдoвoльcтвиe, сколько хочешь".
   В 1905 году в его контору явились экспроприаторы. Скомандовав служащим "руки вверх", они прошли к "самому" в кабинет и, приставив револьвер к виску, потребовали:
   - Отпирай шкаф!
   Он так рассказывал об этом случае:
   - Отпираю, а у самого руки трясутся, уже и денег не жаль: боюсь, вдруг пристрелят. Отпер. Забрали тысяч десять с лишком, меня самого обыскали, часы золотые с Цепочкой сняли, приказали четверть часа не выходить из конторы... А когда они ушли, уж и хохотал я как их надул: пока они мне карманы обшаривали, я в кулаке держал десять золотых, успел со стола схватить... Не догадались кулак-то разжать! Вот как я их надул!.. Хи-хи-хи! - и раскатывался дробным смехом.
   Над ним, по купеческой привычке, иногда потешались, но он ни на кого не обижался.
   Не таков был его однофамилец, с большими рыжими усами вроде сапожной щетки. Его никто не звал по фамилии, а просто именовали: Паша Рыжеусов, на что он охотно откликался. Паша тоже считал себя гурманом, хоть не мог отличить рябчика от куропатки. Раз собеседники зло над ним посмеялись, после чего Паша не ходил на "вторничные" обеды года два, но его уговорили, и он снова стал посещать обеды: старое было забыто. И вдруг оно всплыло совсем неожиданно, и стол уже навсегда лишился общества Паши.
   В числе обедающих на этот раз был антрепренер Ф. А. Корш, часто бывавший в клубе; он как раз сидел против Рыжеусова.
   - Павел Николаевич, что это я вас у себя в театре не вижу?
   - Помилуйте, Федор Адамыч, бываю изредка... Вот на это воскресенье велел для ребятишек ложу взять. Что у вас пойдет?
   - В воскресенье? "Женитьба".
   - Что-о?
   - "Женитьба" Гоголя...
   - Ну и зачем вы эту мерзость ставите?
   Ф. А. Корш даже глаза вытаращил и не успел ответить, как весь стол прыснул от смеха.
   - Подлецы вы все, вот что! Сволочь! - взвизгнул Рыжеусов, выскочил из-за стола и уехал из клуба.
   Хохот продолжался, и удивленному Ф. А. Коршу наперерыв рассказывали причину побега Рыжеусова.
   Года два назад за ужином, когда каждый заказывал себе блюдо по вкусу, захотел и Паша щегольнуть своим гурманством.
   - А мне дупеля! - говорит он повару, вызванному для приема заказов.
   - Дупеля? А ты знаешь, что такое дупель? - спрашивает кто-то.
   - Конечно, знаю... Птиченка сама по себе махонькая, так с рябчонка, а ноги во-о какие, а потом нос во-о какой!
   Повар хотел возразить, что зимой дупелей нет, но веселый Королев мигнул повару и вышел вслед за ним. Ужин продолжался.
   Наконец, в закрытом мельхиоровом блюде подают дупеля.
   - А нос где? - спрашивает Паша, кладя на тарелку небольшую птичку с длинными ногами.
   - Зимой у дупеля голова отрезается... Едок, а этого не знаешь, - поясняет Королев.
   - А!
   Начинает есть и, наконец, отрезает ногу.
   - Почему нога нитками пришита?.. И другая тоже? - спрашивает у официанта Паша.
   Тот фыркает и закрывается салфеткой. Все недоуменно смотрят, а Королев серьезно объясняет:
   - Потому, что я приказал к рябчику пришить петушью ногу.
   Об этом на другой день разнеслось по городу, и уж другой клички Рыжеусову не было, как "Нога петушья"!
   Однажды затащили его приятели в Малый театр на "Женитьбу", и он услыхал: "У вас нога петушья!" - вскочил и убежал из театра.
   Когда Гоголю поставили памятник, Паша ругательски ругался:
   - Ему! Надсмешнику!
   Бывал на "вторничных" обедах еще один чудак, Иван Савельев. Держал он себя гордо, несмотря на долгополый сюртук и сапоги бутылками. У него была булочная на Покровке, где все делалось по "военногосударственному", как он сам говорил. Себя он называл фельдмаршалом, сына своего, который заведовал другой булочной, именовал комендантом, калачников и булочников - гвардией, а хлебопеков - гарнизоном.
   Наказания провинившимся он никогда не производил единолично, а устраивал формальные суды. Стол покрывался зеленым сукном, ставился хлеб с серебряной солонкой, а для подсудимых приносились из кухни скамьи.
   Наказания были разные: каторжные работы - значит отхожие места и помойки чистить, ссылка - перевод из главной булочной во вторую. Арест заменялся денежным штрафом, лишение прав - уменьшением содержания, а смертная казнь - отказом от места.
   Все старшие служащие носили имена героев и государственных людей: Скобелев, Гурко, Радецкий, Александр Македонский и так далее. Они отвечали только на эти прозвища, а их собственные имена были забыты. Так и в книгах жалованье писалось:
   Александр Македонский - крендельщик 6 рублей
   Гурко - калашник..........6 "
   Наполеон - водовоз..........4 "
   Так звали служащих и все старые покупатели. Надо заметить, что все "герои" держали себя гордо и поддерживали тем славу имен своих.
   Гурманы охотно приглашали за свой стол Ивана Савельева, когда он изредка появлялся в клубе, потому что с ним было весело. Для потехи!
   Даже постоянно серьезных братьев Ляпиных он умел рассмешить. Братья Ляпины не пропускали ни одного обеда. "Неразлучники" - звали их. Было у них еще одно прозвание - "чет и нечет", но оно забылось, его помнили только те, кто знал их молодыми.
   Они являлись в клуб обедать и уходили после ужина. В карты они не играли, а целый вечер сидели в клубе, пили, ели, беседовали со знакомыми или проводили время в читальне, надо заметить, всегда довольно пустой, хотя клуб имел прекрасную библиотеку и выписывал все русские и многие иностранные журналы.
   Братья Ляпины - старики, почти одногодки. Старший - Михаил Иллиодорович - толстый, обрюзгший, малоподвижный, с желтоватым лицом, на котором, выражаясь словами Аркашки Счастливцева, вместо волос "какие-то перья растут".
   Младший - Николай - энергичный, бородатый, был полной противоположностью брату. Они, холостяки, вдвоем занимали особняк с зимним садом. Ляпины обладали хорошим состоянием и тратили его на благотворительные дела...
   История Ляпиных легендарная, и зря ее не рассказывали всякому купцы, знавшие Ляпиных смолоду.
   Ляпины родом крестьяне не то тамбовские, не то саратовские. Старший в юности служил у прасола и гонял гурты в Москву. Как-то в Моршанске, во время одного из своих путешествий, он познакомился со скопцами, и те уговорили его перейти в их секту, предлагая за это большие деньги.
   Склонили его на операцию, но случилось, что сделали только половину операции, и, вручив часть обещанной суммы, докончить операцию решили через год и тогда же и уплатить остальное. Но на полученную сумму Ляпин за год успел разбогатеть и отказался от денег и операции.
   А все-таки Михаил Иллиодорович обрюзг, потолстел и частенько прихварывал: причина болезни была одна - объедение.
  
  

* * *

  
  
   В половине восьмидесятых годов выдалась бесснежная зима. На масленице, когда вся Москва каталась на санях, была настолько сильная оттепель, что мостовые оголились, и вместо саней экипажи и телеги гремели железными шинами по промерзшим камням - резиновых шин тогда не знали.
   В пятницу и субботу на масленой вся улица между Купеческим клубом и особняком Ляпиных была аккуратно уложена толстым слоем соломы.
   Из-под соломы не было видно даже поперечного гранитного тротуара, который, только для своего удобства, Ляпины провели в Купеческий клуб от своего подъезда.
   И вот у этого подъезда, прошуршав по соломе, остановилась коляска. Из нее вышел младший брат Ляпин и помог выйти знаменитому профессору Захарьину.
   Через минуту профессор, миновав ряд шикарных комнат, стал подниматься по узкой деревянной лестнице на антресоли и очутился в маленькой спальне с низким потолком.
   Пахло здесь деревянным маслом и скипидаром. В углу, на пуховиках огромной кровати красного дерева, лежал старший Ляпин и тяжело дышал.
   Сердито на него посмотрел доктор, которому брат больного уже рассказал о "вторничном" обеде и о том, что братец понатужился блинами, - так, десяточка на два перед обедом.
   - Это что? - закричал профессор, ткнув пальцем в стенку над кроватью.
   - Клопик-с... - сказал Михалыч, доверенный, сидевший неотлучно у постели больного.
   - Как свиньи живете. Забрались в дыру, а рядом залы пустые. Перенесите спальню в светлую комнату! В гостиную! В зал!
   Пощупал пульс, посмотрел язык, прописал героическое слабительное, еще поругался и сказал:
   - Завтра можешь встать!
   Взял пятьсот рублей за визит и уехал.
   На другой день к вечеру солома с улицы была убрана, но предписание Захарьина братья не исполнили: спален своих не перевели...
   Они смотрели каждый в свое зеркало, укрепленное на наружных стенах так, что каждое отражало свою сторону улицы, и братья докладывали друг другу, что видели:
   - Пожарные по Столешникову вниз поехали.
   - Студент к подъезду подошел.
   Николай уезжал по утрам на Ильинку, в контору, где у них было большое суконное дело, а старший весь день сидел у окна в покойном кожаном кресле, смотрел в зеркало и ждал посетителя, которого пустит к нему швейцар - прямо без доклада. Михаил Иллиодорович всегда сам разговаривал с посетителями.
   Главным образом это были студенты, приходившие проситься в общежитие.
   Швейцар знал, кого пустить, тем более, что подходившего к двери еще раньше было видно в зеркале.
   Входит в зал бедно одетый юноша.
   - Пожить бы у вас...
   - Что же, можно. А вы кто такой будете?
   Если студент университета, Ляпин спросит, какого факультета, и сам назовет его профессоров, а если ученик школы живописи, спросит - в каком классе, в натурном ли, в головном ли, и тоже о преподавателях поговорит, причем каждого по имени-отчеству назовет.
   - Так-с! Значит, пожить у нас хотите?
   Раскроет книгу жильцов, посмотрит отметки в общежитии и, если есть вакансия, даст записку.
   - Вот с этой бумажкой идите в общежитие, спросите Михалыча, заведующего, и устраивайтесь.
  
  
  

ЛЯПИНЦЫ

  
   На дворе огромного владения Ляпиных сзади особняка стояло большое каменное здание, служившее когда-то складом под товары, и его в конце семидесятых годов Ляпины перестроили в жилой дом, открыв здесь бесплатное общежитие для студентов университета и учеников Училища живописи и ваяния.
   Поселится юноша и до окончания курса живет, да и кончившие курс иногда оставались и жили в "Ляпинке" до получения места.
   Вообще среди учащихся немногие были обеспечены - большинство беднота. И студенты, и ученики Училища живописи резко делились на богачей и на многочисленную голь перекатную.
   Эти две различные по духу и по виду партии далеко держались друг от друга. У бедноты не было знакомств, им некуда было пойти, да и не в чем. Ютились по углам, по комнаткам, а собирались погулять в самых дешевых трактирах. Излюбленный трактир был у них неподалеку от училища, в одноэтажном домике на углу Уланского переулка и Сретенского бульвара, или еще трактир "Колокола" на Сретенке, где собирались живописцы, работавшие по церквам. Все жили по-товарищески: у кого заведется рублишко, тот и угощает.
   Многие студенты завидовали ляпинцам - туда попадали только счастливцы: всегда полно, очереди не дождешься.
   Много из "Ляпинки" вышло знаменитых докторов, адвокатов и художников. Жил там некоторое время П. И. Постников, известный хирург; жил до своего назначения профессор Училища живописи художник Корин; жили Петровичев, Пырин. Многих "Ляпинка" спасла от нужды и гибели.
   Были и "вечные ляпинцы". Были три художника - Л., Б. и X., которые по десять - пятнадцать лет жили в "Ляпинке" и оставались в ней долгое время уже по выходе из училища. Обжились тут, обленились. Существовали разными способами: писали картинки для Сухаревки, малярничали, когда трезвые... Ляпины это знали, но не гнали: пускай живут, а то пропадут на Хитровке.
   "Ляпинка" была для многих студентов счастьем. Бывало нередко, что бесквартирные студенты проводили ночи на бульварах...
  
  

* * *

  
   В восьмидесятые годы, кажется в 1884 году, Московский университет окончил доктор Владимиров, семинарист, родом из Галича. На четвертом курсе полуголодный Владимиров остался без квартиры и недели две проводил майские ночи, гуляя по Тверскому бульвару, от памятника Пушкина до Никитских ворот. В это же время, около полуночи, из своего казенного дома переходил бульвар обер-полицмейстер Козлов, направляясь на противоположную сторону бульвара, где жила известная московская красавица портниха. Утром, около четырех-пяти часов, Козлов возвращался тем же путем домой. Владимиров, как и другие бездомовники, проводившие ночи на Тверском бульваре, знал секрет путешествий Козлова. Бледный юноша в широкополой шляпе, модной тогда среди студентов (какие теперь только встречаются в театральных реквизитах для шиллеровских разбойников), обратил на себя внимание Козлова. Утром как-то они столкнулись, и Козлов, расправив свои чисто военные усы, спросил:
   - Молодой человек, отчего это я вас встречаю по ночам гуляющим вдоль бульвара?
   - А оттого, что не всем такое счастье, чтобы гулять поперек бульвара каждую ночь.
  
  

* * *

  
  
   Грязно, конечно, было в "Ляпинке", зато никакого начальства. В каждой комнате стояло по четыре кровати, столики с ящиками и стулья. Помещение было даровое, а за стол брали деньги.
   Внизу была столовая, где подавался за пятнадцать копеек в два блюда мясной обед - щи и каша, бесплатно раз в день давали только чай с хлебом. Эта столовая была клубом, где и "крамольные" речи говорились, и песни пелись, и революционные прокламации первыми попадали в "Ляпинку" и читались открыто: сыщики туда не проникали, между своими провокаторов и осведомителей не было. Чуть подозрительное лицо появится, сейчас ляпинцы учуют, окружат и давай делать допрос по-ляпински: отбили охоту у сыщиков. Тем не менее в "Ляпинке" бывали обыски и нередко арестовывалась молодежь, но жандармы старались это делать, из боязни столкновения, не в самом помещении, а на улице, - ловили поодиночке. Во время студенческих волнений здесь происходили сходки. Десятки лет свободно существовала "Ляпинка", принимая учащуюся молодежь. Известен только один случай, когда братья Ляпины отказались принять в "Ляпинку" ученика Училища живописи,- а к художникам они благоволили особенно.
   На одной из ученических выставок в Училище живописи всех поразила картина "Мертвое озеро". Вещь прекрасная, но жуткая: каменная пустыня, кровавая от лучей заката, посредине - озеро цвета застывшей крови, Автор картины - неуклюжий, оборванный человечек, уже пожилой, некрасивый, с озлобленным выражением глаз, косматая шапка волос, не ведавших гребня. Это был ученик Жуков. Он пошел к Ляпину проситься в общежитие, но своим видом и озлобленно-дерзким разговором произвел на братьев такое впечатление, что они отказали ему в приеме в общежитие. Он ушел, встретил на улице знакомого кучера из той деревни, где был волостным писарем до поступления в училище. Кучер служил у какой-то княгини и, узнав, что Жукову негде жить, приютил его в своей комнатке, при конюшне.
   Была у Жукова еще аллегорическая картина "После потопа", за которую совет профессоров присудил ему первую премию в пятьдесят рублей, но деньги выданы
   не были, так как Жуков был вольнослушателем, а премии выдавались только штатным ученикам. Он тогда был в классе профессора Савицкого, и последний о нем отзывался так:
   - Жемчужина школы!
   И погибла эта жемчужина школы.
   Когда его перевели из кучерской в комнату старинного барского дома, прислуга стала глумиться над ним, и не раз он слышал ужасное слово: "Дармоед".
   И в один злополучный день прислуга, вошедшая убирать его комнату, увидела: из камина торчали ноги, а среди пылающих дров в камине лежала обуглившаяся верхняя часть тела несчастного художника. Директор школы князь Львов выдал сто рублей на похороны Жукова, которого товарищи проводили на Даниловское кладбище. Более близкие его друзья - а их было у него очень мало - рассказывали, что после него осталась большая поэма в стихах, посвященная девушке, с которой он и знаком не был, но был в нее тайно влюблен... Рассказывали, что он очень тяготился своей невзрачной наружностью, был болезненно самолюбив. А все-таки, думается, выдай ему училище пятьдесят рублей, мы, может быть, увидели бы крупного, оригинального художника - это ждали и Савицкий и товарищи, верившие в его талант...
   Много талантов погибло от бедности. Такова судьба Волгужева. Слесарь, потом ученик школы, участник крупных выставок, обитатель "Ляпинки"... Его волжские пейзажи были прекрасны. Он умер от чахотки: заболел, лечиться не на что. Это тоже был человек гордый, неуступчивый... С ним был такой случай. Перед окончанием курса несколько учеников, лучших пейзажистов, были приглашены московским генерал-губернатором князем Сергеем Александровичем в его подмосковное имение "Ильинское" на лето отдыхать и писать этюды. Среди них был и Волгужев. На рождественской ученической выставке Сергей Александрович, неуклонно посещавший эти выставки, остановился перед картиной Волгужева, написанной у него в имении, расхвалил ее и спросил о цене.
   Подозвали Волгужева. В отрепанном пиджаке, как большинство учеников того времени, он подошел к генерал-губернатору, который был выше его ростом на две
   головы, и взял его за пуговицу мундира, что привело в ужас все начальство.
   - Какая цена этой картины? Она мне нравится, я хочу ее приобрести, - сказал Сергей Александрович.
   - Пятьсот рублей, - отрезал Волгужев, продолжая вертеть княжескую пуговицу.
   - Это слишком дорого.
   - А дорого, так и не надо, дешевле не продам! - Волгужев бросил вертеть пуговицу и отошел.
   Цена была неслыханная, и, кроме того, по расценке выставочной комиссии, она объявлена была в сто рублей. На это указали Волгужеву.
   - Знаю; всякому другому - сто, а этому - пятьсот. Уж очень он важен... Я тоже важничать умею... На кой ты мне?
  
  

* * *

  
  
   Как-то на выставке появился женский портрет ученика из класса В. А. Серова. Автор его тоже жил в "Ляпинке". Портрет этот - молодая девица в белом платье на белом фоне, в белой раме - произвел впечатление, и одна молодая дама пожелала познакомиться с художником. Ей представили автора: ляпинец как ляпинец. Но на костюм эта важная дама не обратила внимания и предложила ему написать ее портрет. На другой день в том же своем единственном пиджаке он явился в роскошную квартиру против дома генерал-губернатора и начал писать одновременно с нее и с ее дочери. Молчаливый и стесняющийся обстановки попервоначалу, художник наконец поободрился, стал разговарить, дама много расспрашивала его о жизни художников и изъявила желание устроить для них у себя вечеринку.
   - Позовите ко мне ваших товарищей, только скажите, чем и как их угощать.
   - Водка, селедка, огурцы, колбаса, и, пожалуй, пивка бы хорошо. Чаю не надо. А сколько позвать? Человек пяток не много?
   - Да что вы? Сколько хотите зовите: чем больше, тем лучше.
   - Я и тридцать наберу!
   - Вот на тридцать и приготовим, очень рада.
   В назначенный день к семи часам вечеря приперла из "Ляпинки" артель в тридцать человек. Швейцар в ужасе, никого не пускает. Выручила появившаяся хозяйка дома, и княжеский швейцар в щегольской ливрее снимал и развешивал такие пальто и полушубки, каких вестибюль и не видывал. Только места для калош остались пустыми.
   Поперла ватага по коврам в роскошную столовую и сразу расселась за огромный стол, уставленный всевозможными закусками, винами, пивом, водкой. Хозяйка и две ее знакомые дамы заняли места в конце стола. Предусмотрительно устроитель вечера усадил среди дам двух нарочно приглашенных неляпинцев, франтов-художников, красавцев, вращавшихся в светском обществе, которые заняли хозяйку дома и бывших с ней дам; больше посторонних никого не было. Муж хозяйки дома, старый генерал, вышел было, взглянул, поклонился, но его никто даже не заметил, и он скрылся, осторожно притворив дверь.
   С каждой рюмкой компания оживлялась, чокались, пили, наливали друг другу, шумели, и один из ляпинцев, совершенно пьяный, начал даже очень громко "родителей поминать". Более трезвые товарищи его уговорили уйти, швейцар помог одеться, и "Атамоныч" побрел в свою "Ляпинку", благо это было близко. Еще человек шесть "тактично" выпроводили таким же путем товарищи, а когда все было съедено и выпито, гости понемногу стали уходить.
   Долго об этой пирушке вспоминали ее участники.
  
  

* * *

  
  
   Были у ляпинцев и свои развлечения - театр Корша присылал им пять раз в неделю бесплатные билеты на галерку, а цирк Саламонского каждый день, кроме суббот, когда сборы всегда были полные, присылал двадцать медных блях, которые заведующий Михалыч и раздавал студентам, требуя за каждую бляху почему-то одну копейку. Студенты охотно платили, но куда эти копейки шли, никто не знал.
   Кроме этого, удовольствий для студентов-ляпинцев никаких не было, если не считать бесплатного входа на художественные выставки.
   Развлекались еще ляпинцы во время студенческих волнений, будучи почти всегда во главе движения. Раз было так, что больше половины "Ляпинки" ночевало в пересыльной тюрьме.
  
  
  

"СРЕДЫ" ХУДОЖНИКОВ

  
   За Нарышкинским сквером, на углу Малой Дмитровки, против Страстного монастыря, в старинном барском доме много лет помещалось "Общество любителей художеств", которое здесь устраивало модные тогда "Периодические выставки".
   На них лучшие картины получали денежные премии и прекрасно раскупались. Во время зимнего сезона общество устраивало "пятницы", на которые по вечерам собирались художники, ставилась натура, и они, "уставя брады свои" в пюпитры, молчаливо и сосредоточенно рисовали, попивая чай и перекидываясь между собой редкими словами.
   Иногда кто-нибудь в это время играл на рояле, кто-нибудь из гостей-певцов пел или читал стихи. Вечера оканчивались скромной закуской. На них присутствовали только корифеи художества: Маковские, Поленов, Сорокин, Ге, Неврев и члены Общества - богатеи-меценаты П. М. Третьяков, Свешников, Куманин. Учащимся и молодым художникам доступа не было, а потому "пятницы" были нудны и скучны - недаром их прозвали "казенные пятницы". На них почти постоянно бывал художник-любитель К. С. Шиловский, впоследствии актер Малого театра Лошивский, человек живой, талантливый, высокообразованный. Он скучал на этих заседаниях, и вот как-то пригласил кое-кого из членов "пятниц" к себе на "субботу".
   И стали у него на квартире, в Пименовском переулке, собираться художники. Они рисовали, проводили время за чайным столом в веселых беседах, слушали музыку, чтение, пение; много бывало и молодежи. Все это заканчивалось ужином. На "субботах" бывал В. Е. Шмаровин, знаток живописи и коллекционер. На одной из ученических выставок он первый "углядел" Левитана и приобрел его этюдик. Это была первая вещь, проданная Левитаном, и это было началом их дружбы. Шмаровин вообще дружил с полуголодной молодежью Училища живописи, покупал их вещи, а некоторых приглашал к себе на вечера, где бывали также и большие художники. Как-то на "субботе" Шиловского он пригласил его и всех гостей к себе на следующую "среду", и так постепенно "пятницы" заглохли и обезлюдели. "Субботы" Шиловского, которые так увлекли художников попервоначалу, тоже не привились. Хлебосольный Шиловский на последние рубли в своей небольшой, прекрасно обставленной квартире угощал своих гостей ужинами с винами - художники стали стесняться бывать и ужинать на чужой счет, да еще в непривычной барской обстановке.
   "Среды" Шмаровина были демократичны. Каждый художник, состоявший членом "среды", чувствовал себя здесь как дома, равно как и гости. Они пили и ели на свой счет, а хозяин дома, "дядя Володя", был, так сказать, только организатором и директором-распорядителем.
   На "средах" все художники весь вечер рисовали акварель: Левитан - пейзаж, француз баталист Дик де Лон-лей - боевую сценку, Клод - карикатуру, Шестеркин - натюрморт, Богатов, Ягужинский и т. д.- всякий свое. На рисунке проставлялась цена, которую получал

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 390 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа