Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни, Страница 9

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

бы стала!
   - Н-да! - все так же раздумчиво заметил майор. - А здесь вот и замуж ее никто не берет, потому - бедна! "Гроши не мае!" Так и завянет!
   - Ну, по-моему, уж пусть лучше вянет, - высказался Апроня, - чем выйти за какого-нибудь грязного Шмульку в лапсердаке да наплодить с ним дюжину всяких шмуляток. Завянуть в глуши - это все же как-то поэтичнее!
   - Просто оскор-рбительно! - энергически и досадливо повторял наш юнкер.
   Велля стала иногда показываться у нас на фольварке, принося каждый раз то грибов, то ягод, причем товар ее оплачивался щедрой рукою. Эта щедрая плата, вероятно, и служила причиною ее довольно частых посещений. За какой-нибудь кувшин земляники, вся цена которому десять грошей, ни один из нас, бывало, не скупился бросить лишний рубль, чтобы получить в благодарность застенчиво-радостную, прекрасную улыбку, - тем более что все мы очень хорошо знали, до какой степени дорог каждый грош этой бедной девушке и ее босоногому семейству. Она являлась всегда по утрам, около того времени, как мы кончали наш завтрак, и скромно и терпеливо оставалась дожидаться нас на дворе около крылечка. Сколько раз, бывало, просили ее войти в комнаты отдохнуть, закусить - Велля всегда очень деликатно отнекивалась. Не отказывалась она только от стакана чаю, когда ей предлагали его, но и то выпивала этот стакан на крылечке, не переступая нашего порога. В этой девушке в особенности было замечательно, что она являлась к нам всегда в чистеньком миткалевом или ситцевом платьице, а это - надо заметить - большая редкость между евреями, не только бедными, но даже и весьма зажиточными. Можете быть уверены, что заурядная еврейка от шабаша до нового шабаша ни за что не наденет на себя чистого платья. Нельзя сказать, чтобы и наша Велля отличалась чистотою в своем домашнем обиходе: там на ней, конечно, были точно такие же грязные лохмотья, как и на каждой еврейской работнице, но к нам на фольварк она приходила всегда такая чистенькая, свежая и скромная, что казалось, будто, сознавая свою красоту, она не хочет портить изящного впечатления в людях, залюбовавшихся ею с первого раза. Каждый раз она просила позволения сорвать с куста одну или две розы и очень кокетливо украшала ими свою курчавую головку. Понятно, что с нашей стороны никогда не встречалось ей в этом отказа, а юнкер Ножин даже весьма обязательно набирал для нее целые букеты. Когда, бывало, начинали с нею шутить, она отвечала скромною улыбкой и не дичилась в разговоре; но чуть лишь эта шутка переходила предел невинной скромности, обращаясь в легкое заигрывание, Велля вдруг вспыхивала, в характерных бровях ее показывалось тревожное движение страха и обиды - и, озираясь во все стороны смущенно-беспокойным взглядом, она торопилась уйти с фольварка. Это странное озирание по сторонам было такого свойства, что невольно казалось, будто Велля опасается какого-либо тайного и ревнивого соглядатая, который, вследствие допущенной ею вольности, имел бы право заподозрить ее чистоту и скромность. Поэтому после одного или двух опытов в подобном роде никто из нас уже не дозволял себе пускаться с Веллей в излишние вольности. Но эта пугливая и застенчивая скромность только увеличивала обаяние ее прелести. Нам, людям, заброшенным со своим эскадроном в глушь пустынного леса, где почти и не встретишь женского лица, - нам, без всяких целей и намерений, было просто приятно встречать иногда у себя на фольварке это светлое, молодое существо, во всей его несколько дикой и своеобразной прелести. Исключительная обстановка нашего существования "на травах", и эта пуща зеленая, и эти озера лесные, и это горячее лето - все как будто совокуплялось так, что утреннее появление дикарки Велли вносило в нашу лесную жизнь веяние чего-то поэтического. Юнкер Ножин без ума влюбился в стройную дочь реб Гершуны, Он просто бредил ею, называя ее в своем влюбленном восторге то Юдифью, то Иродиадой, рвал для нее пышные букеты, немилосердно истребляя красу наших роскошных розовых кустов и жестоко царапая себе руки колючими шипами, а в свободные часы исчезал на одинокие прогулки в глубину пущенских дебрей в тщетной надежде встретиться там со своею очаровательницей. Но, увы! - надо думать, что мечты и надежды юного Ножина не увенчивались ни малейшим успехом, потому что он возвращался каждый раз домой усталый, несколько смущенный и, видимо, обманутый в своих ожиданиях, избегая улыбок и расспросов добродушного майора.

9. Нечистая сила мутит

   Как теперь помню, это было 23 июня, в самый канун Ивана Купалы. В той местности, где мы обитали, еще и досель сохранилось чествование купальского праздника во всей его древней аллегорической обрядности, а потому мы с Апроней собирались в эту ночь отправиться верхами в путцу, на берега озера Кагана, где должно было совершиться это интересное празднество, - уцелевший остаток языческих времен первобытного славянства.
   Солнце начинало садиться.
   Люди в урочный час под присмотром взводных вахмистров провели на недоуздках коней к водопою в ближайшее озеро. Для этого они обыкновенно, прибыв к берегу, вскакивают на спину своей лошади и с помощью шенкелей заставляют ее войти в воду саженей на пять, на шесть от берега, так как у самого берега дно слишком илисто и мелко, да и вода, взбаломученная копытами, тотчас же становится мутною. Вот уже вернулись с водопоя последовательно три первых взвода, а четвертый только еще направился к озеру. Эта взводная очередь принята у нас для большего порядка, чтобы избежать на берегу лишней толкотни и суеты между людьми и конями - от одновременного скопления их целою массой, а также и для того, чтобы дать замутившейся воде отстояться.
   Мы в ожидании чая сидели, по обыкновению, на крылечке, под навесом хмеля и дикого винограда, а в вечереющем воздухе стояла такая невозмутимая, глубокая тишина, что до нас ясно доносились с озера и плеск воды, производимый движением входящих в нее коней, и понукания, и тот своеобразный мелодический посвист, столь хорошо знакомый кавалеристам, посредством которого всадник обыкновенно старается возбудить в своем коне охоту к водопою.
   Вдруг этот плеск превратился в шум необычайных размеров. Послышались перепуганные, тревожные крики, восклицания, брань, голоса: "Держи! Лови!" Затем раздался все более и более приближающийся гулкий и сильный топот многочисленных копыт - и вдруг, через несколько мгновений, мимо нас, шагах в тридцати, вихрем пронеслось с гулом и ржанием около десятка вырвавшихся на волю горячих коней. Это была чудная и своеобразно красивая картина! Распустив хвосты трубою и закинув гордые головы, с развевающимися гривами, с огненным взором, раздутыми ноздрями, эти скакуны без всадников, промчавшись несколько десятков саженей в одной тесной куче, вдруг ударились меж: деревьями врассыпную, оглашая лес на далекое пространство своим гулом и звонким серебристым ржанием, которое подхватывалось перекатным эхом. Следом за этою ватагой неслись почти во весь опор остальные кони четвертого взвода; на большей части из них еще сидели кое-как всадники, тщетно стараясь одним недоуздком сдержать бешеный пыл своих лошадей, которые, ошалев от какой-то неизвестной нам причины, то и дело взвивались на дыбы, давали "козлов" (Дать "козла" - специальное выражение. Лошадь дает "козла" посредством лягающего прыжка задними ногами, вследствие чего при отсутствии седла и стремян всадник легко может полететь через голову лошади) и изо всей силы порывались вслед за умчавшимися скакунами. Из опрокинутых людей, кое-как успевших подняться на ноги, иной торопливо старался поймать конец недоуздка, другой бежал что есть мочи за своим конем, третий, подданный кверху ловким "козлом" и сброшенный наземь через голову, к счастью успев не выпустить из рук недоуздок, силится реем корпусом, откинутым в упор, удержать вырывающуюся лошадь. И все это сопровождается криками и смятением солдат, бегущих вдогонку, - словом сказать, переполох поднялся ужаснейший!
   Я был командиром 4-го взвода, и потому понятно, что происшедшая неожиданность касалась меня самым ближайшим образом.
   Вдруг смотрю - бежит ко мне Слуцкий, мой взводный вахмистр, застегивая на ходу свой китель. Слуцкий - это ражий детина, чуть не косая сажень в плечах, с великолепными окладистыми черными баками и с голосом, который гудит у него как из бочки, вследствие чего в хор песенников Слуцкий всегда "слушает октаву".
   - Ваше благородие! Беда! - еще издали вопит он впопыхах и в испуге. - Явите Божескую милость!.. Надо доложить майору!..
   - Как это у вас там случилось? - спрашиваю его.
   - Да Банник под рекрутиком, под Пашиным, спужамшись чего-то, шарахнулся в сторону, смял в воду и Пашина-то, а сам ударился в кучу коней, переполоху наделал такого, что просто ужасти! А за ним и все другие кони словно ошалели, тоже шарахнулись - эфтим манером и вышла вся каша!.. Явите Божескую милость, ваше благородие!
   Я побежал к майору, который, вернувшись после обеда с лугов, прилег соснуть до вечернего чая. Узнав, в чем дело, он приказал сейчас же заседлать нескольких лошадей и послать на них наиболее смышленых и знакомых с местностью солдат разловить убежавших скакунов, а другую часть людей отправить с той же целью пешком. Так как происшествие случилось в моем взводе, то я счел обязанностью вместе со своими людьми тоже отправиться на поиски.
   - Кстати, захватите трубача с собою, - посоветовал мне майор. - И велите ему время от времени играть сбор: на звук трубы кони легко и сами соберутся.
   Человек восемь всадников отправились по разным направлениям леса; я со Слуцким и с трубачом - выбрав себе между ними направление, приблизительно центральное, - поехали прямо по лесной целине в глубину пущи. Где рысцою, где шагом, пробираясь между кустами и старыми деревьями, мы отъехали от фольварка версты на три, когда я приказал трубачу впервые подать сигнал. Амплеев приставил губы к трубе - и "сбор" зарокотал по пустыне леса. Как только замер в отдаленном эхе последний звук трубы, мы стали прислушиваться, и вдруг из двух или трех концов леса как бы в ответ на призыв сигнала послышалось вдали тонкое конское ржание.
   - Ага, почуяли, значит! - заметил Амплеев.
   Мы продолжали прислушиваться, стоя на месте еще в течение нескольких минут, но ржание не повторялось и среди лесной тишины ничто пока не служило признаком приближения лошадей. Отъехав вперед еще на версту, мы повторили "сбор", но результат остался столь же безуспешным.
   - Ваше благородие! - обратился ко мне Слуцкий. - Не подать ли бы лучше "апель" вместо "сбора"?
   - А что? - отозвался я.
   - Да так; потому "апель", значит, конь завсегда не в пример лучше чувствует.
   - Дай "апель", Амплеев!
   И лесная пустыня резко огласилась дребезжащею высокою трелью сигнала. Слуцкий соскочил с лошади и, не выпуская из руки трензельного повода, прилег ухом к земле и стал прислушиваться.
   - Гудёть, ваше благородие! - с какою-то таинственностью, вполголоса, сообщил он через минуту.
   - Что гудёт?
   - Земля гудеть... значит, топот слышен.
   - Далеко?
   - Сдается так, быдто все ближе... все гулче становится...
   Подать бы, ваше благородие, еще разок?
   - Труби! - приказал я Амплееву.
   И вот минуты две спустя после повторенного сигнала снова раздалось уже где-то недалеко серебристое ржание, а затем, через несколько времени, ясно послышался топот и треск сухого валежника, ломаемого под тяжестью конского копыта.
   Мы внимательно напрягли и слух и зрение.
   Через минуту на небольшую открытую лощинку, лежавшую перед нами, выбежал конь Аслан и, остановясь от нас шагах в полутораста, чутко насторожил строгие уши, понюхал воздух и вдруг, испуганно шарахнувшись в сторону, в одно мгновение исчез куда-то вправо за густыми кустами.
   Слуцкий живо очутился на седле и, пригнувшись к луке, чтобы защитить лицо от хлестких прутьев да от колючих сосновых ветвей, пустился - по мысленному предположению - наперерез Аслану.
   Мы остались дожидаться на месте.
   Опять послышался треск сучьев и топот, и опять выбежала на лощину лошадь, почти в том же самом направлении, как и Аслан, и - точно так же, как и он, - приостановилась, озираясь по сторонам. Видимо, усталая, она обмахивалась хвостом и отфыркивалась.
   - Э, да это, никак, Бобелина! - шепотом заметил Амплеев.
   И действительно, вглядевшись, я узнал в этой сухощавой длинношеей кобыле нашу кроткую Бобелину.
   Лошадь, меж тем завидя нас, радостно заржала, высоко подняв голову, и вдруг направилась прямехонько-таки к нам совсем покорно, смирною и легенькою рысцою. Амплееву не стоило никакого труда шагом податься ей навстречу и, осторожно приблизясь, схватить ее за болтавшийся недоуздок.
   Спустя около четверти часа вернулся и Слуцкий, ведя за собою Аслана.
   - Где тебе удалось поймать его?
   - А, ледащий конь, - проворчал он с неудовольствием. - Все лицо из-за него прутьем перецарапало! Нагнал уж я его вона где! В болоте! Никак к себе не подпущаить, хоть что хошь! Чуть я подойду эдак осторожно сбоку - он сейчас это в сторону и шабаш! Ничего не поделаешь! Умучил просто! И до тех пор не давался, пока его по брюхо в болото не втемяшило; уж тут тольки я мог взять его, да чуть было сам не утоп совсем! Вона как разубрался - страсть!
   И действительно, Слуцкий и оба коня были мокры и покрыты зелеными прядями болотной тины.
   - Амплеев, возьми Аслана с Бобелиной к себе в заводь, и пойдем далее! - распорядился я.
   - Ваше благородие, вам угодно... вперед? - каким-то странным, подозрительным тоном спросил меня Слуцкий.
   - Да, вперед, а что такое?
   - Да оно ничего-с... а тольки... конечно... Кто его знаить!.. Как бы не спужаться вам, не ровен час...
   - Что ты за чушь несешь! - с удивлением оглядел я моего взводного. - Чего я там буду "путаться"?!
   - Виноват, ваше благородие! Есть воля ваша, а тольки... неладно там.
   - Да говори ты, любезный, толком! Что такое не ладно-то?
   - Конечно, ваше благородие, в добрый час сказать, а в дурной помолчать... А я к тому, собственно, изволю докладывать, что темно уже становится, - ну... а ночь-то нынче купальская-с.
   - Так что же?
   - Как угодно вашему благородию, но тольки я, значит, как вот стою перед вами, так точно сваеми глазами видел... Там, ваше благородие, "оно" ходить...
   - Пьян ты, братец, что ли?! Какое там еще "оно"?
   И, не дожидаясь объяснения, я сказал людям: "Шагом марш" - и тронулся далее.
   - Кто его знаить, ваше благородие, что "оно" такое, а тольки ходить... Сам, значит, видел, - на ходу уже продолжал докладывать мне Слуцкий. - Я, этта, крадусь к Аслану, а "оно" мне навстречу... И больше не будить, к примеру, как вон до того дерева - шагах в тридцати, значит, остановилось и смотрить на меня, и покажись мне, что жалостно так, во все глаза то-ись смотрить! А потом вдруг шасть в сторону и пропало - ну, вот словно скрозь землю провалилось!
   - Померещилось, может? - заметил Амплеев. - В лесу это бывает об ину пору.
   - Чего те "померещилось"?! Пьян я, что ли, и в сам деле?! - огрызнулся на него Слуцкий. - Говорят те, сваеми глазами, а он - "померещилось"!
   - Какое же "оно" с виду-то? На что похоже? - спросил я с невольною улыбкой.
   - Белое, ваше благородие, как есть все белое, и на голове, словно как у покойников, саван, алибо платок какой, не знаю уж, а тольки что белое - это верно-с!.. И как быдто женска пола, ваше благородие.
   - Ну, баба какая-нибудь пошла свенто-янския травы сбирать, и только; а ты - солдат - испугался!.. Эх, брат!
   - Есть воля ваша! А тольки не похоже "оно" на бабу деревенскую, хоша и точно, что скорее сдаеть на женский пол, одначе ж не баба, потому ежели баба - ту сейчас видно!
   - А этта, ваше благородие, - помолчав минуту, снова заговорил Слуцкий таинственно понилсенным тоном, - я так думаю, что это никто больше как... французинка... та самая, что штабс-ротмистр анадысь изволили вам сказывать... Это она самая и есть!
   "Ильяновская легенда!" - подумал я про себя.
   - А разве вы еще не забыли про нее? - спросил я Слуцкого.
   - Зачем забыть, ваше благородие! Нам, как тодысь про нея денщики сказывали, так очинно даже занятно!.. И мы часто потом промеж себя толковали, да и ночные наши тоже видели, как и я же вот теперь. Да и что ж мудреного! - несколько философски продолжал мой взводный. - Места здесь самыя подходячия! И лес, этта, и болота, и озера - вся эта нечисть любит ведь по таким трущобам водиться, а нонче к тому же Аграфена-купалыцица - вот и выползла, значит, на свет Божий. Сегодня ей шабаш!
   - А что, Иван Антоныч, - не совсем уверенно обратился к Слуцкому Амплеев, - кони-то сегодня ни с того ни с сего разбежались - ведь это все, поди-ко, ёйныя же штуки! Пожалуй, что она все шкодит!
   - А ты как понимаешь?! - как бы нехотя, но уверенно и авторитетно ответил ему Слуцкий и замолк.
   Разговор прекратился.
   Солнце давно уже село, и в лесу с каждою минутой становилось все более сумрачно и сыровато. Проехали мы вперед еще около версты от места нашей последней остановки.
   - А ну-ко, Амплеев, подай еще "апель", - распорядился я, когда мы выехали на одну из лесных тропинок, которую можно было разглядеть еще в сумраке по двум глубоким колеям, проложенным крестьянскими возами.
   Сигнал был подан.
   - О-го-го-го-о-о! - долетел к нам издали человеческий голос.
   - Леший!.. - проговорил Амплеев с какою-то странною улыбкой, которая послышалась в его слегка дрогнувшем голосе, так что выходило - не то в шутку сказал это, не то в самом деле рассказы Слуцкого оставили в нем свою долю суеверного впечатления.
   - Дура! - буркнул на него взводный сквозь зубы. - Это, ваше благородие, должно, кто-нибудь из наших голос подает, - обратился он непосредственно ко мне. - Может, подождать прикажете? Авось подъедеть!..
   И мы придержали коней.
   - А что ж, Иван Антонович, - с той же улыбкой в голосе продолжал Амплеев, - рази не бывает так, что "оно" нарочно заводить? Для того и голос по-человечьи подает!
   - Ну и пущай его! - нехотя и с оттенком неудовольствия проворчал Слуцкий. - "Заводить"!.. Выдумал тоже - "заводить"! Мы здесь теперича, братец мой, на торной тропе стоим, а она все куда ни на есть да выведеть! Это не то что, как давича, по целине да по болоту! А здесь к тому же видко; даже горазд видчея, чем там было.
   В это время навстречу к нам по тропинке выехал всадник.
   - Это ты, Андрей Васильевич?
   - Так точно, ваше благородие! - ответил голос Склярова.
   - Ну, что? Как там у вас? Разловили?
   - Есть-таки. А у вас две?
   - Две: Аслан и Бобелина.
   - Ну и слава Богу! Восемь коней, значит, поймано. Одна
   Астролябия только отбилась в сторону, к Гершкиной корчме побежала, - объяснял вахмистр. - Ну, да туда за ней Вороненко с тремя солдатиками погнал; надо быть, переймут и ее!
   - А всех-то девять бежало?
   - Так точно. Шестерых уж домой повели. Стало быть, и нам больше делать нечего. Поворачивай, ребята!
   И мы, взяв себе в вожаки Склярова, которому уже хорошо была известна эта тропа, направились по ней к Ильянову.
  
  
  

10. Ночь на Ивана Купалу

   Через несколько времени влево от нас, в той стороне, где старорослый хвойный лес был несколько реже, я заметил вдали мелькающий между деревьями отблеск какого-то зарева, а еще спустя несколько минут до нашего слуха стал доноситься с той лее стороны гул людского говора и звуки песен. Женские голоса были слышнее.
   - Ишь, у мужиков-то гульба1 - заметил Скляров. - Купалу, значит, справляют.
   - А что, Андрей Васильевич, - осведомился я, - не знаешь ты, штабс-ротмистр поехал туда или нет?
   - Надо быть, поехали, ваше благородие, потому они приказывали тележку свою заложить, и мы уже закладывали даже, как случилась-то у нас катавасия эта.
   "Стало быть, я, вероятно, найду его там", - подумалось мне, и потому, не желая более утомлять мою и без того уже утомленную лошадь, я сдал ее на руки Слуцкому, приказав людям следовать своею дорогой, а сам пешком отправился по тому направлению, откуда слышались голоса и трепетным светом мелькало зарево.
   Пройдя сотни три саженей, я очутился на возвышенном берегу озера. Густой, высокий лес со всех сторон окружал его, как стеною, и, опрокинутый, отражался в воде смутными черными тенями. На противоположном, более отлогом берегу раскинулась предо мною оригинальная картина. Там пылал громадный костер.
   Вереницы искр, словно бы живые существа, какие-то фантастические духи, а не то - как будто огненные листья в осеннюю бурю - целыми снопами взвивались кверху, кружились в воздухе, длинною полосою уносились далече или нее огненным дождем сыпались в воду, отражаясь огненными змейками в ее невозмутимо-спокойной глади.
   Вокруг этого костра толпилось множество народа. Сюда из нескольких окрестных деревень Езерской волости сошлись крестьяне праздновать своего Купалу. Место около костра было украшено молодыми березками, воткнутыми в землю; в стороне виднелось несколько шалашей, покрытых зелеными ветвями, и перед ними курились маленькие костерки, на которых "маладзёхны" (молодицы) приготовляли яичницу - это излюбленное и необходимое традиционное кушанье купальского праздника. Старики со старухами сидели в отдельных кружках и угощались водкою и сыром. Вообще, на Купалу не употребляют мяса, выбирая для пиршественных угощений более растительную или молочную пищу. Вокруг костра, взявшись за руки и образовав хороводное кольцо, ходили справа налево и потом слева направо молодые "дзецюки" и "дзевчины". И те и другие были украшены венками и подпоясаны стеблями горькой полыни. Они пели купальскую песню про "рачка", про то, как
   Задумау рачок жаницися,
Тай пайшоу до жабци журицися:
"А у цебе, жабо, чарёво рябо!"
"А у цебе, раче, очи в тыле", -
   и все это сопровождалось неизменным припевом: "Ой, Купала! Купала на Ивана! То-то!"
   Потом выборный коновод праздника, или так называемый урядник, отделил парней от девушек и поставил одних по эту, а других по ту сторону купальского кострища - и вот по знаку его через пламя понеслась с разбегу прыгающая вереница. Сначала прыгали девушки, а парни хором подпевали при этом:
   Цеперь Купала, заутро Ян
Кидау дзевок праз баркан!
   А потом, когда стали прыгать парни, хор девушек заводил им тот же припев, изменяя только вместо "дзевок" - "кидау хлопцёу праз баркан".
   Тут же, рядом с кострищем, стояла кукля, то есть чучело, смастеренное из разного тряпья и ветоши, из рогож, соломы, ветвей и конопляных волокон. Эта кукля, изображающая собою Купалу, будет под утро обожжена на костре и потом потоплена в озере.
   Купальская ночь, по местным преданиям, есть ночь чародейская: река и вода в течении ее светятся особенным светом; деревья, и особенно старые дубы, таинственно ходят по лесу и разговаривают между собою; ведут свои разговоры также и звери, и вообще все животные, - и если кому удастся подслушать их говор, тот считается "вяликим ведунцем на свеце".
   Колдуньи и ведьмы тоже обнаруживают свою деятельность: они отнимают молоко у коров, собирая тайком росу на огородах у своих соседей, с которыми они в ссоре, и давая эту росу своим собственным коровам, после чего соседская корова должна уже меньше давать молока. В эту ночь расцветает папоротник, а бабы вообще собирают в лесах и лугах разные травы и зелья: руту, василь, дзяголь, богатки, папорац, иван-да-марью, перелеть, курослеп и лопань с ластовнем. Наутро они не.сут с собою эти травы в церковь, и там священник окропляет их святою водою, после чего зелья эти, получая название свянто-янских, хранятся в течение целого года, до следующего Купалы, и служат целебным средством в некоторых болезнях, или талисманом против колдовства, или же, наконец, приметами будущего благополучия. Так называемая "купальня*, или "купальщица" (Ranunculus acris), и "свянто-янская трава" (Hypericum perforatum) почитаются могущественным, неотразимым средством для возбуждения чувств любви и нежной преданности - да и вообще вся Купальская ночь, в силу древних преданий, есть ночь невозбранной, беззаветной любви и страсти для всей молодежи, которая вообще, во все остальное время года, отличается более целомудрием, чем распущенностью своих нравов. На рассвете Иванова дня даже и солнце показывает чудеса необычайные. По местным поверьям, оно, всходя на горизонт, "зайчиками играет по небу", разделяется на несколько малых солнц, которые сверкающими колесами кружатся и вертятся одно вокруг другого, разбегаются в стороны и опять соединяются в одно обыкновенное солнце. Но ранее этого явления вся молодежь должна непременно выкупаться в озере, после чего Купальская ночь со всеми ее волхвованиями, чарами и вакханалиями считается уже законченною, - и люди, как бы омыв, очистив себя от всей бесовщины и греха, спешат домой, чтобы нарядиться в чистые сорочки, в цветные уборы и идти в церковь с пучками цветов и разного зелья.
   Вдоволь налюбовавшись чудною картиной, которая оживленно развертывалась предо мною по ту сторону озера, вся озаренная светом громадного костра, я направился вдоль берега с намерением дойти до рыбачьей становки, чтобы переплыть в челне на ту сторону, где предполагал встретиться с моим сожителем Апроней и вместе с ним вернуться домой в его тележке.
   Темная, звездная ночь охватила глубокое небо и посредством своего тусклого света превращала в странные, фантастические очертания каждый встречный пень, каждый куст и громадные, вывороченные наружу, как бы лапчатые, корни деревьев, поваленных некогда бурею. Я шел в потемках, часто спотыкаясь о валежник и путаясь в кустах широкого папоротника, но мало-помалу глаз свыкся с темнотою: в нем изгладилось давешнее впечатление огненной яркости костра, раздражавшее сетчатую оболочку, и окружающие предметы стали приобретать для меня более определенные очертания.
   Вдруг мне послышался шорох чьих-то шагов - и какая-то фигура быстро пошла мне навстречу. Я успел только заметить, что это было что-то белое, и остановился, поддавшись странному, но вполне невольному чувству какой-то жуткости, охватившему на мгновение мое сердце.
   Белое подошло совсем близко ко мне, словно бы я был для него знакомым и ожидаемым существом. Но вдруг, вглядевшись в меня и как бы сознавая свою ошибку, оно быстро метнулось от меня и побежало в сторону.
   Но я узнал его.
   - Велля! - закричал я, направляясь вслед за белою тенью. - Велля! Остановись! Не пугайся!.. Это я!.. Или не узнала?
   Но белая тень продолжала бежать, не обращая внимания на мой голос. "Зачем ей быть в лесу в эту пору и что она может здесь делать?" - мелькнуло у меня в голове. И я пустился вслед за нею, совсем не думая о том, что мое присутствие, быть может, вовсе ей нежелательно. Вдруг она запнулась о какой-то корень и упала. В эту самую минуту я успел подбежать к ней и помог встать на ноги.
   - Велля, успокойся, это я... Чего ты побежала от меня? Чего испугалась? - ласковым голосом говорил я, удерживая ее руки.
   - Я ошиблась... извините... я не узнала, - смущенно пролепетала она своим гортанным еврейским голосом, стараясь пересилить испуг и волнение. - Я думала, это он.
   И Велля недоговорила. Произнеся это слово "он", девушка как бы спохватилась и замолкла.
   - Кто "он"?.. О ком говоришь ты? - спросил я.
   - А разве ж я сказала "он"?.. Нет, нет, господин поручик, вы ошиблись, я не говорила этого... Может, вам так послышалось, а я не говорила! - торопливо принялась она уверять меня.
   - Ну, Госдодь с тобою! Я не расспрашиваю...
   - Нет, нет!.. - напирала она на слово, стараясь придать ему силу убеждения. - Но, когда ж я клянусь вам в самом деле, я не говорила этого...
   - Ну да, милая Велля, это все мне только так послышалось, я ошибся, я верю тебе; но скажи, Бога ради, что ты здесь делаешь одна-одинешенька в этакую пору? Как тебя занесло сюда?
   - Я гуляла... Нет! - перебила она вдруг самую себя, порывисто схватив меня за руки. - Я вам признаюсь... Вы добрый, вы не захочете для меня злого... вы не будете насмехаться надо мною... я вам признаюсь... я нарочно ушла из дому... я убежала...
   - Ты?! Убежала?! - невольно изумился я. - Зачем?.. Ведь отец у тебя добрый, он любит, он не обижает тебя, зачем ты убежала?
   - Ах, я не знаю сама, что со мною! - в мучительной тоске :шлепетала Велля, схватясь рукою за голову. - Да, он добрый и он не обижает меня, но он меня замуж выдает!.. Понаехали сваты из Камионки - реб Мордух Пиковер и Шлема Зильбер - и теперь сидят и пьют с татуле и пропивают меня за Орел Бублика, а я не хочу идти замуж!.. Не хочу и не хочу я!
   - Да отчего? Разве Орел Бублик дурной человек такой?
   - Нет, он не дурной, но я...
   И Велля замолкла, опять не договаривая и словно осекшись на недосказанной мысли.
   - Да что же ты... любишь кого другого, что ли?
   - Ах, не спрашивайте меня!.. Несчастная я - и пропащая моя голова!.. Когда б вы знали только!.. Они все думают, что я набожная еврейская девушка... О, кабы они знали!.. Они проклянут, они херим на меня наложат!.. Они ни за что не простят меня!..
   - Велля, нельзя ли нам помочь тебе?.. Мы все сделаем, что только возможно, мы приложим все старания...
   - Оставьте!.. Никто мне в этом не поможет!
   И присев на поваленное дерево, девушка закрыла лицо руками и зарыдала.
   - Ну, что вы хотите от меня?! - вдруг поднявшись и снова схватив меня за руку, заговорила она в какой-то ожесточенной экзальтации. - Ну, да! Я люблю!.. Да люблю-то я, на мое горе, христианина!.. Они не простят мне этого!..
   - В таком случае разорви с ними, принимай сама христианство и выходи за него замуж.
   В ответ на это девушка засмеялась горьким и - как показалось мне - несколько истерическим смехом.
   - Да он-то когда ж настолько любит меня?.. На что я ему?..
   Вот, я одна, я жду его и мучаюсь, а он и не думает! Ему и дела нет!..
   И она снова зарыдала, отвернувшись от меня и прислонясь головой к стволу старой ели.
   Бедная Велля!
   Я видел всю глубину ее горя; мне так хотелось бы утешить ее, хоть чем-нибудь помочь ей; хоть на сколько-нибудь облегчить ее кручину; но что я мог сделать для нее в данную минуту!.. Чувство понятной деликатности не позволило мне спросить об имени любимого ею человека, а сама она не называла его.
   Минуты две спустя иарыдавшаяся Велля, словно бы очнувшись, вдруг подняла свою поникшую голову.
   - Оставьте меня! - порывисто залепетала она, с умоляющим видом сложив свои руки. - Бога ради, уйдите отсюда!.. Уходите поскорей! Не надо, чтобы вы были со мною! Не надо, чтобы нас видели!.. Пожалейте меня!
   - Велля, ты ждешь его? - решился я сделать ей последний вопрос.
   - Да! - призналась она через силу. - Да, я жду его, он должен прийти сюда... Поэтому...уйдите отсюда... умоляю вас!
   Дружески и просто пожав ей руку, я поспешил удалиться, смущенный этою неожиданной встречей и отуманенный грустью за горе бедной еврейки.

11. Разгадка

   Шесть недель "травы" прошли быстро, почти незаметно. С 15 июля начинался общий сбор, или - так называемый у нас - осенний кампамент; поэтому 14-го числа нашему эскадрону надлежало покинуть Ильяновские веси и дебри.
   Все последние дни, начиная с 9 или 10 июля, жара стояла убийственная, так что даже и густая, почти непроницаемая тень под лесными великанами не давала живительной прохлады. В раскаленном воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка, и если - бывало - взглянешь вдаль, за озеро, то ясно можешь наблюдать какое-то серебристое реяние и дрожащую струистость этого воздуха, что особенно становится заметным на сероватом фоне отдаленных сельских построек. По стволам сосен сочилась растопленная солнцем растительная смола, а в самом лесу стоял такой сильный, такой густой, распаренный запах сосны и ели, что, пробыв в этой атмосфере около получаса, начинаешь уже чувствовать в груди и в голове какую-то наркотическую тяжесть.
   В такую жару даже и не тянет на воздух. Выглянешь через силу на крылечко - все как-то пригнетено, замерло, затаилось и дремлет... Изредка разве по какой-либо нужде пройдет по двору расстегнутый солдатик такою размаянною, тяжелою походкой или понуро и лениво пробредет кудлатая собака, высунув язык; а куры забрались в тень под стеною сарая и для пущей прохлады повырывали себе в земле ямки и сидят в них неподвижно, не подавая голоса... Жарко, скучно... одолевает и лень, и сонливость... Ни за что не можешь взяться, ничего не хочется делать - ни читать, ни думать: и мысль, и тело подавлены тупою тяжестью. А солнце между тем все льет и льет с безоблачного, но какого-то белесоватого неба потоки знойных лучей, которые до того накаляют почву, что если выйти на солнцепек и постоять на песке всего лишь несколько секунд, то ступне заметно становится жарко, даже сквозь толстую кожаную подошву. Только в комнате и можно еще кое-как дышать, да и то не иначе как с плотно закрытыми ставнями.
   Даже вечера и ночи не приносили с собою прохлады: в неподвижном воздухе все-таки стояла страшная духота. Но так как все же это было единственное время, когда являлась некоторая возможность отдохнуть от несносных знойных лучей, то мы и старались пользоваться им как можно больше, чуть лишь последние отблески багрового света померкнут на верхушках пущенских сосен. В том крае сумерки бывают непродолжительны, и как только солнце скроется за горизонтом, причудливо озарив на прощанье отдаленные, низкие облака перламутровыми переливами золотого, розового и фиолетового цвета, ночная тьма быстро начинает окутывать землю. В этот час, изнемогшие от дневного жара, мы всей нашей компанией выходили посидеть часа два-три на крылечке, побеседовать за стаканом чая и подышать хотя и душным, но все же не столь убийственно знойным воздухом. Наступала ночь; в траве подымался неумолкаемый, непрерывный треск кузнечиков; ящерки и жабы выползали на дорожку; летучие мыши начинали черкать воздушные зигзаги неуклюжим полетом своих острых крыльев; медно-красный, почти кроваво-багровый месяц показывался в туманно-тусклой знойной мгле над чертой темно-сизого горизонта и, недолгое время низко проплыв над землею, снова скрадывался за тою же чертою. В эту пору вдосталь можно было любоваться красивыми зарницами, которые то там, то здесь беспрестанно вспыхивали трепетным огнем на отдаленных окраинах неба и бороздили его в разных направлениях излучистыми огненными змейками. Невольно так и вспомнились эти чудные стихи Тютчева:
   Не остывшая от зною,
Ночь июльская блистала...
И над тусклою землею
Небо, полное грозою.
Все в зарницах трепетало...
Словно тяжкие ресницы
Подымались над землею,
И сквозь беглые зарницы
Чьи-то грозные зеницы
Загоралися порою...
   Но эти "грозные зеницы", чаруя взор великолепием своей гневной игры, невольно наводили на ропщущую мысль, что есть же где-то такие благодатные палестины, где в эту самую минуту рокочет гром и шумит обильный ливень, неся с собою жаждущей земле освежающую прохладу, тогда как у нас...
   - Господи! Хоть бы гроза! Хоть бы на мгновенье грянул гром и прыснул дождик! - неоднократно повторял каждый из нас, маясь в эти душные ночи. А благодушный майор все уверял и даже предлагал пари держать, что завтра - "ну, вот уж завтра, посмотрите, наверное будет вам гроза, и гром, и ливень такой, что не земле, а небу жарко станет!"
   Но - увы! Пророчеству майора суждено было сбыться не завтра и не послезавтра, а как раз в то время, когда нам нужно было выступать из Ильянова.
   Не желая напрасно мучить людей и лошадей томительным и довольно длинным переходом под полуденным зноем, наш эскадронный командир порешил выступить из Ильянова около полуночи, чтобы под утро успеть прибыть в подгородную деревню Каплицы, где на время осеннего кампамента нам были назначены квартиры.
   Вещи наши мы уложили и отправили на подводе еще с послеобеда, а сами, так сказать, налегке остались дожидаться ночи.
   Часу в одиннадцатом, поужинав остатками холодной говядины и распив последнюю булылку вина из своего "травяного" запаса, мы оделись по-походному и вышли во двор, где рейткнехты ожидали уже с конями. Немногие из замешкавшихся солдат выводили последних лошадей из конюшен и пристраивались к своим взводам, фронтом к дороге. Вахмистр наскоро отдавал какие-то последние распоряжения.
   - Садись!
   Люди зашевелились, залязгали сабли, затропотали копыта, но менее чем в минуту эскадрон стоял уже фронтом как вкопанный.
   - Песенники, вперед!
   - Так-то все же веселее будет идти ночью! - с улыбкой обратясь к нам, пояснил майор свое последнее распоряжение.
   - Направо, марш! Прямо - шагом!..
   И масса вороного эскадрона, словно бы ряд темных теней, тихо и плавно тронулась с места. Через минуту запаленные трубки-носогрейки, будто светляки, то там, то здесь мигали по рядам красно-огненными точками.
   Воздух был насыщен электричеством. Густые массы свинцово-серых и бурых облаков еще в начале десятого часа медленно и грозно начали надвигаться с юго-запада, захватывая все шире и дальше пространство синего неба, а теперь они нахлобучились над лесом и заметно клубились одни над другими в своих причудливых, гигантских очертаниях..
   Мы шли узкою лесною дорогой. Офицеры отделились вперед от эскадрона и тихо разговаривали между собою.
   Вдруг ослепительно вспыхнула молния зеленовато-белым огнем и вслед за нею, почти без промежутка во времени, грянул трескучий удар грома. Лесное эхо в бесконечных, рокочущих раскатах понесло его по пространствам пущи и над озерами. Гром в пространном лесу - это нечто совсем особенное, что трудно передать человеку, который не был сам свидетелем такого поэтического и грандиозного явления.
   - Ого, гроза, кажись, как раз над головою! - задрав кверху лицо и ни к кому, собственно, не обращаясь, заметил юнкер Ножин.
   - Ну, вот вам и дождались наконец! - весело сказал на это майор. - Опустить пики! - крикнул он, оборотись к эскадрону. - Острием ниже к земле держи!.. Не распускать коней, ребята!
   Держи в поводу хорошенько! Оглаживай чаще, чтобы не пугались!
   Вахмистр осадил коня и, свернув несколько в сторону, стал пропускать мимо себя ряды, наблюдая, толково ли исполняют люди только что отданные приказания. Но эскадрон насчет толковости и дисциплины - не хвалясь сказать - был у нас образцовый.
   Снова черкнула по небу молния, и снова зарокотали по лесу громовые раскаты, но дождя еще не было. Мы жадно ждали его первых живительных капель. Лес, как мертвый, стоял неподвижно и таинственно. После вторичной молнии, через несколько мгновений сверкнула третья, четвертая; а там еще и еще - и вот вскоре все небо затрепетало почти непрерывными огнями, которые вспыхивали то там, то здесь, то одновременно в разных концах небосклона, так что не успевала потухать молния, как уже новый раздражающий свет озарял всю окрестность. Затем - снова мрак, который от этих резких и быстрых переходов к ослепительному свету казался еще гуще, еще темнее и непрогляднее. Были мгновения, когда в течение двух и даже трех секунд все небо пылало непрерывным светом, и что за дивные оттенки представляли тогда эти прихотливо клубящиеся массы облаков! В эти мгновения вполне ясно и отчетливо можно было различать и общую картину неба, и все окружающие предметы, и наш путь, озаряемый на далекое расстояние. Но ни единая капля дождя все еще не падала на землю. Это была сухая гроза - одна из самых страшных, когда-либо виданных мною в жизни. Гроза, соединенная с ливнем, который сразу вносит с собою в природу освежающее начало, действует на нервы в несравненно меньшей степени, да притом и не на всякие нервы; но при грозе сухой, когда сумма электричества, разлитого в отягченном воздухе, достигает своего maximuma, оно влияет и на душу, и на физический организм угнетающим образом: вы чувствуете какую-то безотчетную тоску и томление, вы испытываете даже бессильную, жалкую злобу червяка пред этою слепою стихийною силой, которая каждое мгновение может вас раздавить, уничтожить, тогда как при других условиях вы повелеваете над нею вашей разумною волей, подчиняя ее силе науки; но здесь, в данном положении, вы беззащитны, вы ничтожны пред нею - здесь уже не вы над нею, а она, эта стихийная сила, царит над вами. Люди, неоднократно лицом к лицу видавшие смерть в сражениях, сравнивают (и, как мне кажется, очень удачно) впечатление, производимое сухою грозой, разражающейся не вдали, а прямо над головою, - с впечатлениями пассивного боя, когда вы безмолвно и неподвижно стоите под пулями и гранатами, служа мишенью для неприятеля, а сами меж тем не стреляете, не имеете возможности развлечь внимание чем-нибудь посторонним и остаетесь в неизвестности - прикажут ли вам наконец броситься в отчаянную атаку, которая в эту минуту кажется вам блаженным и желаемым раем сравнительно с угнетающим адом пассивного боя.
   Вдруг, в одно из тех мгновений, когда трепетные молнии, словно бы раздирая небо в разных концах, непрерывно поддерживали свет на две, на три секунды, мы заметили направо, в двух шагах от нас и около самой дороги, обнявшуюся пару - мужчину и женщину, которые сидели под густолиственным раскидистым деревом.
   - Велля! - почти в один голос воскликнули и я, и Ножин.
   - Ба! Да и пан органыста с нею!.. - громко сказал майор, в немалом изумлени

Другие авторы
  • Лохвицкая Мирра Александровна
  • Ведекинд Франк
  • Усова Софья Ермолаевна
  • Капуана Луиджи
  • Зотов Владимир Рафаилович
  • Колычев Евгений Александрович
  • Плавт
  • Буданцев Сергей Федорович
  • Барбашева Вера Александровна
  • Крюковской Аркадий Федорович
  • Другие произведения
  • Альфьери Витторио - Е. Ю. Сапрыкина. Альфьери
  • Шевырев Степан Петрович - Прогулка по Апеннинам в окрестностях Рима в 1830 году
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Между прочим
  • Хирьяков Александр Модестович - Новыя книги
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Маскерад в летнем клубе, или Ни то ни сё
  • Жданов Лев Григорьевич - Русь на переломе
  • Житков Борис Степанович - Элчан-Кайя
  • Федоров Николай Федорович - Об обращении оружия, т. е. орудий истребления, в орудия спасения
  • Курганов Николай Гаврилович - Краткие замысловатые повести
  • Достоевский Михаил Михайлович - Достоевский М.М.: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 250 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа