Главная » Книги

Гиляровский Владимир Алексеевич - Москва и москвичи, Страница 17

Гиляровский Владимир Алексеевич - Москва и москвичи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

"Мартьяныча", рекламировавшего вовсю и торговавшего на славу, повторяя собой во всех отношениях бубновскую "дыру".
   Только здесь разгул увеличивался еще тем, что сюда допускался и женский элемент, чего в "дыре" не было.
   Фешенебельный "Славянский базар" с дорогими номерами, где останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах.
   Ход из номеров был прямо в ресторан, через коридор отдельных кабинетов.
   Сватайся и женись.
   Обеды в ресторане были непопулярными, ужины - тоже. Зато завтраки, от двенадцати до трех часов, были модными, как и в "Эрмитаже". Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями".
   "Завтракали до "журавлей" - было пословицей.
   И люди понимающие знали, что, значит, завтрак был в "Славянском базаре", где компания, закончив шампанским и кофе с ликерами, требовала "журавлей".
   Так назывался запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми журавлями, и в нем был превосходный коньяк, стоивший пятьдесят рублей. Кто платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое время спорт коллекционировать эти пустые графины, и один коннозаводчик собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью.
   Здание "Славянского базара" было выстроено в семидесятых годах А. А. Пороховщиковым, и его круглый двухсветный зал со стеклянной крышей очень красив.
   Сидели однажды в "Славянском базаре" за завтраком два крупных афериста. Один другому и говорит:
   - Видишь, у меня в тарелке какие-то решетки... Что это значит?
   - Это значит, что не минешь ты острога! Предзнаменование!
   А в тарелке ясно отразились переплеты окон стеклянного потолка.
   Были еще рестораны загородные, из них лучшие - "Яр" и "Стрельна", летнее отделение которой называлось "Мавритания". "Стрельна", созданная И. Ф. Натрускиным, представляла собой одну из достопримечательностей тогдашней Москвы - она имела огромный зимний сад. Столетние тропические деревья, гроты, скалы, фонтаны, беседки и - как полагается - кругом кабинеты, где всевозможные хоры.
   "Яр" тогда содержал Аксенов, толстый бритый человек, весьма удачно прозванный "Апельсином". Он очень гордился своим пушкинским кабинетом с бюстом великого поэта, который никогда здесь не был, а если и писал -
   И с телятиной холодной Трюфли "Яра" вспоминать...
   то это было сказано о старом "Яре", помещавшемся в пушкинские времена на Петровке.
   Был еще за Тверской заставой ресторан "Эльдорадо" Скалкина, "Золотой якорь" на Ивановской улице под Сокольниками, ресторан "Прага", где Тарарыкин сумел соединить все лучшее от "Эрмитажа" и Тестова и даже перещеголял последнего расстегаями "пополам" - из стерляди с осетриной. В "Праге" были лучшие бильярды, где велась приличная игра.
   Когда пошло увлечение модой и многие из трактиров стали называться "ресторанами" - даже "Арсентьич", перейдя в другие руки, стал именоваться в указателе официально "Старочеркасский ресторан", а публика шла все так же в "трактир" к "Арсентьичу".
   Много потом наплодилось в Москве ресторанов и мелких ресторанчиков, вроде "Италии", "Ливорно", "Палермо" и "Татарского" в Петровских линиях, впоследствии переименованного в гостиницу "Россия". В них было очень дешево и очень скверно. Впрочем, исключением был "Петергоф" на Моховой, где Разживин ввел дешевые дежурные блюда на каждый день, о которых публиковал в газетах.
   "Сегодня, в понедельник - рыбная селянка с расстегаем. Во вторник - фляки... По средам и субботам - сибирские пельмени... Ежедневно шашлык из карачаевского барашка".
   Популяризировал шашлык в Москве Разживин. Первые шашлыки появились у Автандилова, державшего в семидесятых годах первый кавказский погребок с кахетинскими винами в подвальчике на Софийке. Потом Ав-тандилов переехал на Мясницкую и открыл винный магазин. Шашлыки надолго прекратились, пока в восьмидесятых - девяностых годах в Черкасском переулке, как раз над трактиром "Арсентьича", кавказец Сулханов не открыл без всякого патента при своей квартире кавказскую столовую с шашлыками и - тоже тайно - с кахетинскими винами, специально для приезжих кавказцев. Потом стали ходить и русские. По знакомым он распространял свои визитные карточки:
   "К. Сулханов. Племянник князя Аргутинского-Долгорукова" и свой адрес.
   Всякий посвященный знал, зачем он идет по этой кар-
   точке. Дело разрослось, но косились враги-конкуренты. Кончилось протоколом и закрытием. Тогда Разживин пригласил его открыть кухню при "Петергофе".
   Заходили опять по рукам карточки "племянника князя Аргутинского-Долгорукова" с указанием "Петергофа", и дело пошло великолепно. Это был первый шашлычник в Москве, а за ним наехало сотни кавказцев, шашлыки стали модными.
   Были еще немецкие рестораны, вроде "Альпийской розы" на Софийке, "Билло" на Большой Лубянке, "Берлин" на Рождественке, Дюссо на Неглинной, но они не типичны для Москвы, хотя кормили в них хорошо и подавалось кружками настоящее пильзенское пиво.
   Из маленьких ресторанов была интересна на Кузнецком мосту в подвале дома Тверского подворья "Венеция". Там в отдельном зальце с запиравшеюся дверью собирались деды нашей революции. И удобнее места не было: в одиннадцать часов ресторан запирался, публика расходилась - и тут-то и начинались дружеские беседы в этом небольшом с завешенными окнами зале.
   Закрыта кухня, закрыт буфет, и служит самолично только единственный хозяин ресторана, Василий Яковлевич, чуть не молившийся на каждого из посетителей малого зала... Подавались только водка, пиво и холодные кушанья. Пивали иногда до утра.
   - Отдохновенно и сокровенно у меня! - говаривал Василий Яковлевич.
   Приходили поодиночке и по двое и уходили так же через черный ход по пустынным ночью Кузнецкому мосту и Газетному переулку (тогда весь переулок от Кузнецкого моста до Никитской назывался Газетным), до Тверской, в свои "Черныши" и дом Олсуфьева, где обитали и куда приезжали и приходили переночевать нелегальные...
   В "малом зале", как важно называл эту комнатенку со сводами Василий Яковлевич, за большим столом, освещенным газовой люстрой, сидели огромные бородатые и волосатые фигуры: П. Г. Зайчневский, М. И. Мишла-Орфанов, Ф. Д. Нефедов, Н. Н. Златовратский, С. А. Приклонский. Среди них щупленький, с интеллигентско-русой бородкой Н. М. Астырев, тогда читавший там корректуры своей книги "В волостных писарях". За-
   тем крошечный, бритый актер Вася Васильев, попавшийся было по делу 193-х, но случайно выкрутившийся. Его настоящая фамилия была Шведевенгер, но об этом знали только немногие. Изредка бывал здесь В. А. Гольцев, раз был во время какого-то побега Герман Лопатин. Собирались здесь года два, а потом все разбрелись, а Василий Яковлевич продолжал торговать, и к нему всякий из вышесказанных, бывая в Москве, считал своим долгом зайти, а иногда и перехватить деньжонок-на дорогу.
   Вася Васильев принес как-то только что полученный No 6 "Народной воли", и поздно ночью его читали вслух, не стесняясь Василия Яковлевича. Когда Мишла прочел напечатанное в этом номере стихотворение П. Я. (Якубовича) "Матери", Василий Яковлевич со слезами на глазах просил его списать, но Вася Васильев отдал ему весь номер.
   - Сколько позволите заплатить, Василий Васильевич?
   - Сколько хотите. Эти деньги пойдут на помощь политическим заключенным.
   - Сейчас.
   Василий Яковлевич исчез и принес радужную сторублевку.
   - На такое великое дело извольте получить.
   Только этим и памятен был ресторанчик "Венеция", днем обслуживающий прохожих на Кузнецком мосту среднего класса и служащих в учреждениях, а шатающаяся франтоватая публика не удостаивала вниманием дешевого ресторанишка, предпочитая ему кондитерские или соседнюю "Альпийскую розу" и "Билло".
   Рестораном еще назывался трактир "Молдавия" в Грузинах, где днем и вечером была обыкновенная публика, пившая водку, а с пяти часов утра к грязному крыльцу деревянного голубовато-серого дома подъезжали личахи-одиночки, пары и линейки с цыганами.
   Это был цыганский трактир. После "Яра", "Стрельны" и "Эльдорадо" цыгане, жившие все в Грузинах, приезжали сюда "пить чай", а с ними и их поклонники.
   А невдалеке от "Молдавии", на Большой Грузинской, в доме Харламова, в эти же часы оживлялся более скромный трактир Егора Капкова. В шесть часов утра чистый зал трактира сплошь был полон фрачной публикой. Это официанты загородных ресторанов, кончившие свою трудовую ночь, приезжали кутнуть в своем кругу: попить чайку, выпить водочки, съесть селяночку с капустой.
   И, насмотревшись за ночь на важных гостей, сами важничали и пробирали половых в белых рубашках за всякую ошибку и даже иногда подражали тем, которым они служили час назад, важно подзывали половых:
   - Человек, это тебе на чай.
   И давал гривенник "человек" во фраке человеку в рубашке. Фрак прибавлял ему кавычки. А.мальчиков половых экзаменовали. Подадут чай, а старый буфетчик колотит ногтем указательного пальца себя по зубам:
   - Дай железные! Или прикажет:
   - Дай мне в зубы, чтобы дым пошел!
   И опытный мальчик подает ему щипчики для сахара, приносит папиросы и зажигает спичку.
   На углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка в первой половине прошлого века был большой одноэтажный дом, занятый весь трактиром Шустрова, который сам с семьей жил в мезонине, а огромный чердак да еще пристройки на крыше были заняты голубятней, самой большой во всей Москве. Тучи голубей всех пород и цветов носились над окружающей местностью, когда семья Шустрова занималась любимым московским спортом - гоняла голубей. В числе любителей бывал и богатый трактирщик И. Е. Красовский. Он перекупил у Шустрова его трактир и уговорил владельца сломать деревянный дом и построить каменный по его собственному плану, под самый большой трактир в Москве. Дом был выстроен каменный, трехэтажный, на две улицы. Внизу лавки, второй этаж под "дворянские" залы трактира с массой отдельных кабинетов, а третий, простонародный трактир, где главный зал с низеньким потолком был настолько велик, что в нем помещалось больше ста столов, и середина была свободна для пляски. Внизу был поставлен оркестрион, а вверху эстрада для песенников и гармонистов. Один гармонист заиграет, а сорок человек пляшут.
   А над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что и Красовский и его сыновья были такими же любителями, как и Шустровы, и у них под крышей также была выстроена голубятня. "Голубятня" - так звали трактир, и никто его под другим именем не знал, хотя официально он так не назывался, и в печати появилось это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под заглавием: "Арест революционеров в "Голубятне".
   Еще задолго до 1905. года уютные и сокровенные от надзора полиции кабинеты "Голубятни" служили местом сходок и встреч тогдашних революционеров, а в 1905 году там бывали огромные митинги.
   Очень уж удобные залы выстроил Красовский. Здесь по утрам, с пяти часов, собирались лакеи, служившие по ужинам, обедам и свадьбам, делить доходы и пить водку. Здесь справлялись и балы, игрались "простонародные" свадьбы, и здесь собиралась "вязка", где шайка аукционных скупщиков производила расчеты со своими подручными, сводившими аукционы на нет и отбивавшими охоту постороннему покупателю пробовать купить что-нибудь на аукционе: или из-под рук вырвут хорошую вещь, или дрянь в такую цену вгонят, что навсегда у всякого отобьют охоту торговаться. Это на их жаргоне называлось: "надеть чугунную шляпу".
   Кроме этой полупочтенной ассоциации "Чугунных шляп", здесь раза два в месяц происходили петушиные бои. В назначенный вечер часть зала отделялась, посредине устраивалась круглая арена, наподобие цирковой, кругом уставлялись скамьи и стулья для зрителей, в число которых допускались только избранные, любители этого старого московского спорта, где, как впоследствии на бегах и скачках, существовал своего рода тотализатор - держались крупные пари за победителя.
   К известному часу подъезжали к "Голубятне" богатые купцы, но всегда на извозчиках, а не на своих рысаках, для конспирации, поднимались на второй этаж, проходили мимо ряда закрытых кабинетов за буфет, а оттуда по внутренней лестнице пробирались в отгороженное помещение и занимали места вокруг арены. За ними один за одним входили через этот зал в отдельный кабинет люди с чемоданами. Это охотники приносили своих петухов, английских бойцовых, без гребней и без бородок, с остро отточенными шпорами. Начинался отчаянный бой. Арена обливалась кровью. Одичалые зрители, с горящими глазами и судорогами на лице, то замирали, то ревели по-звериному. Кого-кого здесь не было: и купечество именитое, и важные чиновники, и богатые базарные торгаши, и театральные барышники, и "Чугунные шляпы".
   Пари иногда доходили до нескольких тысяч рублей. Фаворитами публики долгое время были выписанные из Англии петухи мучника Ларионова, когда-то судившегося за поставку гнилой муки на армию, но на своих петухах опять выскочившего в кружок богатеев, простивших ему прошлое "за удачную петушиную охоту". Эти бои оканчивались в кабинетах и залах второго этажа трактира грандиознейшей попойкой.
   Сам Красовский был тоже любитель этого спорта, дававшего ему большой доход по трактиру. Но последнее время, в конце столетия, Красовский сделался ненормальным, больше проводил время на "Голубятне", а если являлся в трактир, то ходил по залам с безумными глазами, распевал псалмы, и... его, конечно, растащили: трактир, когда-то "золотое дно", за долги перешел в другие руки, а Красовский кончил жизнь почти что нищим.
   Кроме "Голубятни" где-то за Москвой-рекой тоже происходили петушиные бои, но там публика была сбродная. Дрались простые русские петухи, английские бойцовые не допускались. Этот трактир назывался "Ловушка". В грязных закоулках и помойках со двора был вход в холодный сарай, где была устроена арена и где публика была еще азартнее и злее.
   Третье место боев была "Волна" на Садовой - уж совсем разбойничий притон, наполненный сбродом таинственных ночлежников.
   Среди московских трактиров был один-единственный, где раз в году, во время весеннего разлива, когда с верховьев Москвы-реки приходили плоты с лесом и дровами, можно было видеть деревню. Трактир этот, обширный и грязный, был в Дорогомилове, как раз у Бородинского моста, на берегу Москвы-реки.
   Эти несколько дней прихода плотов были в Дорогомилове и гулянкой для москвичей, запруживавших и мост и набережную, любуясь на работу удальцов-сгонщиков, ловко проводивших плоты под устоями моста, рискуя каждую минуту разбиться и утонуть.
   У Никитских ворот, в доме Боргеста, был трактир, где одна из зал была увешана закрытыми бумагой клетками с соловьями, и по вечерам и рано утром сюда сходились со всей Москвы любители слушать соловьиное пение. Во многих трактирах были клетки с певчими птицами, как, например, у А. Павловского на Трубе и в Охотничьем трактире на Неглинной. В этом трактире собирались по воскресеньям, приходя с Трубной площади, где продавали собак и птиц, известные московские охотники.
   А. Т. Зверев имел два трактира - один в Гавриковом переулке "Хлебная биржа". Там заседали оптовики-миллионеры, державшие в руках все хлебное дело, и там делались все крупные сделки за чайком. Это был самый тихий трактир. Даже голосов не слышно. Солидные купцы делают сделки с уха на ухо, разве иногда прозвучит:
   - Натура сто двадцать шесть...
   - А овес?
   - Восемьдесят...
   И то и дело получают они телеграммы своих агентов из портовых городов о ценах на хлеб. Иной поморщится, прочитав телеграмму, - убыток. Но слово всегда было верно, назад не попятится. Хоть разорится, а слово сдержит...
   На столах стоят мешочки с пробой хлеба. Масса мешочков на вешалке в прихожей... И на столах, в часы биржи, кроме чая - ничего... А потом уж, после "делов", завтракают и обедают.
   Другой трактир у Зверева был на углу Петровки и Рахмановского переулка, в доме доктора А. С. Левенсона, отца известного впоследствии типографщика и арендатора афиш и изданий казенных театров Ал. Ал. Левенсона.
   Здесь в дни аукционов в ломбардах и ссудных кассах собиралась "вязка". Это - негласное, существовавшее все-таки с ведома полиции, но без официального разрешения, общество маклаков, являвшихся на аукцион и сбивавших цены, чтобы купить даром ценные вещи, что и ухитрялись делать. "Вязка" после каждого аукциона являлась к Звереву, и один из залов представлял собой странную картину: на столах золото, серебро, бронза, драгоценности, на стульях материи, из карманов вынимают, показывают и перепродают часы, ожерелья. Тут "вязка" сводит счеты и делит между собой барыши и купленные вещи. В свою очередь, в зале толкутся другие маклаки, Сухаревские торговцы, которые скупают у них товар... Впоследствии трактир Зверева был закрыт, а на его месте находилась редакция "Русского слова", тогда еще маленькой газетки.
   Сотрудники газет и журналов тогда не имели своего постоянного трактира. Зато "фабрикаторы народных книг", книжники и издатели с Никольской, собирались в трактире Колгушкина на Лубянской площади, и отсюда шло "просвещение" сермяжной Руси. Здесь сходились издатели: И. Морозов, Шарапов, Земский, Губанов, Манухин, оба Абрамовы, Преснов, Ступин, Наумов, Фадеев, Желтов, Живарев. Каждая из этих фирм ежегодно издавала по десяти и более "званий", то есть наименований книг, - от листовки до книжки в шесть и более листов, в раскрашенной обложке, со страшным заглавием и ценою от полутора рублей за сотню штук. Печаталось каждой не менее шести тысяч экземпляров. Здесь-то, за чайком, издатели и давали заказы "писателям".
   "Писатели с Никольской!" - их так и звали.
   Стены этих трактиров видали и крупных литераторов, прибегавших к "издателям с Никольской" в минуту карманной невзгоды. Большей частью сочинители были из выгнанных со службы чиновников, офицеров, неокончивших студентов, семинаристов, сынов литературной богемы, отвергнутых корифеями и дельцами тогдашнего литературного мира.
   Сидит за столиком с парой чая у окна издатель с одним из таких сочинителей.
   - Мне бы надо новую "Битву с кабардинцами".
   - Можно, Денис Иванович.
   - Поскорей надо. В неделю напишешь?
   - Можно-с... На сколько листов?
   - Листов на шесть. В двух частях издам.
   - Ладно-с. По шести рубликов за лист.
   - Жирно, облопаешься. По два!
   - Ну хорошо, по пяти возьму.
   Сторгуются, и сочинитель через две недели приносит книгу.
   За другим столом сидит с книжником человек с хорошим именем, но в худых сапогах...
   - Видите, Иван Андреевич, ведь у всех ваших конкурентов есть и "Ледяной дом", и "Басурман" и "Граф Монтекристо", и "Три мушкетера", и "Юрий Милославский". Но ведь это вовсе не то, что писали Дюма, Загоскин, Лажечников. Ведь там черт знает какая отсебятина нагорожена... У авторов косточки в гробу перевернулись бы, если бы они узнали.
   - Ну-к што ж. И у меня они есть... У каждого свой "Юрий Милославский", и свой "Монтекристо" - и подписи: Загоскин, Лажечников, Дюма. Вот я за тем тебя и позвал. Напиши мне "Тараса Бульбу".
   - То есть как "Тараса Бульбу"? Да ведь это Гоголя!
   - Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а не какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание - наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба - он Бульба и есть, а слова-то другие.
   После этого разговора, действительно, появился "Тарас Бульба" с подписью нового автора, так как Морозов самовольно поставил фамилию автора, чего тот уж никак не мог ожидать!
   Там, где до 1918 года было здание гостиницы "Националь", в конце прошлого века стоял дом постройки допетровских времен, принадлежавший Фирсанову, и в нижнем этаже его был излюбленный палаточными торговцами Охотного ряда трактир "Балаклава" Егора Круглова.
   - Где сам? - спрашивают приказчика.
   - В пещере с покупателем.
   Трактир "Балаклава" состоял из двух низких, полутемных залов, а вместо кабинетов в нем были две пещеры: правая и левая.
   Это какие-то странные огромные ниши, напоминавшие исторические каменные мешки, каковыми, вероятно, они и были, судя по необыкновенной толщине сводов с торчащими из них железными толстыми полосами, кольцами и крючьями. Эти пещеры занимались только особо почетными гостями.
   По другую сторону площади, в узком переулке за Лоскутной гостиницей существовал "низок" - трактир Когтева "Обжорка", где чаевничали разносчики и мелкие служащие да заседали два-три самых важных "аблаката от Иверской". К ним приходили писать прошения всякого сорта люди. Это было "народное юридическое бюро".
   За отдельным столиком заседал главный, выгнанный за пьянство крупный судебный чин, который строчил прошения приходившим к нему сюда богатым купцам. Бывали случаи, что этого великого крючкотворца Николая Ивановича посещал здесь знаменитый адвокат Ф. Н. Плевако.
   Кузнецкий мост через Петровку упирается в широкий раструб узкого Кузнецкого переулка. На половине раструба стоял небольшой старый деревянный флигель с антресолями, окрашенный охрой. Такие дома оставались только на окраинах столицы. Здесь же, в окружении каменных домов с зеркальными стеклами, кондитерской Трамбле и огромного Солодовниковского пассажа, этот дом бросался в глаза своей старомодностью.
   Многие десятки лет над крыльцом его - не подъездом, как в соседних домах, а деревянным, самым захолустным крыльцом с четырьмя ступеньками и деревянными перильцами - тускнела вывесочка: "Трактир С. С. Щербакова". Владелец его был любимец всех актеров - Спиридон Степанович Щербаков, старик в долгополом сюртуке, с бородой лопатой. Великим постом "Щербаки" переполнялись актерами, и все знаменитости того времени были его неизменными посетителями, относились к Спиридону Степановичу с уважением, и он всех знал по имени-отчеству. Очень интересовался успехами, справлялся о тех, кто еще не приехал в Москву на великий пост. Здесь бывали многие корифеи сцены: Н. К. Милославский, Н. X. Рыбаков, Павел Никитин, Полтавцев, Григоровский, Васильевы, Дюков, Смольков, Лаухин, Медведев, Григорьев, Андреев-Бурлак, Писарев, Киреев и наши московские знаменитости Малого театра. Бывали и драматурги и писатели того времени: А. Н. Островский, Н. А. Чаев, К. А. Тарковский.
   Завсегдатаями "Щербаков" были и братья Кондратьевы, тогда еще молодые люди, о которых ходили стихи:
  
   И один из этих братьев
   Был по имени Иван,
   По фамилии Кондратьев,
   По прозванью Атаман.
  
   Старик Щербаков был истинным другом актеров и в минуту безденежья, обычно к концу великого поста, кроме кредита по ресторану, снабжал актеров на дорогу деньгами, и никто не оставался у него в долгу.
   Трактир этот славился расстегаями с мясом. Расстегай во всю тарелку, толщиной пальца в три, стоит пятнадцать копеек, и к нему, за ту же цену, подавалась тарелка бульона.
   И когда, к концу поста, у актеров иссякали средства, они питались только такими расстегаями.
   Умер Спиридон Степанович. Еще раньше умер владелец ряда каменных домов по Петровке - Хомяков. Он давно бы сломал этот несуразный флигелишко для постройки нового дома, но жаль было старика.
   Не таковы оказались наследники. Получив наследство, они выгнали Щербакова, лишили актеров насиженного уюта.
   Громадное владение досталось молодому Хомякову. Он тотчас же разломал флигель и решил на его месте выстроить роскошный каменный дом, но городская дума не утвердила его плана: она потребовала расширения переулка. Уперся Хомяков: "Ведь земля моя". Город предлагал купить этот клок земли - Хомяков наотрез отказался продать: "Не желаю". И, огородив эту землю железной решеткой, начал строить дом. Одновременно с началом постройки он вскопал за решеткой землю и посадил тополя, ветлу и осину.
   Рос дом. Росли деревья. Открылась банкирская контора, а входа в нее с переулка нет. Хомяков сделал тротуар между домом и своей рощей, отгородив ее от тротуара такой же железной решеткой. Образовался, таким образом, посредине Кузнецкого переулка неправильной формы треугольник, который долго слыл под названием Хомяковской рощи. Как ни уговаривали и власти, и добрые знакомые, Хомяков не сдавался.
   - Это моя собственность.
   Хомяков торжествовал, читая ругательные письма, которые получал ежедневно. Острила печать над его самодурством.
   - Воздействуйте через администрацию, - посоветовал кто-то городскому голове.
   Вызвали к обер-полицмейстеру. Предложили освободить переулок, грозя высылкой из Москвы в 24 часа в случае несогласия.
   - Меня вы можете выселить. Я уеду, а собственность моя останется.
   Шумела молодая рощица и, наверное, дождалась бы Советской власти, но вдруг в один прекрасный день - ни рощи, ни решетки, а булыжная мостовая пылит на ее месте желтым песком. Как? Кто? Что? - недоумевала Москва. Слухи разные, - одно только верно, что Хомяков отдал приказание срубить деревья и замостить переулок и в этот же день уехал за границу. Рассказывали, что он действительно испугался высылки из Москвы; говорили, что родственники просили его не срамить их фамилию.
   А у меня в руках была гранка из журнала "Развлечение" с подписью: А. Пазухин.
   Газетный писатель-романист и автор многих сценок и очерков А. М. Пазухин поспорил с издателем "Развлечения", что он сведет рощу. Он добыл фотографию Хомякова и через общего знакомого послал гранку, на которой была карикатура: осел, с лицом Хомякова, гуляет в роще...
   Ранее, до "Щербаков", актерским трактиром был трактир Барсова в доме Бронникова, на углу Большой Дмитровки и Охотного ряда. Там существовал знаменитый Колонный зал, в нем-то собирались вышеупомянутые актеры и писатели, впоследствии перешедшие в "Щербаки", так как трактир Барсова закрылся, а его помещение было занято Артистическим кружком, и актеры, день проводившие в "Щербаках", вечером бывали в Кружке.
   Когда закрылись "Щербаки", актеры начали собираться в ресторане "Ливорно", в тогдашнем Газетном переулке, как раз наискосок "Щербаков".
   С двенадцати до четырех дня великим постом "Ливорно" было полно народа. Облако табачного дыма стояло в низеньких зальцах и гомон невообразимый. Небольшая швейцарская была увешана шубами, пальто, накидками самых фантастических цветов и фасонов. В ресторане за каждым столом, сплошь уставленным графинами и бутылками, сидят тесные кружки бритых актеров, пестро и оригинально одетых: пиджаки и брюки водевильных простаков, ужасные жабо, галстуки, жилеты - то белые, то пестрые, то бархатные, а то из парчи. На всех этих жилетах в первой половине поста блещут цепи с массой брелоков. На столах сверкают новенькие серебряные портсигары. Владельцы часов и портсигаров каждому новому лицу в сотый раз рассказывают о тех овациях, при которых публика поднесла им эти вещи.
   Первые три недели актеры поблещут подарками, а там начинают линять: портсигары на столе не лежат, часы не вынимаются, а там уже пиджаки плотно застегиваются, потому что и последнее украшение - цепочка с брелоками - уходит вслед за часами в ссудную кассу. А затем туда же следует и гардероб, за который плачены большие деньги, собранные трудовыми грошами.
   С переходом в "Ливорно" из солидных "Щербаков" как-то помельчало сборище актеров: многие из корифеев не ходили в этот трактир, а ограничивались посещением по вечерам Кружка или заходили в немецкий ресторанчик Вельде, за Большим театром.
   Григоровский, перекочевавший из "Щербаков" к Вельде, так говорил о "Ливорно":
   - Какая-то греческая кухмистерская. Спрашиваю чего-нибудь на закуску к водке, а хозяин предлагает: "Цамая люцая цакуцка - это цудак по-глецески!" Попробовал - мерзость.
   Актеры собирались в "Ливорно" до тех пор, пока его не закрыли. Тогда они стали собираться в трактире Рогова в Георгиевском переулке, на Тверской, вместе с охотнорядцами, мясниками и рыбниками.
   Вверху в этом доме помещалась библиотека Рассохина и театральное бюро...
   Между актерами было, конечно, немало картежников и бильярдных игроков, которые постом заседали в бильярдной ресторана Саврасенкова на Тверском бульваре, где велась крупная игра на интерес.
   Здесь бывали и провинциальные знаменитости. Из них особенно славились двое: Михаил Павлович Докучаев - трагик и Егор Егорович Быстрое, тоже прекрасный актер, игравший все роли.
   Егор Быстров, игрок-профессионал, кого угодно умел обыграть и надуть: с него и пошел глагол "объегорить"...
  
  
  

"ЯМА"

  
   ...С Тверской мы прошли через Иверские ворота и свернули в глубокую арку старинного дома, где прежде помещалось губернское правление.
   - Ну вот, здесь я и живу, зайдем.
   Перешли двор, окруженный кольцом таких же старинных зданий, вошли еще в арку, в которой оказалась лестница, ведущая во второй этаж. Темный коридор, и из него в углублении дверь направо.
   - Вот и пришли!
   Скрипнула тяжелая дверь, и за ней открылся мрак.
   - Тут немного вниз... Дайте руку...
   Я спустился в эту темноту, держась за руку моего знакомого. Ничего не видя кругом, сделал несколько шагов. Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень на ребра сводов. Желтые полосы заиграли на переплетах книг и на картинах над письменным столом.
   Я очутился в большой длинной комнате с нависшими толстенными сводами, с глубокой амбразурой маленького, темного, с решеткой окна, черное пятно которого зияло на освещенной стене. И представилось мне, что у окна, за столом сидит летописец и пишет...
   Еще одно, последнее сказанье - И летопись окончена моя...-
   мелькнуло в памяти... Я стоял и молчал.
   - Нет, это положительно келья Пимена! Лучшей декорации нельзя себе представить... - сказал я.
   - Не знаю, была ли здесь келья Пимена, а что именно здесь, в этой комнате, была "яма", куда должников сажали,- это факт...
   - Так вот она, та самая "яма", которая упоминается и у Достоевского, и у Островского.
   Ужасная тюрьма для заключенных не за преступления, а просто за долги.
   Здесь сидели жертвы несчастного случая, неумения вести дело торговое, иногда - разгула.
   "Яма" - это венец купеческой мстительной жадности. Она существовала до революции, которая начисто смела этот пережиток жестоких времен.
   По древним французским и германским законам должник должен был отрабатывать долг кредитору или подвергался аресту в оковах, пока не заплатит долга, а кредитор обязывался должника "кормить и не увечить".
   На Руси в те времена полагался "правеж и выдача должника истцу головою до искупа".
   Со времен Петра I для должников учредились долговые отделения, а до той поры должники сидели в тюрьмах вместе с уголовными.
   Потом долговое отделение перевели в "Титы", за Москву-реку, потом в Пресненский полицейский дом, в третий этаж, но хоть и в третьем этаже было, а название все же осталось за ним "яма".
   Однажды сидел там старик, бывший миллионер Плотицын. Одновременно там же содержалась какая-то купчиха, пожилая женщина, с такой скорбью в глазах, что положительно было жаль смотреть.
   Помню я, что заходил туда по какому-то газетному делу. Когда я спустился обратно по лестнице, то увидел на крыльце пожилую женщину. Она вошла в контору смотрителя и вскоре вернулась.
   Я заинтересовался и спросил смотрителя.
   - Садиться приходила, да помещения нет, ремонтируется. У нее семеро детишек, и сидеть она будет за мужнины долги.
   Оказывается, в "яме" имелось и женское отделение!
   В России по отношению к женщинам прекратились телесные наказания много раньше, чем по отношению к мужчинам, а от задержания за долги и женщины не избавились. Старый солдат, много лет прослуживший при "яме", говорил мне: - Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек - только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал...
   Сидит такой у нас один, и приходит к нему жена и дети, мал мала меньше... Слез-то, слез-то сколько!.. Просят смотрителя отпустить его на праздник, в ногах валяются...
   Конечно, бывали случаи, что арестованные удирали на день-два домой, но их ловили и водворяли.
   Со стороны кредиторов были разные глумления над своими должниками. Вдруг кредитор перестает вносить кормовые. И тогда должника выпускают. Уйдет счастливый, радостный, поступит на место и только что начнет устраиваться, а жестокий кредитор снова вносит кормовые и получает от суда страшную бумагу, именуемую: "поимочное свидетельство".
   И является поверенный кредитора с полицией к только что начинающему оживать должнику и ввергает его снова в "яму".
   А то представитель конкурса, узнав об отлучке должника из долгового отделения, разыскивает его дома, врывается, иногда ночью, в семейную обстановку и на глазах жены и детей вместе с полицией сам везет его в долговое отделение. Ловили должников на улицах, в трактирах, в гостях, даже при выходе из церкви!
   Но и здесь, как везде: кому счастье, кому горе. Бывали случаи, что коммерческий суд пришлет указ отпустить должника, а через месяц опять отсрочку пришлет - и живет себе человек на воле.
   А другой, у которого протекции нет и взятку дать не на что, никаких указов дождаться не может - разве смотритель из человечности сжалится да к семье на денек отпустит.
   Это все жертвы самодурства и "порядка вещей" канцелярского свойства, жертвы купцов-дисконтеров.
   Ведь большинство попадало в "яму" из-за самодурства богатеев-кредиторов, озлобившихся на должника за то, что он не уплатил, а на себя за то, что в дураках остался и потерял деньги. Или для того, чтобы убрать с дороги мешающего конкурента.
   Кредитор злобно подписывал указ и еще вносил кормовые деньги, по пять рублей восемьдесят пять копеек в месяц.
   И много таких мстителей было среди богатого московского купечества, чему доказательством служило существование долгового отделения, в котором сидело почти постоянно около тридцати человек.
  
  
  

"ОЛСУФЬЕВСКАЯ КРЕПОСТЬ"

  
   На Тверской, против Брюсовского переулка, в семидесятые и в начале восьмидесятых годов, почти рядом с генерал-губернаторским дворцом, стоял большой дом Олсуфьева - четырехэтажный, с подвальными этажами, где помещались лавки и винный погреб. И лавки и погребок имели два выхода на улицу и во двор - и торговали на два раствора.
   Погребок торговал через заднюю дверь всю ночь. Этот оригинальной архитектуры дом был окрашен в те времена в густой темно-серый цвет. Огромные окна бельэтажа, какие-то выступы, а в углублениях высокие чугунные решетчатые лестницы - вход в дом. Подъездов и вестибюлей не было. Посредине дома - глухие железные ворота с калиткой всегда на цепи, у которой день и ночь дежурили огромного роста, здоровенные дворники. Снаружи дом, украшенный вывесками торговых заведений, был в полном порядке. Первый и второй этажи сверкали огромными окнами богато обставленных магазинов. Здесь были модная парикмахерская Орлова, фотография Овчаренко, портной Воздвиженский. Верхние два этажа с незапамятных времен были заняты меблированными комнатами Чернышевой и Калининой, почему и назывались "Чернышами".
   В "Чернышах" жили актеры, мелкие служащие, учителя, студенты и пишущая братия.
   В 1876 году здесь жил, еще будучи маленьким актером Малого театра, М. В. Лентовский: бедный номеришко, на четвертом этаже, маленькие два окна, почти наравне с полом, выходившие во двор, а имущества всего - одно пальтишко, гитара и пустые бутылки.
   В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.
   Владелец дома, отставной штабс-капитан Дм. Л. Олсуфьев, ничего общего с графом Олсуфьевым не имеющий, здесь не жил, а управлял домом бывший дворник, закадычный друг Карасева, который получал и с него и с квартирантов, содержателей торговых заведений, огромные деньги.
   Но не этот наружный корпус давал главный доход домовладельцам.
   За вечно запертыми воротами был огромнейший двор, внутри которого - ряд зданий самого трущобного вида. Ужас берет, когда посмотришь на сводчатые входы с идущими под землю лестницами, которые вели в подвальные этажи с окнами, забитыми железными решетками.
   Посредине двора - огромнейший флигель. Флигеля с боков, и ни одного забора, через который можно перелезть. Словом, один выход - только через охраняемую калитку.
   А народу было тысячи полторы.
   Недаром дом не имел другого названия, как "Олсуфьевская крепость" - по имени его владельца.
   В промозглых надворных постройках - сотни квартир и комнат, занятых всевозможными мастерскими.
   Пять дней в неделю тихо во дворе, а в воскресенье и понедельник все пьяно и буйно: стон гармоники, песни, драки, сотни полуголых мальчишек-учеников, детишки плачут, ревут и ругаются ученики, ни за что ни про что избиваемые мастерами, которых и самих так же в ученье били.
   И ничего не видно и не слышно с улицы за большим двором, а ворота заперты, только в калитку иногда ныряли квартиранты, которые почище одеты. Остальные вечно томились в крепости.
   "Мастеровщики" населяли все это огромное владение, а половина здешней мастеровщины - портные. Половина портных были, бездомные пьяницы и были самыми выгодными, самыми дешевыми и беззащитными работниками.
   Пьянство здесь поддерживалось самими хозяевами: оно приковывало к месту. Разутому и раздетому куда идти? Да и дворник в таком виде не выпустит па улицу, и жаловаться некому.
   "Раки" было общее название этих людей.
   И сидели "раки" годами в своих норах, полураздетые, босые, имея только общие опорки, чтобы на двор выбегать, накинув на истлевшую рубаху какие-нибудь лохмотья. Мечтой каждого был трактир, средством достижения - баня. Покупалась на базаре дешевого ситцу рубаха, нанковые портки, и в канун

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 379 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа