Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни, Страница 11

Крестовский Всеволод Владимирович - Очерки кавалерийской жизни


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

нные ложки, уселись в кружок на земле и из общего котелка стали хлебать вкусную похлебку.
   Жид Блоха между тем обделывал себе "выгодные гешефты". Он скупал у полесовщиков битых уток, и скупал их по безделице, что-то вроде восьми или десяти копеек за пару. Стрелки охотно уступали ему свой излишек, и таким образом у Блохи оказалось до десятка пар, если не более. Тут-то и пригодился ему оригинальный пояс с "мутузочками": каждую птицу он брал за голову и аккуратно подвязывал к этому поясу. Таким образом, через несколько минут Блоха весь обвешался битою птицей и предстал перед нами в гирлянде пестро-серых уток, которые висели вокруг его стана вроде коротенькой юбки с бахромою. В этом оригинальном убранстве, с мушкетоном за плечами, Блоха был уморителен до последней степени.
   - На кой прах тебе столько птицы? - спросил я его.
   - У гхород повезу до предазжи, - ответил он с таким достоинством, как будто все эти утки были трофеями его собственной охоты.
   - И надеешься сбыть? - продолжал я.
   - Увсше до одного!
   - И поскольку думаешь выручить за пару?
   - Огулем кипэйкув по сшорок.
   - Выгодный гешефт! - одобрил Людорацкий.
   - Когхда зж не вигодни?! Хо-хо!.. На то зж я есть и агхотник.

* * *

   Когда часом позже, проезжая через Езеры, мы высаживали капитана с органыстой, нас обступили несколько еврейчиков.
   - Зжвините! Сказжить спизжалуйста, - любезно заговорили они, обращаясь ко всем нам, - чи насш Блиох еще на палюваню?
   - На полеванье.
   - А чому зж он не з вами?
   - Оттого, что у него качек чересчур уже много набито.
   - Уй?! Ви гаворитю, многхо качков?
   - Много, много! Целый ворох будет!
   - Пссс!.. И увсше сшам сштрелил?!
   - Всех, до единой.
   - От-то!.. И увсше зе сшвоей шпаньскей мушкеты?
   - Все из нее!
   - Пссс... Сказжить спизжалуйста! Насш?! Насш Блиох?! От-то агхотник! О!.. Насш Блиох! Ми наусшигда изжнали, што насш Блиох ест чловек отчин доволна гхрабры!
  
  
  

V. Что делает ворона

  
   После весеннего кампанента 1872 года по недостатку офицеров, разъехавшихся в отпуск, я был прикомандирован ко 2-му эскадрону на время травяного довольствия.
   Командировка эта была для меня тем приятнее, что я поступал временно под начальство человека, которого любил всей душою. Да, впрочем, наш длинноусый майор Данило Иванович Джаксон был общим любимцем полка и служить с ним было легко и весело. Кавалерист до мозга кости, попавший из аудитории Московского университета прямо на фронтовую лошадь, он до самой смерти, всю жизнь, или всю службу (что в данном случае решительно одно и то же), провел в одном и том же Ямбургском уланском полку, который заменил ему дом, и семью, и все привязанности души и сердца.
   Лихой службист и верный товарищ, душа полкового кружка, олицетворенное благородство и честность, с душой и жизнью на распашку, добряк, делившийся с товарищем-уланом последней копейкой, если таковая обреталась в наличности, первый и горячий голос за всякий благородный порыв, за всякое доброе дело и в то же время первый запевала на всякую лихую, остроумную и веселую штуку - таков был майор Джаксон.
   Дай Бог, чтобы подобные типы не переводились в русской армии!..
   2-й эскадрон обыкновенно стаивал у нас "на траве" верстах в двадцати от полкового штаба, несколько в стороне от старой виленской дороги, занимая под свое помещение три-четыре сарая на фольварке Закревщизна, - место это тихое, укромное и напоминающее собою все вообще фольварки, разбросанные по Литве и Западной Руси. Заглохший пруд, покрытый белыми и желтыми кувшинками, осокой и аиром; на берегу - полуразрушенная водяная мельница, живописно поросшая темно-зеленым мхом, из-дод которого там и сям вырываются побеги ползучих растений, злаки и тоненькие отпрыски будущих деревьев. Низенький одноэтажный домик под соломенною кровлей, разделенный сенцами на две равные половины; густо поросший огород, от которого иногда до одури веет укропом в распаренном воздухе; прямо пред глазами несколько великанов-сосен, где на каждой обитает семейство аистов. Такая-то неприхотливая картина окружает фольварк с его передней стороны; противная же сторона прячется в лесу, подошедшем своими вековыми деревьями прямо к стене нашего домика.
   В этом лесу, если отойти с полверсты от фольварка, стоит древняя и крайне убогая православная церквица, в которой давно уже не отправляется богослужение, а вокруг нее скучились заросшие бугорки да погнившие кресты забытого кладбища. Поперек леса, в одной стороне, тянется правильный земляной вал, и тут же встречаются два высоких бугра, поросшие вековыми деревьями. Местные жители называют их "шведскими могилами" и "шведским валом", рассказывая, что на этом самом месте при царе Петре, - когда тут еще не росло леса, а было чистое поле, - происходило "лобоиська" между шведамя и русскими и было пролито много крови, отчего де и самый фольварк, или усадьба, называется Закревщизною, то есть стоящею за кровью. Весь этот уютный сельский утолок орошается извилястою речкой Пыррой, берега которой в этом месте поросли высокими древними вербами, ольхой и чернокленом, и по стволам этих деревьев красиво завивается густейший хмель, а макушки унизаны шапками вороньих гнезд. Прибрежные луга кишат мириадами пестрых мотыльков, коромысл и кузнечиков, и все это реет в солнечных лучах и звучит неумолкаемым концертом, который вечером, во время заката, начинает сливаться с мелодическим урчанием и стонами жаб в заглохшем пруду и на соседнем болоте. В это же время целые тучи ворон и галок, крестиками рябя в глазах на страшной высоте, совершают вечерний перелет, кружась над строением и наполняя всю окрестность рассыпчатым карканьем...
   Бывало, первое удовольствие у нас в эту пору - пойти на берег Пырры раков ловить. Возьмем с собою двух-трех солдатиков да денщика и где-нибудь на бережку костерок разложим. Едкий дымок отгоняет мошку. Солнце уже село. Ни один лист не шелохнется в своей ленивой, дремотной неподвижности. Все темней и темней становится в охлаждающемся воздухе, и только белесоватый край потухшего неба сквозит в воде между совершенно черными отражениями толстых стволов и кустарника. Двое солдатиков - привычные наши ловцы - раздеваются и, наскоро перекрестясь, осторожно спускаются в речку. Все движения свои в воде стараются они делать как можно плавнее и тише, чтобы излишним шумом и всплесками не всполошить раков. Бережок у Пырры отвесный и глубокий: как только спустишься, так тебя сразу до грудь и охватит водою, - раки в этот час забрались уже спать в свои норки.
   Наши ловцы, как бы крадучись, пробираются в речке вдоль бережка и внимательно щупают его под водою. Нащупают рачью норку, ловец острожно запускает в нее свою руку - и через секунду выброшенный на траву черный броненосец в смятении начинает дрыгать своим хвостиком, за ним другой, третий - так что только поспевай их подбирать да в мешок укладывать! И глядь - через полчаса уже полная кастрюля начинает понемногу закипать над костерком на треножнике. Сейчас это - одевшимся людям по доброму стакану водки за труды вместе с командирским "спасибо", а еще полчаса спустя и сами мы, тоже пропустив по чарке, тут же на бережку примостимся поудобнее на разостланном ковре и примемся за вареных раков, которых навалят перед нами полное блюдо горою. Так мы его и одолеем вдвоем промеж тихого разговора. И преотменные, превкусные это у нас ужины выходили!
   Нередко, бывало, во время рачьего лова подойдет к нам проживавший по соседству еврей, Мошка Гусатый, который у Джаксона поставлял сухой фураж для эскадрона, и тихо задумчивым тоном вступит с майором в хозяйственные разговоры. Этот Мошка, мужик лет тридцати пяти, в своем. роде был человек весьма изобретательный. Впрочем, никто и никогда его Мошкой не называл, а был он в целом полку известен под именем Шишки - так и прозывали его все Шишка Гусатый. Такое несколько странное прозвание имело свою причину. Дело в том, что у Тусатого под левым глазом был довольно значительной величины мясистый шаровидный нарост, который он называл "гулей" и говорил, что эту гулю ему "Бог дал"; уланы же за эту "гулю" и прозвали его Шишкой. Шишка да Шишка - и Бог весть с коих пор так уж и прослыл он Шишкой по всей окрестности.
   Помню, однажды в послеобеденное время завесил я в своей комнатке раскрытое окно байковым одеялом, чтобы мухи не так донимали и, растянувшись на походной железной койке, принялся в мягком полусвете за чтение какой-то газеты, только что доставленной к нам из штаба с "летучею почтой" (Когда кавалерийский полк не находится в сборе, то между полковым штабом и эскадронами, разбитыми по деревням, обыкновенно учреждается сообщение посредством конных вестовых, которые доставляют из штаба в части полка все нужные бумаги, письма, газеты и посылки. Иногда, в случае отдаленного расположения какого-либо эскадрона, для этих сообщений выставляются даже в известных промежуточных пунктах отдельные посты в два или три человека при унтер-офицере. Это и называется у нас "летучею почтой", или "летучкой"). Данило Иванович между тем ходил по смежной комнате, служившей нам и приемною и столовою вместе, и насвистывал что-то вроде полкового марша. Вдруг слышу я - торопливо кличет он меня оттуда вполголоса, с оттенком какой-то особой таинственности в тоне, словно хочет показать нечто достойное особенного внимания и боится, как бы не опоздал я поглядеть на любопытное явление.
   - Всеволод... а Всеволод!.. Ступай сюда скорее!..
   - Чего тебе? - откликаюсь я лениво и нехотя.
   - Ах, да ступай, говорю!.. Шишка идет!
   - Ну так что ж, что Шишка?
   В это время майор показался на пороге моей комнаты.
   - Да вот, видишь ли, в чем дело, голубчик, - начинает он объяснять мне все тем же, отчасти таинственным тоном, - протранжирился я немного в Вильне, а он за деньгами идет.
   - Гм!.. Денег у тебя нет, что ля?
   - То есть не то что нет - деньги-то, положим, есть всегда; но лишних, как на грех, теперь не имеется, да и на другие надобности нужны по эскадрону, и потому отдавать ему теперь мне не хотелось бы.
   - Так и не отдавай. Скажи, что после.
   - Да пристанет ведь... а я отказывать не умею - боюсь, что отдам.
   - И много должен ты?
   - Нет, пустяки: всего только тридцать рублей.
   - Ну, брат, на беду, и у меня пусто] - сказал я, раскрыв ему бумажник, где скудно засело каких-то пять или шесть рублишек.
   - Э, да я не об этом! - перебил он, нетерпеливо махнув рукою. - Не в деньгах дело!
   - А в чем же? - поднял я глаза в недоумении.
   - Разговори ты его как-нибудь.
   - То есть как же это, однако, разговорить-то? - невольно рассмеялся я.
   - Ну, как знаешь, так и разговаривай! Только устрой, чтобы он не приставал и отваливал.
   - А ты как скоро надеешься отдать ему?
   - Ну, недели через две, не позже... Как получу из ящика, так и отдам сейчас же. Разговори, голубчик!
   - Ну, ин быть по сему! - согласился я. - Нечего делать, надо подыматься с постели... Фу! Жара какая, однако!.. Душно!
   И я лениво направился в смежную комнату, а Джаксон вслед за мною прошел в свою спальню. Низенькие окна стояли у нас настежь раскрытыми. Я облокотился на подоконник и высунул голову на двор. Смотрю - стоит мой Шишка под окошком в своей длиннополой залоснившейся хламиде; шапка, по обыкновению, съехала на затылок, на лице некий гнет ожидания изображается, стоит и тросточкой своею поигрывает. И видно, что жарко, невмоготу ему жарко, сердечному!
   - Здравствуй, Шишка! Что скажешь хорошенького? Зачем ты?
   - Нет, мы так... до гасшпидин майор, - уклончиво и как бы нехотя отвечает Шишка.
   - А зачем тебе майора?
   - Так... Сшвой интерес иймеем.
   - Верно, за деньгами?
   - Мозже и так...
   - И очень получить желаешь?
   Шишка хитровато усмехнулся.
   - Зжвините, - начал он, - а когда зж ви зжнаите таково шаловек на сшвиту, который не ажалал бы того?
   - Такого человека... хм!., не знаю.
   - Ну, и я так само зж не зжнаю.
   - Верно. А теперь и я тебя в свой черед спрошу: зжвините, а когда ж ви не знаете, что иногда не всякое желание исполняется?
   Шишка недоверчиво глянул мне в яйцо и, ничего не отвечая как на явно невозможную вещь, вытянул шею и мимо меня стал заглядывать внутрь комнаты.
   - Гасшпидинь майо-ор?! Гасшпидинь майо-ор?! - повторял он, ища глазами Джаксона.
   "Чем же, однако, - думаю себе, - буду я его разговаривать долее?" - как вдруг попалась мне на глаза тоненькая книжонка, которую, возвращаясь вчера из Вильны, купил майор на железной дороге. Это было собрание каких-то анекдотов из еврейского быта, кажется, Гулевича. Сегодня за обедом мы от нечего делать перелистывали эту книжонку и находили в ней некоторые сценки довольно забавными.
   "Вот оно, что выручит меня!" - подумал я, вспомнив из нее одну подходящую штуку.
   - Напрасно, Шишка! - говорю еврею. - Не смотри, не заглядывай. Майора ты не увидишь и денег сегодня от него не получишь.
   - Ну, да! - явно не веря мне, мотнул он головою, как на самые пустые речи. - От гасшпидинь майор каб ми да не получили сваво деньгувь!.. Чи мозжна тому бить?
   - Да уж верно говорю, не получишь.
   - Гасшпидинь майор?! - опять тянется и заглядывает Шишка.
   - А очень хочется?.. Очень?
   - Агх, осштавьте, спизжалуста, васшего сшутку!.. Гасшпидин майо-ор?!
   - Сказано, не заглядывай! А если уж так тебе желательно, то можешь получить от меня, но никак не от майора.
   - Од вас?!
   - Ну да, конечно, от меня, как будто не понимаешь!
   - Н-ну, як од вас, то од вас!.. С балсшущим вдаволствием! - повеселел вдруг Шишка.
   - Изволь, мой милый, но только с одним условием...
   - Всшловиюм?.. Яке таке всшловию?.. И зачем тут всшловию?
   - Затем, что без того невозможно.
   - Невозмозжна?.. Хм!.. Так. Ну, гхарасшьо! - согласился он, додумав. - А якое всшловию?
   - Самое пустое: я загадаю тебе одну загадку.
   - Зжагадке?.. Зачэм зжагадке?
   - Затем, что если отгадаешь, то сейчас же и деньги получишь, а не отгадаешь - приходи через две недели.
   - Ну, ви знов на сшутке! - разочарованно махнул он рукою.
   - Без малейших шуток; говорю тебе самым серьезным образом.
   - Эгь! Асштавте спизжалуста!.. И сшто я вам буду сгадывать вашево зжагадке?.. Каб я бил який фылозов, чи то мондры чловек, то я б вас сгадал, а то зж заусем простой бедный еврей - сшто я знаю?
   Вижу я, что не поддается мой Шишка на эту штуку, - надо взять на более существенную приманку - и иду к Джексону в спальню.
   - Дай мне, пожалуйста, - говорю, - тридцать рублей, что ты ему должен.
   - Ну, вот!.. Ведь просил же тебя разговорить его как-нибудь! - с досадой почесал майор затылок.
   - Да ты не беспокойся, - говорю, - я тебе их все сполна сейчас же назад принесу; а ты дай только для возбуждения у него аппетита.
   Достал мне Джаксон из шкатулки тридцать рублей, подхожу я с ними опять к окну и начинаю пересчитывать бумажку за бумажкой.
   Просиял мой Шишка, будто и точно аппетит почувствовал. Ну, думаете, сейчас конец испытанию!
   Пересчитал я бумажки и подношу к его носу:
   - Понюхай.
   - Н-ну, и сшто я вам буду нюгхать!.. Зачэм мине нюгхать?!
   - Понюхай, чем пахнет.
   Потянулся Шишка вперед носом и - нечего делать! - понюхал сложенную пачку. "Была не была! - думает. - Авось либо на этом уже и конец".
   - Н-ну, и сшто таково с чэм пагхнеть! - рассуждает он. - Зжвестно с чэм пагхнеть! С бемажком пагхнеть!
   - "С бемажком"? Ну, так отгадывай загадку.
   - Ну, пфэ!.. Опьять ви из вашими зжагадком!
   - Не желаешь?
   - Я взже сшказал... Зжвините.
   - Ну, как знаешь. Прощай. - И с этими словами я отошел от окошка.
   - Але зж пасштойте, пасштойте трошечку, гасшпидияь сперучник! - мигом ухватился Шишка за подоконник, всовывая в комнату свою физиономию. - Сшто таково васше зжагадке?
   Мозже, йон очин довольна трудний?
   - Нет, самый пустяк!.. Малый ребенок и тот разгадает.
   - И як я сгадаю, то ви атдаете мине деньгув?
   - Сию же минуту.
   - А як я не сгадаю?
   - Так получишь через две недели.
   - Н-ну, гхарасшьо! Гадайте васшево зжагадке! - с видом бесповоротной решимости махнул рукой Шишка и отцепился от подоконника.
   - Изволь, мой милый. Слушай.
   - Н-ну? - И он весь превратился во внимание. Я показал ему рукой на вороньи гнезда:
   - Что делает ворона после того, как проживет два года на свете?
   - Сшто-о-о? - чуть не с ужасом и в величайшем недоумении выпучил он на меня глаза свои.
   Я отчетливо и вразумительным тоном повторил ему загадку.
   - Пазжволте, пазжволте, - тревожно перебил меня Шишка. - Зжвините, как вы гхаворитю? Сшто начинает изделать верона... Та-ак?
   - Так, мой милый.
   - Напосшлю того, як она будет переживать... Сшкольки годы, ви гхаворитю?
   - Два.
   - Ах, да!.. Двох годов... На своем жистю! Так?
   - Совершенно верно.
   - Гхарасшъо!.. Сшто начинает изделать верона напосшлю того, як он будет переживать двох годов на своем жистю?
   И, произнеся эти слова, Шишка принял сосредоточенную позу, вдумчиво приставил палец ко лбу, устремил прищуренный взгляд куда-то в пространство и, как бы отдавая себе отчет в каждом: слове, стал бормотать вполголоса: "Сшто начинает изделать верона на посшлю того..."
   - Ну, а сшто такого будет он изделать? - совершенно неожиданно и притом, по-видимому, самым наивным образом обратился он ко мне с вопросом.
   - Бот про то-то я тебя и спрашиваю, - возразил я, видя, что этим вопросом еврей думал было схитрить со мною.
   - Каб я знал! - в недоумении и даже несколько амбициозно пожал он плечами.
   - Подумай и догадайся, - .говорю я ему, - на то и загадка.
   - Хм!.. Зжагадке!.. Очинь доволна глупий зжагадке!
   - Тем хуже для тебя, если ты - "мондры еврей", а догадаться не можешь.
   - Але зж, зжвините... Пазжволте, я додумаю.
   - Ну, додумывай - я не мешаю.
   И снова - глубокомысленно палец ко лбу, снова прищуренный взгляд в пространство, и опять, бормоча вполголоса, с мучительным умственным напряжением, вдалбливает в себя Шишка каждое слово: "Сшто начинает изделать верона..."
   - А! Зжвините... Додумал! - радостно сорвался он вдруг с места, уже заранее торжествуя свою победу. - Додумал, гасшпидинь сперучник! Додумал!.. Ага!.. Ну, а ви вже сабе мисшляли, сшто я такий глупий, сшто и зжагадке вашего не сгадаю?! Пфе!.. Пазволте деньгув!
   - Да ты зубы-то не заговаривай!.. "Деньгув"! Ты разгадку скажи сначала, а потом уже "деньгув".
   - Ну, гхарасшьо, гхарасшьо... Слюгхайте, - начал он самым уверенным тоном, - он будет знов по-новому летайть - так само зж, як дитю: бо когда дитю есть вже двох годов, то дитю начинает гходить. Чи то вирно?
   - Нет, брат, не верно. Не угадал.
   - Н-но! - мотнул он в сторону головою. - Як то вже не вирно, то сшто зж такого вирно?!
   - А вот "додумай".
   - И додумаю!.. Зжвините!..
   И снова глубокомысленная поза.
   - Додумал! - с новым торжеством восклицает через минуту Шишка. - Додумал! Он будет як-небудь знов по-новому карчить.
   - Не угадал, дважды не угадал, брат: все также и летает, и каркает, как и прежде.
   - Але зж пазжволте до трох разов! - вступился за себя Шишка.
   - Сделай одолжение, я не препятствую.
   И опять он задумался.
   - Знайшол!.. Он будет сшто-небудь знов по-новому кушить. То тераз так? - приступил он ко мне, однако уже не с прежним торжеством и уверенностью.
   - Нет, не так, - объявляю ему со вздохом, - все ту же падалину жрет - не угадал, брат, и в третий раз.
   - Ну, то я вже и не зжнаю! - с досадой развел Шишка руками. - То ви мине на смегх, бо такого и зжагадке ниет... И то одно глупство виходить! Зжвините! - совсем рассердился и даже разобиделся мой Шишка. - Пазжволте мово деньгув! -
   приступил он ко мне через минуту.
   - Эге, брат! А условие?.. Забыл?.. Приходи через две недели.
   - Гасшпидинь майор?! Гасшпидинь майор?! - опять тоскливо стал он тянуться на цыпочках и заглядывать в окошко.
   - Верзилов! Проводи-ка, брат, Шишку за мельницу! - крикнул я проходившему мимо улану.
   Ловкий солдатик подхватил еврея под руку и молча, но преважно повел его с фольварка.

* * *

   На другой день, под вечер, около наших конюшен я занимался исправлением своей лошади. Это был вороной жеребчик чистой арабской крови и чистый красавчик, но с одним величайшим пороком - причина, по которой он достался мне довольно дешево. Жеребчик мой имел привычку опрокидываться; а это, не говоря уже о вреде для него самого, является крайне опасным для всадника: кавалеристы очень хорошо знают, что этот порок нередко бывает причиною не только несчастных падений, но даже и мучительной смерти для неосторожного и неловкого всадника. Представьте себе, что лошадь, идущая под вами или даже стоящая на в совершенно спокойном состоянии, вдруг, ни с того, ни с сего, моментально взвивается на дыбы, становится, что называется, "свечкой" и затем столь же моментально опрокидывается навзничь; и если вы не успели уловить мгновения, чтобы соскочить с нее (что довольно трудно, ибо требует большой ловкости и сноровки) или же соскользнуть с ее крупа (что гораздо легче), то вы опрокидываетесь вместе с вашею лошадью, которая наваливается на вас всею своею тяжестью, и тогда передняя седельная лука очень легко может проломить вам грудь, что грозит неминуемою смертью.
   Вот от этого-то несчастного порока и надо было отучить мне моего жеребчика. Существует для этого в наших полках один стародавний способ, который всегда увенчивается полным успехом; но способ крайне жестокий, варварский, и притом весьма опасный для лошади. Состоит он в том, что один из самых ловких всадников садится на порочную лошадь, которую, разумеется, крепко держат в это время с обеих сторон под уздцы. Когда всадник уселся и разобрал поводья, ему подают кувшин или бутылку с водою и затем пускают лошадь на волю. Штука вся в том, чтобы в самый момент, как только начинает лошадь взвиваться на дыбы, сильным ударом разбить у нее на темени сосуд с водою. Ощущение непредвиденного удара сверху вместе с ощущением внезапно пролитой воды, конечно, ошеломляет лошадь, и она невольно опускается на передние ноги. Этот маневр, проделанный несколько раз сряду при малейшей попытке животного стать "свечкой", очень скоро отучает его от дурной привычки, но риск при этом заключается и том, что - не ровен час - вы или покалечите лошадь, поранив ее осколками стекла, или же повлияете силою удара на состояние её мозга. Поэтому-то я и не хотел подвергать моего жеребчика таким жестоким экспериментам. Надо было изобрести что-нибудь более подходящее или по крайней мере менее опасное. С этою целью мною и был придуман способ, который беру на себя смелость рекомендовать кавалеристам, так как результаты его на практике оказались самыми успешными. Я придумал заменить кувшин и бутылку свежим гусиным яйцом. При попытке взвиться на дыбы всадник с достаточною силою разбивает на темени лошади яйцо, содержимое которого обливает ей своею клейкою жидкостью всю голову и морду. После этой операции рейткнехты немедленно уводят лошадь в конюшню и, расседлав, оставляют ее в таком виде до следующего дня. Понятное дело, что неприятное ощущение 'клеенных волос, на которые садятся и пыль, и насекомые, и в особенности надоедливая, неотвязная муха, в конце концов служит Достаточным и продолжительным наказанием животному за его порок: это ощущение действует ему на нервы. На следующий день, перед повторением того же сеанса, лошадь должна быть хорошенько вычищена, освежена, голова и морда ее тщательно вымыты, Чтобы дать ей почувствовать всю приятность облегчения от клейких яичных потеков. После этого, промяв ее на корде, повторяйте ваше испытание, и ручаюсь вам, что трех-четырех уроков будет совершенно достаточно для отучения лошади от опасной привычки: она уже будет знать и никогда не забудет, что при малейшей попытке подняться на дыбы там наверху, над головою, есть что-то такое, что неизбежно разобьется об ее темя и обольет всю морду клейкою жидкостью, со всеми суточными последствиями столь неприятного сюрприза. Этот способ сам по себе уже достаточно внушителен, а главное - совершенно безопасен для здоровья лошади и удобен в том отношении, что стоит весьма дешево. В крайнем случае гусиное яйцо можно, конечно, заменить и куриным, но первое надо считать предпочтительнее по количеству изливаемой жидкости.
   Итак, на другой день, под вечер, в то время, как я занимался исправлением жеребчика, а Джексон, наблюдая за успешным ходом этой операции, прогуливался по двору со своею крючковатого палкой, идет к нему навстречу Шишка Гусатый.
   - Ты чего? - спросил его Джаксон.
   - Нет, ми не до вас... Ми до гасшпидинь сперучник, - ответил Шишка, мотнув на меня головою.
   - Ко мне? - откликнулся я. - Никаких дел и отношений с тобой не имею ни по овсу, ни по сену; а впрочем - к твоим услугам. Что скажешь?
   - Зжвините, - начал он с тою сладко умиляющейся миной и ужимкой, которые обыкновенно употребляет еврей, если хочет показать вам высшую степень вежливости и деликатности. - Зжвините, гасшпидин сперучник... будьте такий ласковый, скажить мине спизжалуста - сшто таково он будет изделать?
   - Кто? - спросил я, не разобрав хорошенько вопроса.
   - Он, - повторил Шишка с наивысшей деликатностью.
   - Да кто такой "он"? Говори толком!
   Еврей помялся и в затруднении повел головой и плечами, как бы колеблясь внутренно - сказать или не сказать?
   - Верона... - произнес он наконец тихо и отчасти смущенно, словно бы и самому ему стало конфузно за свой "бардзо дэликатный" вопрос.
   Я понял, но ввиду этой Шишкиной "дэликатности" довольно комического свойства притворился, что не понимаю.
   - Что такое? - переспрашиваю его снова.
   - Верона...
   - Какая ворона?
   - Тэн сшами, сшто будет переживать двох годов на своем жистю, - вымолвил Шишка, окончательно уже сконфузясь.
   При виде этой фигуры и по свойству самого вопроса мы с майором не выдержали и оба покатились со смеху.
   - Хм!.. Ито вас увсшмегх! - с укоризной покачал еврей головою. - А каб ви побили в моя сшкура, то вам би било не до сшмегх!.. Бо ви зжнаите, гасшпидин майор, - приступил Шишка к объяснению, - ви зжнаете, как сгадали они мине того сшваво зжагадке, то я иду сабе по шляху (по дороге) до дому, а сшам увше того мислю в сшвавом глову иймею: "Сшто таково будет он изделать?" И я недодумал. И налатом, як прийшол я вже до дому и сядал до коляцыи (за ужин) и мине моя зжонка поставила цалу миску ляпши, але зж я ниж адней лиожки не скушал, бо увсше думаю того сшамаво мислю: "И сшто таково будет он изделать?!" И я недодумал. Ну, и напатом лягал я сшпать, але зж так мине нудно, так нудно под бебехем... и увсше того сшамово мислю, як бы сшвердло у глову: "Н-ну и сшто зж таково будет он изделать?! Богх мой, сшто таково?!., сшто таково?!!" И я недодумал. И то мине даже в стыд, бо я думаю сабе: я зж не глупый чловик и не могу додумать сшамого прастово зжагадке! Н-ну и сшто таково?! Ну, гхарасшьо, - обратился он вдруг ко мне самым решительным тоном, - ви отдаете мине деньгув праз двох неделюв, и я на тым сшпакойний, бо они у гасшпидин майор в шкатулке як у Богха за пазухем. Ну, и хай будет так. Я сшагласшний. Але зж, гасшпидин сперучник... зжвините, не нудьте мине... скажите спизжа-луста: што таково будет он изделать?.. Ну, и сшто вам сштоить!.. Ну, и когда зле я вас прасшю!.. Бо мине зж так нудно, так нудно... ой-вай, як нудно!.. Спижалуста! - И он в заключение скорчил самую несчастную, умоляющую рожу.
   - Ну, уж так и быть, - согласился я со смехом, - в уважение твоих мучений я тебе открою. Слушай.
   - Н-но?! - просиял вдруг мой Шишка.
   - Ворона...
   - Н-но-но? - с плутоватой поджимкой подставил он ухо.
   - После того, как проживет два года...
   - Н-но??
   И он весь преобразился в нетерпеливое, жадное внимание и любопытство.
   - Начинает жить третий год, - докончил я прерванную фразу.
   Предоставляю вам самим вообразить себе то громадное смущенное удивление, которое запечатлелось и как бы застыло в эту минуту на озадаченной физиономии ошеломленного Шишки. В первое мгновение, словно бы в испуге, он схватился обеими руками за кончики своей рыжей бородки и, не выпуская ее из пальцев, уставился в меня выпученными глазами.
   - Та-ак?? - произнес он наконец после минуты в своем роде эффектнейшего молчания.
   - Так, мой милый, - подтвердил я в тон соответственному настроению Шишки.
   - Пфсс... Гхарасшьо-о...
   - Нравится?
   - Гхарасшьо-о!..
   - Доволен?
   - Очень давольний... Благадару вам, гасшпидин сперучник.
   За ужин Ну и, значит, теперь, умудренный опытом, убирайся и приходи за деньгами через две недели.

* * *

   Наконец пришел и он, этот срок, назначенный мною. В течение этого времени Шишка хотя и появлялся иногда у нас на фольварке по какому-либо делу, но о деньгах не заикался больше, В назначенный день, получив из ящика свои деньги, Джаксон не только расплатился с Шишкой, но и дал ему еще сколько-то десятков рублей в счет будущих поставок. Расчет этот происходил как раз перед обедом. Миска ботвиньи с розоватого лососиной, только что привезенною майором из города, аппетитно манила к себе взоры, и мы уселись за стол.
   Шишка тщательным образом пересчитал все бумажки, аккуратно уложил их в свой бумажник и, самодовольно спрятав его за пазуху, отошел к дверям и поместился у косяка.
   В совершенном молчании, которое свойственно проголодавшимся людям, принялись мы за нашу ботвинью, как вдруг Шишка фыркнул у двери, видимо сдерживая смех.
   Мы взглянули на него с некоторым недоумением, однако не сказали ни слова.
   Но глядь, через минуту опять то же смешливое фырканье.
   - Чему ты? - обернулся на него Джаксол.
   - Зжвините, гасшпидин майор, зжвините! - в каком-то неудержимом восторге замахал он руками, словно бы подлетая на цыпочках к нашему столу. - А зжнаите ви, сшколки пурцентов озаработал я сабе на тых деньгах?
   - На каких это? - спросил я.
   - На тых сшамих, сшто ви сказали мине "получи праз двох неделюв".
   - Да как же это, коли они лежали у майора в шкатулке?
   - Ну так, так! Они лягали у гасшипидин майор ув шкатулке, а ми на них пурценты сабе работали. Ага?!
   - Молодец, коли не врешь. Но каким же образом?
   - Додумайтю! - с торжеством предложил мне Шишка.
   - Черт тебя знает! - пожал я плечами. - Я уж тут ровно ничего не понимаю!
   - Ага?! Не нанимаете?.. Ну, то этое одзначае, сшто натиперь то есть маво зжагадке!
   - Расскажи, пожалуйста, это любопытно.
   - Ага, то теперички ви любопытний! А як я бил любопытний, то ви как мине нудили?.. Ага?.. Ну, гхарасшьо! Я буду добрейше од вас. Сшлюхайте!..
   И, встав в несколько торжественную позу, Шишка наскоро и ловко, одним мимолетным движением заворотил себе обшлаг на левом рукаве и приступил к рассказу.
   - Зжвините, - начал он "бардзо дзликатне", - сшколки неделюв переходило од вашаго зжагадке?
   Две недели, - отвечал я.
   - Так. Двох неделюв. Вирно. А сшколки на тым временю било ярманкув (ярмарка)?
   - Ну, уж этого, брат, не знаю.
   - Ну, то я вам буду говорить. Било чатире ярманке: бил базар на Сшкиделе, бил базар на Езиоры, бил на Крынки и на Ендура (Названия местечек Гродненской губернии).
   И мы егхали сабе до увсшех чатирох ярманкув; ми заходили до корчмы, где много есть з насших и много увсшякого народу, и ми до увсших до них говорили так: "Гасшпида, зжвините! Вымайте каждый чловик одного десентке (пять копеек), а я буду выймать одного сшиненькаго бемазжке (пять рублей), и напатом я вам буду сгадовать одного зжагадке. И гхто маво зжагадке сгадае, хай той берот сшиненькаго бемазжке; гхто маво зжагадке не сгадае, я буду брать у того одного десентке. Гхарасшьо?" "Гхарасшьо, - говорать, - хай будет так!" Н-ну, викладали они мине сшвоих десенткув; викладал я им маво сшиненькаго бемазжке и напатом говору: "Зжвините! Сшто начинает изделать верона напосшлю того, як она будет переживать двох годов на своем жистю?" Н-ну, и сшто ви сабе думаетю!.. Азж ии адин сшволочь не сказал мине, сшто такого он будет изделать!.. Забирал я натогда тые десентке, забирал сваво сшиненькаго бемазжке и таким сшпособом од чатирох ярманкув заработал сабе дванадцать рубли пянтьдесюнть кипэикув чистаго пурценту!.. Благадару вам, гасшпидин сперучник!.. Благадару за науке!
   И торжествующий Шишка отдал мне глубокий поклон с видимым наслаждением.
   После этого долго еще, при каждой встрече, он деликатно и таинственно останавливал меня тихим вопросом:
   - А сшто, чи нема у вас еще какого зжагадке про верона?
   - Про ворону? Нет, брат, - говорю, - не имеется.
   - Ну, то як нема про верона, то мозже есть про какого другого сшкатина?
  
  
  

VI. Полковые приживалки

  

1. Бессловесные

   В больших барских домах, в особенности в домах былого времени, как и в большинстве наших полков, существовали, а кое-где еще и до сих пор существуют особого рода приживалки, столь органически входящие в самый склад быта и жизни, к которым они присосались, как улитки к коралловому рифу, что без них иногда даже невозможно представить себе подобного дома или подобного полка, в особенности, если это полк кавалерийский. Приживалки эти бывают разные: и в образе человечьем, и в образах бессловесных - собак, козлов, иногда птиц и т.п.
   Еще в моей "Истории Ямбургского уланского полка" я должен был отметить любовь к животным как выдающуюся особенность, искони присущую нашим солдатам. И действительно, поднять на улице в грязи несчастного голодного щенка, принести его в эскадрон и там выкормить и выходить - это была и есть одна из самых характерных черт нашего солдатского добродушия. Такой выкормыш становится уже эскадронной собственностью. Рядом с любовью к собакам шла любовь к козлам. При конюшне эскадронного командира в былые годы всегда живал эскадронный козел, общий любимец и забавник, состоящий тоже на общественном иждивении. Подразнить в шутку козла, схватить за рога, закрутить его и заставить бодаться - это всегда было и есть одно из первых удовольствий солдата в досужую минуту. В последнее время козлы в кавалерийских полках, к сожалению, начинают выводиться из обычая, но в прежние годы эскадронные козлы, так же точно как и собаки, бывало, делают с эскадроном все походы, идут на ученья, на маневры и даже выходят на смотры и парады. И кажется, не было еще примера, чтобы удалось согнать с плаца этих неизменных солдатских спутников: ни козел, ни собака ни за что не отойдут от своей части; куда часть, туда и они: часть несется в атаку - и они лупят за нею; часть проходит церемониальным маршем - и они тоже парадируют впереди, либо в замке, либо на одном из флангов. Как тут ни бейся полицейские блюстители, как ни старайся прогонять их с плаца, все равно ничего не поделаешь: продерутся снова сквозь толпу и лягут на свое надлежащее место, -гак что уж волей-неволей полицейским приходится терпеть этот исконный беспорядок, мириться с ним. А сколько этих верных псов погибло в последнюю войну от пуль и осколков под Плевной, па Балканах... Они и там были, и там переносили все труды и невзгоды вместе со своими эскадронами и ротами.
   Справить псу хороший ошейник в складчину, да если еще с бубенчиком, как это любо солдатам! В Ямбургском полку в тридцатых годах при трубачской команде жил на конюшне огромный и очень красивый козел, наделенный от природы прекрасною волнистой белою шерстью. Бывало, перед каким-нибудь большим праздником трубачи сводят его в баню, вымоют, вычешут и выкрасят: один раз сандалом, другой - синькой или иным каким-нибудь "крашевом" - и вот назавтра гуляет себе по Бежецку трубачский козел, весь розовый или голубой, на рогах разноцветные ленты развеваются, а под длинною бородою бубенчики позвякивают...
   В те же годы служил в Ямбургском полку офицер, поручик Скворцов, который в совершенстве умел подражать всевозможным птичьим крикам и высвистам. Он был страстный любитель пернатых и завел у себя большой птичник, где у него воспитывались и голуби, и сороки, и галки, и дрозды, и разная мелкая певчая птица. Он имел замечательный дар приручать к себе птицу и делать ее послушною своему голосу. Идет ли гулять или па конюшни - прикажет раскрыть клетки, свистнет, и птицы всею стаей слетаются к нему, щебечут, садятся на него и сопровождают во время прогулки. Бывало, когда 3-й эскадрон, в котором состоял Скворцов" идет весенним походом с зимовки в Бежецк, его весь поход сопровождают выпущенные на волю скворцовские птицы певчие, которые вьются над эскадроном, перепархивают от одного всадника к другому, безбоязненно садятся на лошадей, на плечи, на шапки, на пики и поют, поют неумолчно всеми разнообразными своими голосами. Крестьяне попутных деревень с изумлением сбегались глядеть на это диво дивное; иные даже набожно крестились и замечали, что "видно, эти солдатики чем ни есть Богу угодили, что их всякая птица Господня эдак-то любит".
   Помню тоже, в 1868 году был кампамент под Скиделем (местечко Гродненской губернии), и кампамент продолжительный; затянулся он что-то около двух с половиною месяцев. Нашему эскадрону довелось стоять в деревне Глинянах, а это совсем скверная, убогая чернорусская деревушка, брошенная в глубокой пыли, на солнцепеке, среди песчаной почвы, у голого глинистого бережка какой-то тощей речонки; травка там самая скудная и такая блеклая, что даже жидовские козы брезгают ею; нигде поблизости ни одного деревца и с утра до вечера ни малейшей тени, разве что от хат короткими косяками ложится она на землю, но - увы! - не дает оживляющей прохлады... Пыль, жара, духота и скука неисходная - вот какова была милая стоянка! Вернешься к полудню с продолжительного ученья домой, усталый, размаянный от жары, отдохнешь немного, а затем - куда деваться? Разве g Скидель отправиться? Да больше, пожалуй, и некуда. Что ж, оно бы ничего: до Скиделя лишь около четырех верст будет, казалось бы, и немного, но... дорога такая скучная, унылая, облыселая со всех сторон, что как подумаешь о ней да о том, что по такой песчаной

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 274 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа