Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни, Страница 3

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

го, в суставе, отделяющем ступню от голени, мог быть еще и вывих - что действительно и оказалось впоследствии. Продолжать путь на коне он уже не мог никоим образом.
   "Господи, и дернуло же меня, словно бы нарочно, словно бы на зло, услать вперед свою бричку! - с болью в душе думалось мне. - Хоть бы подъехал кто-нибудь на наше счастье!" Послать бы куда за подводой - но куда пошлешь? - по сторонам ни единой деревушки, ни единой хатки нигде не видать: во все концы, куда ни глянь, - одна голая равнина, одни поля и поля бесконечные... От Капцовщизны отошли уже верст шесть, до Индуры остается еще верст восемь по крайней мере. Да и пока доедет посланный - а по такой дороге много ли ускачешь! - пока приведет он подводу, сколько это времени пройдет?!. Как быть-то тут!..
   Я глянул вдоль по дороге вперед, глянул назад - не видать ли где какого-нибудь воза? Никого и ничего не видно. А несчастный между тем сильно страдает. Молчит, крепится, не хочет выказать перед товарищами всей силы своей боли, но по лицу, по скуловым мускулам, по сведенным челюстям видно, каково ему в эту минуту!.. Лицо его совсем побледнело, и все тело, бессильно растянувшееся на земле, колотила нервная лихорадочная дрожь. д тут еще этот ветер проклятый, эти взмёты холодного, сыпучего снега!.. Чтобы хоть сколько-нибудь защитить его от ветра, я приказал плотней и гуще сдвинуть вокруг него лошадей: все же как будто меньше чуточку продувает. Эскадронный Шарик, словно бы тоже понимая в чем дело, вдруг примолк и присел над лежащим солдатом и как-то пытливо засматривал в глаза то Катину, то окружающим его людям. И сидит себе этот Шарик такой грустный и озябший; хвостишко поджал под себя, сам весь трясется, а ветер вздымает ему шерсть на загривке...
   Прошло около получаса. Погода не унимается нисколько - и эскадрон понуро стоит себе середь чистого поля. Люди начинают уже озябать весьма и весьма чувствительным образом. И махание руками, и потаптывание хоть и помогают, но уже очень мало. До которых же пор стоять-то! Я решился наконец на крайнюю меру, приказал привести одну из заводных лошадей и сблизить ее с конем Катина посредством связанных поводьев; затем велел достать три чумбура, чтобы из двух устроить род переплета между седлами сближенных коней, закрепив узлами у четырех лук, а третьим привязать больного к этим наскоро импровизованным носилкам, на которые придется положить его поперек обоих седел. Хоть и очень неудобно, да все же лучше, чем лежать ему беспомощно под вьюгой в поле.
   Люди приступили уже к работе, как вдруг - гляжу - сзади приближается к нам издали что-то вроде тележки или повозки.
   - Слава тебе Господи! - обрадовались солдаты. - Несет Бог кого-то.
   Вскоре подъехал на паре сытых лошадок в легонькой нетычанке какой-то пан, вроде шляхтича-арендатора, с усами и узенькой полоской бакенбард, спускающихся под горло, в картузе и синей бекеше со шнурами на груди - одним словом, цельный тип зажиточного шляхтича-арендатора.
   Мы остановили его.
   - Чьто вам вгодно? - спросил он, оглядывая меня и людей: каким-то неровным взглядом, в котором отражались и недоумение, и некоторая доза трусливого замешательства, что вот, мол, зачем и для чего это остановили его вдруг "москевськи жолнержи", а вместе с тем и недовольство на нас за эту остановку.
   - Вы куда едете? - спросил я в том предположении, чтобы попросить его довезти больного.
   - А на цо то пану капитану?
   - Да вот - несчастье у нас случилось: лошадь упала и солдат ногу, кажись, сломал, будьте так добры - уделите ему место в вашей нетычанке! Тем более, если вам по пути с нами... мы на Индуру идем.
   Родовитый шляхтич, услыхав мой тон, в котором не было ничего ни грозного, ни насильственного, ни начальственного, а была одна только просьба, искавшая у него лишь человеческого сострадания и помощи, вдруг изменил замешательное выражение своих глаз и лица, придав им самоуверенное спокойствие с чувством сознания собственного достоинства.
   - Мне не по путю з вами, - коротко и сухо ответил он, - бо я спешу до дому, у свой фольварк.
   И он дернул вожжами.
   - Постойте!., одну минуту! - вскричал я, ухватившись за борт нетычанки. - Я вам заплачу за эту услугу... Сколько вы возьмете до Индуры?
   - Звыните, я не фурман какой-небудь! - с гордостью и сухо ответил пан.
   - Я обращаюсь к вам не как к фурману, а как к человеку, и за то время, которое мы отымем у вас, я предлагаю вознаграждение... Ведь тут пустячное расстояние - всего каких-нибудь восемь верст... Угодно вам за это получить три целковых?
   - Аль бо ж... я вже имел честь доложить господыну капитану, чьто я не звощык.
   - Я обращаюсь к чувству вашего сострадания... взгляните на этого несчастного...
   - Н-ну, то й чьто ж мне до тего?! Он для мне ни сват, а ни брат... и к тому ж у мне свой интерес есть... Звыните, не могу служить вам!
   И он энергически хлестнул вожжами по своим лошадкам.
   - Вы заставляете меня употребить насилие! - крикнул я ему, ощутив в себе уже некоторый прилив досады.
   - Пршепрашам!.. Ни мам часу, пане! - огрызнулся он мне через плечо и погнал лошадей.
   - Остановить его, ребята!.. Живо! - крикнул я - и двое улан в ту же минуту нагнали родовитого шляхтича. Схватив с двух сторон под уздцы его лошадей, они повернули назад панскую нетычанку.
   Пан даже побагровел от злости. Шляхетное лицо его изображало гром и молнию. Он, брызгаясь слюною сквозь усы, с жаром и бранью протестовал против улан, но те молча, преспокойно и равнодушно тащили к эскадрону его лошадей.
   - Аль бо ж этое ест насылье, господын капитан! - кричал и жестикулировал он из своей нетычанки.
   - Да, насилие, вызванное вами самими! - вполне согласился я с ним.
   - Я протэстую!.. Я дворянин... и я не желаю возить ваших солдатов!.. Я имею жаловатьця на вас, когда так!.. Я подам прошенье до господина пулковныка, до губернатора, до самого начельника краю!
   - Кому угодно и когда угодно!.. Держи, ребята, лошадей его! Да несите сюда Катина! Осторожнее только... легче, легче!.. Клади его в бричку!.. Прошу вас, посторонитесь немного, дайте место больному! - снова обратился я к пану.
   - Та чьто ж этое такое!.. Чи я ест в плену у вас?.. Чи я ест повстанец який!.. Не желаю, а-ни-куды не желаю посторонитьсе!.. бо я ест полны господарж своего экипажу!
   - Не заставляйте меня прибегать к новому насилию! - предостерег я пана, в то время как вахмистр, "вежливенько" взяв его под руку, предлагал то же самое:
   - Пожалуйте, добродзею, пожалуйте!.. Подайтесь чуточку в сторону... Честью просим вас!
   - Н-ну, когда так, то я буду требовать сатысфакцью!.. Я сатысфакцью желаю!.. - кричал пан. - Звыните!.. Вы мне докумэнты у закону покажить на этое!.. Я сатысфакцью буду требовать!
   - Хоть десять!.. Живей, ребята! Не копайся!
   Катину подостлали под больную ногу панского сенца и прикрыли его попонкой. Я приказал вахмистру нарядить особого унтер-офицера, который ехал бы рядом с панской нетычанкой и наблюдал, чтобы больному не было сделано какого-нибудь насилия или обиды.
   Эскадрон тронулся далее. Панская нетычанка с ворчащим паном под присмотром следовала за нами в хвосте колонны.
   Солдаты вдруг как-то нахмурились и приуныли.
   Заметно было, что несчастное приключение с Катиным и его страдающий вид сделали на них свое впечатление. Песни уже не раздавались более, и даже разговоры почти совсем замолкли.
   Смеркалось. Тьма на северо-востоке надвигалась все гуще и гуще, расползаясь вверх и в стороны, и обращалась в какую-то черную мглу в самом зените неба. Только на западе, на краю горизонта, словно бы узкая щель, горела темно-багровым огнем длинная полоса заката - и контраст этой кроваво-огненной полосы с надвигающейся тьмой и мглой всего остального горизонта производил какое-то бессознательное, грустно-тяжелое впечатление: в нем как будто заключалось нечто зловещее. Один только Гюстав Доре в своих неподражаемых черных гравюрах умеет схватывать в таком совершенстве подобные контрасты тьмы и гаснущего света. Мне невольно вспомнились при этом два из его рисунков: последний момент библейского потопа и Дант с Виргилием, спускающиеся с голых и мрачных скал в пропасти Ада.
   Эскадрон шел молча и грустно. Уже совсем почти стемнело. Края неба с дальними планами земли слились во что-то тусклое, мглистое, неопределенное. Вот из-за пригорка выглянули смутные очертания ветряной мельницы - словно бы какое привидение, поднявшее к небу руки, вставала она в стороне со своими крыльями из мглы, сливавшей все ее детали в один смутный, странный и фантастический очерк. Два-три огонька мелькнули впереди: мы подходим к Индуре. А несносный ветер, уже давным-давно остудивший все тело, не переставая, режет своими порывами щеки, забирается за рукава и сыплет в лицо колючей и сухой снежной пылью.
   Каково-то этому бедному Катину теперь с его нервной лихорадкой!..
   Вот и Индура. Слава тебе, Господи!
   Приказав эскадрону, не останавливаясь, следовать далее, я остался пока в Индуре с вестовым и одним унтер-офицером, который должен был тотчас же отвезти больного назад в город и сдать его в госпиталь. В Индуре находится становая квартира; есть, говорят, и фельдшер; но становой уехал куда-то по поводу "мертвого тела", а местного эскулапа тоже нигде не оказалось. Унтер-офицер побежал разыскивать сотского, чтобы тот распорядился тотчас же насчет обывательской подводы. Шановного пана держать было больше незачем. Трое мужиков сняли с повозки Катина и кое-как стащили его пока в становую квартиру.
   - Звыните, господын капитан! - обратился ко мне шляхтич, но уже без гонора и задора, а более эдак в миролюбивом и даже в обиженно-беззащитном тоне. - И чьто ж я тераз так-таки й должен уехать?
   - Можете ехать, можете жаловаться и требовать сатисфикацию - вообще, все, что вам угодно; но прежде позвольте вам вручить обещанную плату, - сказал я, подавая зелененькую бумажку.
   Шляхтич, очевидно, никак не ожидал, чтобы сумма, предложенная ему сгоряча, в минуту крайней необходимости, была уплачена сразу и без всяких пререканий.
   - Благодару вам! - спешно принимая деньги и быстро пряча их в карман бекеши, проговорил он очень ласковым и обязательным тоном. - Благодару вам, господын капитан!.. Конечне, хотя й кони мои потомилисе и сам я столько время потратил... и увсе ж надо так говорить, чьто этое ест насылье, - как хочете себе...
   -Я с вами не спорю! - согласился я. - Без всякого сомнения, насилие; но что ж делать, если вы поставили меня в необходимость употребить его! Очень жаль - все что могу сказать вам.
   - Конечне так!.. Но, однако, я не имею до вас претэнзии... Я отлично понимаю, чьто тут была така необходимосць, така экстренносць... ну, и чьто ж изделать!.. Я понимаю... я сам как ест благородны чловек и дворанин - я понимаю, еще раз благодару вам!.. Звыните!
   Шановный пан протянул руку, ища моего пожатия. Я не отказал ему в этой пустой любезности - и мы расстались.
   Наконец-то отыскали сотского, который после довольно продолжительного и довольно бестолкового спора у корчмы с несколькими мужиками привел очередную подводу. Больному устроили мы из сена ложе, настолько покойное, насколько допускала наша скудная возможность, - и унтер-офицер с моей запиской повез его в город.
   Мы с вестовым отправились далее.
   Индура - это скверное, бедное и грязное местечко, расположенное на голой плешине и являющее собой безотрадный вид пепелища. Оно горело несколько раз, почти периодически, и все не может отстроиться как следует. Мы скоро оставили его за собой.
   Багровая полоса на западе уже совсем потухла - и прикрытые снегом поля снова охватили нас со всех сторон, тускло белеясь при слабом свете облачной ночи. В нескольких шагах, впрочем, можно было разглядеть черные стебли репейника да бурьяна и белые дымки снега, взметаемого завирухой по краям дорожных канавок; но впереди уже ничего не видать, кроме безразлично и неопределенно стоящей перед глазами какой-то мглы белесоватой. Давно ушедший эскадрон не виднелся темным пятном в этой мгле, и мы не стремились нагонять его, а шли себе осторожным шагом, так как лошади все еще иногда скользили и оступались на гололедных местах да по глубоким колеям и ямам. Дорога к тому же была прямая, и до Прокоповичей - места нашего ночлега - оставалось уже верст около двух, не более.
   Вот и кладбище виднеется влево, в нескольких саженях от дороги. Высокие темные кресты - которые прямо, которые сильно покосившись - печально глядят на нас с плешины голого пригорка и как будто простирают объятия своими поперечными брусьями.
   Миновали кладбище. Мой вестовой Свиридов ехал шагах в трех за мной. Вдруг наши кони захрапели и шарахнулись в сторону. В ту же минуту, как стрела, пущенная из лука, мимо меня промчалась лошадь Свиридова, ударилась в сторону и понесла вдоль по полю. Мой Ветеран тоже было ринулся за ней, но я на первых же скачках упруго и сильно взял на себя повод и, весь подавшись корпусом назад, сильно осадил его. Унесшийся вестовой мелькнул мне в глаза еще на одно мгновение темной точкой и исчез в белесоватой мгле равнины. Ветеран, нервно переступая ногами, беспокоился, вздрагивал всем телом, храпел и пугливо поводил настороженными ушами.
   - Го-о ля!., го-о ля! - ласково подавал я ему голос, оглаживая и стараясь успокоить. Зная, насколько портится лошадь, если оставлять ее под впечатлением страха, не разъяснив себе причину его и не заставив умное и смышленое животное во что бы то ни стало вернуться к испугавшему его предмету, дать разглядеть его, пройти мимо раз или два и, таким образом успокаивая, убедить его, что страх был напрасен, - я повернул назад моего Ветерана.
   Ему крепко не хотелось этого, однако ж я без шпор заставил его покориться своей руке, своему шенкелю и ласковому голосу.
   В нескольких шагах от дороги лежал обглоданный труп крестьянской лошади. Вероятно, бедняга пала во время сильной распутицы и невылазной грязи, измученная вконец непосильной тяжестью громоздкого воза и изнуренная голодом.
   Я заметил, что от падали убегали, поджав хвосты и понуря голову, две собаки. Они трусили по целине неспешной, вихлявой волчьей побежкой, приседая слегка на задние ноги и ковыляя по вспаханному, глыбистому полю. Ветеран храпел, дрожал и не хотел пройти мимо падали. Я должен был слезть с него, взять под уздцы, и только таким образом, проведя его дважды около трупа, мне удалось достигнуть своей цели. Лошадь, по-видимому, убедилась, что страх ее был ложен, однако же, когда я снова сел в седло, она все еще по временам чутко подымала голову в ту сторону, куда побежали собаки, насторожила глаз, поводила строгими ушами и пытливо нюхала воздух.
   Вдали на одно лишь мгновение как будто мелькнули две искорки каким-то зеленовато-фосфорическим светом: мелькнули и исчезли.
   Волки это, что ли? Или мне только так показалось?
   - Ого-го-го-о-о-о! - донесся до меня сквозь свистящий ветер бог весть из какой-то дали оклик человеческого голоса.
   "Верно, Свиридов", - подумалось мне, и я на всякий случай подал ему ответный крик.
   Минуты три спустя оклик повторился уже значительно ближе, и через несколько времени я заметил темный приближающийся предмет.
   - Свиридов... ты?
   - Я, ваше благородие!
   И он верхом показался на краю дороги.
   - Ишь ты, сволочь проклятая, занесла! - бормотал он, впрочем, без всякой досады. - Чуть из седла не вышибла!.. Эко дело какое!
   - Куда это ты, брат, летал на ней?
   - Да понесла, ваше благородие... спужалась... С версту, почитай, в сторону прорвало ее, лешего... не дай Бог!.. Чуть не застрял было в мерзлом болоте - там только и очувствовалась... Ишь ты, грех какой!
   - А ты зачем поводья распускаешь? Оттого и занесла!
   - Виноват, ваше благородие!.. Оно точно что... да уж руки больно зашлися, просто смерть как сомлели с морозу... Это аны, ваше благородие, волков так спужалися, - добавил он через минуту.
   - Нет, брат, вернее, что дохлой лошади.
   - Никак нет-с, ваше благородие, - волков. Уж это будьте благонадежны!
   - Какие там волки! Просто, голодные жидовские собаки.
   - Никак нет-с, потому я сам изволил видеть... Он так на меня # зиркнул этта... словно как свечкой!.. Ей-богу-с!.. Их пара тут была.
   - Пара-то пара; это и я заметил.
   - Так точно-с. И што ж, мудреного тут нету, потому им теперича этто самая их голодная пора подходит. Со мной этто однажды был случай эдакой, - примолвил он, понизив несколько голос, после короткого молчания.
   - Какой такой случай?
   - А так-с. Мы еще тодысь в Тверской губернии стояли. Послали меня в штаб, в город, значится, в Бежецкой; а эскадрон уже на зимовых квартерах стоял. Вот, этто, возвращаюсь я из штаба, а дело-то уж под вечер было; совсем, почитай, смерклося. Аны на меня и напади. Семь штук - за волчихой, значится, ходили... Ну, и голодная пора тоже; надо так полагать, что время уж под Святки подходило. Дорога-то мне лежала через лесок, и лесок-то эдак совсем махонькой - одно слово, совсем пустяшный, нестоющий лесок, и тут-то аны откелева ни возьмись и напади! Лошадь, известно, шарахнулась и понесла, а аны за ею! Да так ведь, шельмы, и бегуть не отставая! Как увязались, так и бегуть. Вижу я: конь устает - трудно этта, чижало ему. Што тут делать! Совсем беда приходит! Потому лошадь, известно, вещия казенная и за ее в ответе надо быть; ну, опять же и жалко лошадку; не дай Бог потиранят - кто тогды виноват? - один я, значит. Подумал этто я себе, перекрестился да и выхватил саблю. Гляжу, а один так-таки прямо под горло коню и кидается. Я изловчился да и полоснул его. Взвыл, подлец, и отстал. Гляжу, другой с левого боку наровит зубами за ногу меня цапнуть - я его пырнул. Он и покатился. Так что ж бы вы думали, ваше благородие, какой это зверь бесчувственный! Одно слово, волк, так уж волк и есть! Как только он покатился, другие этто все на него накинулись и давай его рвать зубами. Даже и про меня позабыли. А я тем часом шпоры - и убёг! Тем только и спасся. Ходил на другой день утречком, думал себе этто, коли ежели шкура осталася, так подобрать да продать ее; одначеж ничего не нашел, окромя маленькой эдакой следок крови ево остался, а самого не нашел. Должно, кто ни на есть ехал да и подобрал себе мою работу. Так только, значит, задаром и прогулялся! А вот, ваше благородие, уже и Прокоповичи! - добавил он, указав рукой по направлению к темной массе, которою неясно обрисовалась впереди нас деревня.
   Огонек мелькнул в каком-то оконце.
   Слава тебе, Господи! Первый переход кончен, и минут через Десять меня ждет уже постель, и отдых, и стакан горячего чая!
  
  
  

3. На ночлеге

   У околицы, где торчали два-три покосившихся и подгнивших креста, встретил меня квартирьер и отрапортовал, как должно по форме, что квартиры заняты были квартирьерами исправно и эскадрон уже размещен.
   - А где моя квартира? - спросил я.
   - А тутотка-с, неподалечку. Позвольте, я покажу вашему благородию.
   И квартирьер пошел несколько впереди моей лошади.
   - Только вам... не знаю уж, понравится ли... - с запинкой проговорил он сомневающимся тоном.
   - А что так?
   - Да больно плохая квартера-с.
   - Так вы чего же глядели-то? Разве нельзя было занять которую получше?
   - Никак невозможно-с. Потому эта что ни есть самая прикрасная: хата, по крайности, попросторнее и печь при ей имеется, а продчия все не в пример сквернее-с, потому - как есть курные хаты: и холодно, да и грязно-с.
   Значит, из худшего менее худое. Ну да нашему брату привередничать в этих случаях не приходится: что есть, тем и пользуйся; и притом не в первой уже!
   Я соскочил с коня перед низенькой дверью хаты, к которой привел меня квартирьер. Он прошел в темные сени, указывая мне дорогу, и раскрыл дверь, из которой повалил чадный пар клубами.
   - Бог помочь, хозяева! - проговорил я, войдя в хату.
   - И на веки веков. Амен! - ответил мне из угла сиплый, как будто сдавленный в хилой груди мужской голос.
   В хате было жарко натоплено, так что под потолком ходил, как в бане, густой и прелый пар, скопившийся от действия теплоты на отсырелые стены. Припахивало тем угарцем, который остается от рано закрытой печи после выпечки хлебов.
   Я осмотрелся в этом паре, но нигде не нашел и признака моей походной кровати.
   - А где же вещи мои? - с удивлением обратился я к квартирьеру.
   - Не могу знать.
   - Да разве Бочаров с фурманкой не приезжал сюда?
   - Никто не приезжал. Мы цельный день здесь, а никого не видали; да кабы приехал, так ему, окромя как сюда, и деваться некуда.
   - Милый сюрприз - нечего сказать!.. Только его и недоставало!
   Я осмотрелся, выгадывая себе, как бы получше устроиться в данном положении. У двух стен находились плотно приколоченные и вбитые в земляной пол узенькие лавки. Улечься ни на одной из них не было почти никакой возможности: и узко, и мокро - потому что со стен течет. Я приказал принести себе куль соломы и бросить его на пол в наиболее чистом переднем углу. Но, черт возьми, как есть хочется!..
   - Хозяин! Нет ли у вас чего-нибудь закусить?
   - А ничого нема, паночку!
   - Нет ли похлебки какой, что ли, какого-нибудь кулешику, или гороху? Разогреть бы, коли холодный?
   - Та не, кажу, паночку! Якой-с там кулешик, када и у доме крупы нема!
   - Ну, может, яйца есть или сало?
   Хозяин усмехнулся с какой-то едкой горечью.
   - Э! - безнадежно махнул он рукой. - Ани сала, а-ни яец - вичого! Адна беднота та цеснота, што и-и Боже мой!..
   - Да сами вы едите что-нибудь?
   - А так. Ядмо, алеясь и яда таковська! У воду покидаемо скариночки хлеба та цибульку, та ось и уся яда!.. А сало, - прибавил он, помолчав немного, - як кабаны поколим, то и сала тоды сдабудзем!
   Плохое утешение! Впрочем, Свиридов побежал по деревне да в жидовскую корчму - промыслить для меня чего-нибудь съедомо-го. Я скинул с себя амуницию и закурил папиросу, которая, как известно, перебивает голод, - "а тем часом, думаю себе, авось-либо и Бочаров с фурманкой подъедет". Начинаю приглядываться к обстановке моего ночлежного обиталища. Длинная лучина воткнута в стену и неровным светом озаряет хату. Около лучины сидит с прялкой старуха и молча, сосредоточенно, с каким-то пришибленным выражением в лице, прядет кудельную пряжу. Монотонно-мерный звук прялки и веретена носит в себе что-то грустное и усыпляющее. Хозяин сидит понуро, и по лицу его не разберешь: думает ли он о чем или уж до такой степени пришиблен каким-то внутренним гнетом, что и думать перестал давным-давно о чем бы то ни было. На печи храпит хозяйский сын, умаявшийся за целый день на работе. Двое босых белоголовых ребятенок сидят около прядущей "бабульки* и с выражением тупого, полуиспуганного недоумения поглядывают то на меня, то на бабульку. Третий ребятенок - сопливый, замурзанный двухлеток, поджав под себя ноги, сидит на припечку в теплой золе и сосет корку хлеба. И все это - хоть бы слово проронило! Упорное, тупое, сосредоточенное молчание прерывается по временам только тихим квохтаньем кур да хрюком поросят, ютящихся под печкой. Но зато тишину хаты наполняют непрерывный звук прялки, цвириканье запечного свер чка да чье-то трудное, тяжелое дыхание за перегородкой.
   Вдруг из-за той же перегородки раздался крик и плач младенца.
   - Марьянка! Ходзь поколышь яиу! - тихо сказала бабулька.
   Белоголовая девочка, шмыгнув носом, сползла с лавки и ушла за перегородку. Оттуда послышался тихий скрип качаемой зыбки как бы в дополнение к стуку бабулькиной прялки. Но плач и стон младенца не унимался. В этом слабом стоне слышалось что-то хилое, больное.
   Прошло более получаса, а ребенок все пищит, и белоголовая Марьянка, не переставая, колышет зыбку.
   Растворилась дверь, напустив из сеней клубы холодного воздуха, - ив горнице показался вахмистр, при сабле, но с какой-то дымящейся кружкой в руках. Поставив на стол эту кружку, он формальным образом отрапортовал, что в эскадроне все обстоит благополучно.
   - А фурманки-то все нет, ваше благородие, - сказал он, переждав минуту после рапорта.
   Я пожал плечами.
   - Не прикажете ли, ваше благородие, чайку? - продолжал Андрей Васильич. - Я кружечку захватил для вас, ежели не побрезгуете.
   - А, спасибо, голубчик! - с удовольствием согласился я. - Где ж это ты его добыл?
   - А с собой было малость захватимши. Мы этта вскипятили кипиток да в ём-то чай и заварили-с. Кушайте на здоровье, ваше благородие, пожалуйте-с!
   С голодухи я просто с наслаждением глотал горячий вахмистерский чай и в душе был искренно благодарен старому Склярову за его внимание. И в самом деле, у наших солдатиков это замечательная характерная черта: в какую бы то ни было критическую минуту - вот хоть бы подобную настоящей, - они никогда не забудут своего офицера и поделятся с ним последним куском; всегда сами, первые, радушно и бескорыстно предложат что бог послал; и откажись офицер - солдат в душе, наверное, обидится и мысленно обзовет его "гордым".
   Пришел Свиридов и принес кусок черствого козьего сыра да солдатского хлеба.
   - Больше ничего нету, ваше благородие! - доложил он. - Всю деревню избегал - нигде ничего! Бедность этта у них, что ли, уж такая: ни молока, ни сала - как есть ничего! У жидов шабаш взошел - тоже, значит, не отпускают. И то уже насилу выдрал сыру вот!.. Булочка есть у меня, ваше благородие! - добавил он, вынимая из кармана шинели круглый белый хлеб. - Не прикажете ли-с?
   - Нет, брат, спасибо! С меня пока и этого будет довольно! - отказался я, не желая лишить солдата лакомого куска.
   - А ты где ж ее добыл? - спросил его вахмистр.
   - А давеча-с при переправе купил у торговки... думал этта на закуску себе.
   - Ишь ты! Запасливый! - ласково кивнул на него Андрей Васильич. - А что это у вас тут такое пищит-то все? - обратился он к бабульке.
   - Дзецко, - коротко ответила старуха.
   - Дзяучинка маленька, - добавил в пояснение хозяин.
   - Ну, этто их благородию неспокойно будет, - заботливо заметил вахмистр. - Вы б ее уняли как...
   - А як яну уйматы! - пожал старик плечами. - И то вже хлопчики наши - ось, - калыхаюць-калыхаюць сабе калябку, та ни чого не зробяць!
   - Э!.. С чего ж этто она так-то?
   - А хвора, дабрадзейку!.. И матка хвора, и дзяучинка хвора... Так бедуймо, што и-и!.. ховай Боже!
   - А матка-то где ж?
   - А ось-там коло калыбки ляжиць у безпамяцю...
   - Дочка тебе, что ли?
   - Не, сынова женка.
   - Чем же она хворает-то?
   - А хто е знае!.. Так сабе, хвороба якось-то вже дзевьяты дзенъ пай шоу...
   - И все без памяти?!
   - А так: у безпамяцю... ни сама а-ни кавалка хлеба не зъесть, а-ни дзецка не гадуе.
   - Э!.. Так дитё, должно, этта с голоду-то у вас и пищит... Грудное еще, что ли?
   - Але, - подтвердил хозяин.
   - Так вы бы ево хоша молочком отпаивали, - сердобольно посоветовал Скляров.
   - А дзе ж яво узяць! - горько усмехнулся старик. - Як бы кароука, дак бы и малако было, а то гэть-ничого нема на усем гаспадарстве!
   - Однако, чем же вы дитё-го кормите? Соской, что ли?
   - А так!.. Ось, бабулька моя пажуець хлебца та й паробиць соску - так се й гадуе!
   Вахмистр сочувственно и скорбно покачал головой.
   - Где больная-то? - спросил я, окончив свою скудную закуску.
   - А ось тутей, паночку, - указал хозяин.
   - Можно видеть ее? - осведомился я, предполагая указать ему на какое-либо сподручное средство помощи.
   - А вжеж! - кивнул он головой.
   Мы взошли за низенькую перегородку, не доходившую до потолка на аршин. Старик светил нам лучиной. На паре досок, сколоченных вроде нар, лежала на каких-то грязных лохмотьях молодая женщина. Открытые глаза ее были живы, но глядели тупо, неподвижно, бессмысленно. Дыхание с трудом вырывалось из груди. Достаточно было одного взгляда, одного прикосновения к пылающему лбу, чтобы определить безошибочно сущность болезни: это был несомненный и глубокий тиф. Я объяснил хозяину, что хвороба его невестки прежде всего требует чистого и прохладного воздуха и по возможности более света; что накаливать до угару печь и держать больную в этих потемках за перегородкой для нее в высшей степени вредно. Объяснил я ему также, каким образом делать и прикладывать ей к голове холодные компрессы.
   - Дзякуймо, паночку! - с явным недоверием поблагодарил старик. - Але ж циперачки гля ей, дбаймо так, што вже ни чого не треба, бо яна усе едзино памрёць!.. От, дочка моя, так само ж, - продолжал хозяин, - усе у безпямяцю була, та й вмерла... позавчора вже й поховали на цментаржу... А ни чого не паробить!..
   И он махнул рукой с тем покорным равнодушием, которое является плодом горя сильного, безысходного и притупляющего душу.
   - Андрей Васильич! - тихонько отнесся к вахмистру Свиридов. - Надо бы покормить чем ни есть рабенка-то!
   - Надо, - согласился Скляров, - да чем покормить?
   - А вот-с, ежели теперича милость ваша будет, што сваво чайку одолжите-с, так я бы сейчас сбегал... Да вот их благородие уже и кружечку опростали... Можно-с?
   - Ну, ладно, беги... да гляди, в накладку налей, чтобы послаще было! - сказал ему вахмистр вдогонку.
   Свиридов через пять минут принес полную кружку, осторожно и неуклюже держа ее обеими руками, *с опаской", чтобы не пролить.
   - Надо бы с ложечки, - заметил Андрей Васильич.
   - Никак нет-с, мы ей смастерим соску.
   - Да с чего же соску-то?
   - Ас булочки... Я свою булочку стравлю... Наквасим этта мякишу - и даже очинно прикрасно будет!
   - Ну, дело, малый!.. Это хорошо! - похвалил Скляров, и два усатые добряка принялись мастерить месиво больному ребенку.
   - На, баушка! Сунь-ка маладенцу в ротик - пущай пососет! С эстого он, даст Бог, здоровей станет! - сказал Свиридов, по окончании стряпни подавая старухе сверченную из чистой тряпицы соску. - А этто вот тебе пущай напосле будет: тут вот еще полбулочки да полкружки чайку осталося, так оно, значит, и на завтра вам хватит. Бери себе с Богом! Христос с тобою!
   - А сам жа-ж ты, саколику?.. - сердобольно отозвалась старуха, стесняясь несколько принять от солдата остаток его булки.
   - Да уж об нас-то, божья старушка, ты не печалуйся! Мы и камешек погрызем, так и то сыти будем - дело солдатское!.. А ты ничего! Ты бери, не сумлевайся!
   - Дзякуймо вам, дабрадзеи! - поклонились солдатам хозяева.
   - Не на чем, баушка, не на чем! Хорошо, хоть и это-то нашлося!
   Ребенку вложили соску - и в ту же минуту он замолчал и успокоился. И опять тишина хаты наполнилась звуками прялки, скрипом зыбки да цвириканьем сверчка за печью.
   Я отослал от себя на покой и вахмистра, и вестового, а сам расположился кое-как на куле соломы.
   Я чувствовал изрядную усталость. Бессонная ночь накануне, моцион длинного перехода, целый день, проведенный на воздухе, - все это в совокупности позывало на отдых. Сомкнув отяжелелые веки, я думал, что тотчас же засну под монотонный звук бабулькиной прялки. Но сверх ожиданий сон мне не давался. Я погрузился в какое-то забытье, урывками возвращаясь к действительности, чтобы вслед за тем опять забыться на некоторое время. Чувствовал только, что голова тяжела, что в ушах стоит звон и шум какой-то: может, от прялки, а может, и кровь играет. В уме всплывают и тонут какие-то образы, какие-то смешанные грезы: то блестки на дебардере Эльсинорской и лихая мазурка Хлопицкого, то "гоноровы и поржонднычловек", который, раскланиваясь, говорит: "Благодару вам, господын капитан!" - то эскадронный Шарик, сидящий в поле над бледным Катиным... булочка голодного Свиридова... тупой взгляд широко раскрытых глаз тифозной женщины... сверчок и прялка... опять больной писк ребенка... Апроня с бокалом вина подымается... опущенные усы майора шевелятся над пламенем жженки... опять Эльсинорская и еще кто-то и где-то, но кто и где - не разберешь... "Гой-вы улане малеваны чапки"!.. Мадам Хайка кланяется и кричит: "И прищайте, и прищайте!.." Наконец, все это путается с обрывками каких-то мыслей, ходит большим колесом перед сомкнутыми глазами, окутывается белым туманом снежной ночи и тонет, тонет в нем бесследно и неведомо где - и вот тяжелый, глубокий сон окончательно оковывает и мысль, и усталое тело.
   Много ли и долго ли спал я - не знаю. Проснулся - потемки... хоть глаза выколи! - тусклая ночь мутно глядит в маленькое оконце. Спросонья в первую минуту решительно не разберешь, что это такое, и никак не понимаешь, где ты и что с тобою. Это часто бывает с людьми, когда приходится спать в новом незнакомом месте. Чувствую только, что до ломоты отлежал весь правый бок, что рука затекла до колючих мурашек, а в голове такая тяжесть, такая боль в висках и звон в ушах, и пить ужасно как хочется... Воздух в хате сперся и напрел до того, что нет уже возможности вынести этой атмосферы.
   "Должно быть, я угорел", - подумалось мне, и вот, припоминая себе расположение хаты и свое место, я ощупью пробрался к двери, вышел в сени, нащупал там новую дверь и, выйдя на двор, уселся на "призьбе", жадно впивая в грудь ночной, освежающий воздух.
   Ветер утих, сухая метель улеглась, и небо прояснело. Яркие звезды сверкали острыми, морозными лучами в темно-синей глубине. По всей деревне сон и тишина невозмутимая.
   Вот слышу - приближаются издали чьи-то поспешные хрусткие шаги... лязгнула сабля, поддетая на крючок... Вот две темные фигуры тихо проходят мимо.
   - Ночные? - окликнул я.
   - Ночные, ваше благородие! - откликнулись солдаты, узнав меня до голосу.
   - А как, ребята, полагаете: много ли времени теперь?
   - Да надо быть, полночь, ваше благородие... недавно петухи пели.
   - Не приезжал Бочаров с фурманкой?
   - Никак нет-с!.. Не чуть было...
   Это обстоятельство начинало меня уже несколько беспокоить: куда бы мог он запропаститься? и не случилось ли с ним чего?.. Но чему случиться - кажись бы, солдат смышленый и трезвый, расторопный.
   "Дай хоть пройдусь да для порядку загляну по конюшням, - подумал я себе: - авось-либо, походя, голове легче станет".
   Тут я вспомнил, что в кармане пальто у меня были ветряные спички. Паля их одну за другой, я осветил себе кое-как сени, отыскал дверь и нашел в хате свою шапку. Воздух там показался мне, после освежения, таким, что только бы бежать поскорее! Пока я, сжигая спички, отыскивал шапку, больная тихо бредила что-то за перегородкой. Этот больной, надтреснутый и вместе с тем какой-то дикий голос просто всю душу вымучивал.
   Я пошел в сопровождении одного из ночных по деревне, заглянул в одну, в другую, в третью конюшню, или, вернее сказать, в хлевы, где рядом с крестьянской скотиной, по необходимости, теснятся и наши кони: ничего; все и везде, как выражаются солдаты, "обстоит благополучно". Люди в полушубках спят себе покойно тут же, в уголках, подостлав под себя ворох сена либо куль соломы да покрывшись с головой шинелями. На походе редко который из них остается в дымной и тесной курной хате: большая часть, несмотря на зимний холод, ночует около своих коней во избежание какого-либо несчастья, вроде пожара или конокрадства.
   Но вот - чу! - слышно громыхание громоздких колес по мерзлой дороге... все ближе и ближе. "Уж не мой ли Бочаров*, - думаю и пошел навстречу. Так и есть: моя бричка!
   - Где это вас нелегкая до сих пор носила?
   - Виновати, ваше благородие! Тут такое случилось, что и не приведи Бог!
   - Что еще?
   - Да как же-с! Изволили вы этта приказать, чтобы ехать нам наперед; а он, подлец, возьми да и свороти в сторону...
   - Кто он?
   - Да фурман-с. Говорит, тут, мол, ближе и скорее доедем. Я с дуру-то и послушайся - думал, что путное говорит, а он этта, проехамши верст пяток, остановился маленько у корчмы у одной - покормить, говорит, коней малость надо; не более как с полчаса, говорит, забавимся. Я этта остался при вещах, а он, сволочь, в корчму пошел. Гляжу - ан выходит оттелева распьяно-пьянешенек... Вот сами изволите посмотреть: и до сей поры лыка не вяжет, почитай что в бесчувствии лежит в бричке-с. Я как уложил его, так сам и поехал, но только дорога мне по эфтим местам совсем, значит, новая и незнакомая... Кабы просто нашим обнаковенным трахтом на Индуру бы ехать, так ту-то дорогу я знаю доподлинно, а по эфтой никогды не доводилось... а тут стемнело да вьюга этта - я и сбился с пути. Так вот и плутал не весть где, пока добрые люди - спасибо - не вывели на настоящую дорогу! Ну, да уж и накостылял же я ему за это! Надо, ваше благородие, беспременпо взыскать! потому это непорядок!
   Подозрения на Бочарова я не имел: он известен всему эскадрону как солдат честный, правдивый и совсем не пьющий, да и видно было, что он трезв совершенно; а фурман действительно лыка не вязал - и преспокойно храпел себе в бричке, уткнувши нос в небо.
   Я приказал поскорее раскинуть себе походную постель, только не в хате, а в сенях, что и было исполнено при свете фонаря, и улегся на холодную подушку, покрывшись меховой шубой. Этак, по крайней мере, было и лучше, и здоровее, и удобнее.
   Под утро - чую сквозь сон - кто-то ходит и возится рядом со мной, и вот над ухом слышится уже сдержанный, осторожный голос Бочарова:
   - Ваше благородие... а, ваше благородие...
   Продирать глаза - смерть, не хочется! И притворяешься, будто не слышишь.
   - Ваше благородие!., а, ваше благородие! - слышится снова и минутку спустя. - Извольте вставать - пора уже!..
   - Ах ты варвар! И выспаться не дашь! - бормочешь ему, зевая и потягиваясь.
   - Ваше благородие!.. Самовар готов-с!
   Высовываешь нос из-под шубы - ив сероватом свете занявшегося утра видишь, как на пороге кипит уже походный самовар и чайник на нем белеет, а на скамье стоит раскрытый погребец, и стакан уже приготовлен, и фаршированный поросенок со всею свойственною ему угнетенною невинностью выставляет из сахарной бумаги свое жареное рыло, а Бочаров стоит уже над душою с полотенцем и ковшиком воды.
   - Мыться извольте, ваше благородие, - сон как рукой снимет.
   И точно: плеснул несколько раз на лицо студеной водой - и откуда свежесть да бодрость взялася! Не успел еще утереться, а проворный вестовой доливает уже чайник и вслед за тем преподносит стакан ароматного чая, который на холодку пьется почему-то с великим аппетитом.
   А вот и Андрей Васильич в дверях появляется:
   - Ваше благородие, эскадрон в сборе, и квитанция получена.
   Давши хозяевам, в благодарность за ночлег, на лекарство, или, вернее, на похороны для больной, я оставил мою темную, грустную, неприглядную хату и вышел ко фронту.
   Через пять минут начался уже второй переход... Те же кони, тот же Шарик, те же поля с крестами и перелесками и те же "не белы снеги" - в поле и в устах разливистых подголосков.
  
  
  

4. Приход в Свислочь

   Денъ был серый и, так сказать, беспросветный, когда эскадрон наш после второго ночлега делал свой третий и последний переход. В поле мела завируха и стоял такой крутень, что хлопья мокрого снега, вертясь и кружась перед глазами, словно бы несметные рои каких-то одухотворенных существ, застилали непроницаемой завесой всю окрестность. Этот снег залеплял глаза и чуть лишь находил удобное местечко, вроде складки платья, там и залегал целой грудкой. Набивался он и в гривы лошадям, и в баки людям и н

Другие авторы
  • Ожешко Элиза
  • Анненская Александра Никитична
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович
  • Боборыкин Петр Дмитриевич
  • Подолинский Андрей Иванович
  • Хирьяков Александр Модестович
  • Ковалевский Павел Михайлович
  • Кржевский Борис Аполлонович
  • Оськин Дмитрий Прокофьевич
  • Джонсон Бен
  • Другие произведения
  • Херасков Михаил Матвеевич - Стихотворения
  • Андерсен Ганс Христиан - Два брата
  • Гамсун Кнут - Рабы любви
  • Белинский Виссарион Григорьевич - История о храбром рыцаре Францыле Венциане и о прекрасной королевне Ренцывене
  • Леонтьев Константин Николаевич - Леонтьев К. Н.: Биографическая справка
  • Дживелегов Алексей Карпович - Швабское зерцало
  • Андерсен Ганс Христиан - Скрыто - не забыто
  • Юрковский Федор Николаевич - Федор Юрковский в воспоминаниях современников
  • Анненская Александра Никитична - Оноре де Бальзак. Его жизнь и литературная деятельность
  • Добролюбов Николай Александрович - Френология. Соч. Матвея Волкова. Спб. 1857. Отрывки из заграничных писем (1844-1848) Матвея Волкова. Спб. 1858.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 381 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа