Главная » Книги

Корнилов Борис Петрович - Стихотворения, Страница 10

Корнилов Борис Петрович - Стихотворения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

ке,
  
  
   видно, злой и молодой и непослушный,
  
  
   ей запел на соловьином языке:
  
  
   - По лесам,
  
  
   на пустырях
  
  
   и на равнинах
  
  
   не найти тебе прекраснее дружка -
  
  
   принесу тебе яичек муравьиных,
  
  
   нащиплю в постель я пуху из брюшка.
  
  
   Мы постелем наше ложе над водою,
  
  
   где шиповники все в розанах стоят,
  
  
   мы помчимся над грозою, над бедою
  
  
   и народим два десятка соловьят.
  
  
   Не тебе прожить, без радости старея,
  
  
   ты, залетная, ни разу не цвела,
  
  
   вылетай же, молодая, поскорее
  
  
   из-под старого и жесткого крыла.
  
  
  
  
  
   И молчит она,
  
  
   всё в мире забывая, -
  
  
   я за песней, как за гибелью, слежу...
  
  
   Шаль накинута на плечи пуховая...
  
  
   - Ты куда же, Серафима?
  
  
   - Ухожу.
  
  
   Кисти шали, словно перышки, расправя,
  
  
   влюблена она,
  
  
   красива,
  
  
   нехитра -
  
  
   улетела.
  
  
   Я держать ее не вправе -
  
  
   просижу я возле дома до утра.
  
  
   Подожду, когда заря сверкнет по стеклам,
  
  
   золотая сгаснет песня соловья -
  
  
   пусть придет она домой
  
  
   с красивым,
  
  
   с теплым -
  
  
   меркнут глаз его татарских лезвия.
  
  
   От нее и от него
  
  
   пахнуло мятой,
  
  
   он прощается
  
  
   у крайнего окна,
  
  
   и намок в росе
  
  
   пиджак его измятый
  
  
   довоенного и тонкого сукна.
  
  
  
  
  
   5 апреля 1934
  
  
  
  
  * * *
  
  
   Знакомят молодых и незнакомых
  
  
   в такую злую полночь соловьи,
  
  
   и вот опять секретари в райкомах
  
  
   поют переживания свои.
  
  
   А под окном щебечут клен и ясень,
  
  
   не понимающие директив,
  
  
   и в легкий ветер, что проходит, ясен,
  
  
   с гитарами кидается актив.
  
  
   И девушку с косой тяжелой, русской
  
  
   (а я за неразумную боюсь)
  
  
   прельщают обстоятельной нагрузкой,
  
  
   любовью, вовлечением в союз.
  
  
   Она уходит с пионервожатым
  
  
   на озеро - и песня перед ней...
  
  
   Над озером склонясь, как над ушатом,
  
  
   они глядят на пестрых окуней.
  
  
   Как тесен мир.
  
  
   Два с половиной метра
  
  
   прекрасного прибрежного песка,
  
  
   да птица серая,
  
  
   да посвист ветра,
  
  
   да гнусная козявка у виска.
  
  
   О чем же думать в полночь?
  
  
   О потомках?
  
  
   О золоте?
  
  
   О ломоте спинной?
  
  
   И песня задыхается о том, как
  
  
   забавно под серебряной луной...
  
  
   Под серебряной луной,
  
  
   в голубом садочке,
  
  
   над серебряной волной,
  
  
   на златом песочке
  
  
   мы радуемся - мальчики - и плачем,
  
  
   плывет любовь, воды не замутив,
  
  
   но все-таки мы кое-что да значим,
  
  
   секретари райкомов и актив.
  
  
   Я буду жить до старости, до славы
  
  
   и петь переживания свои,
  
  
   как соловьи щебечут, многоглавы,
  
  
   многоязыки, свищут соловьи.
  
  
  
  
  
   9 апреля 1934
  
  
  
  СО СЪЕЗДА ПИСАТЕЛЕЙ
  
  
   Это рушится песен лава,
  
  
   как вода, горяча, жива:
  
  
   наша молодость,
  
  
   наша слава,
  
  
   все наречия и слова.
  
  
   И бараньи плывут папахи,
  
  
   прихотливы и велики,
  
  
   шелком вышитые рубахи
  
  
   и английские пиджаки.
  
  
   Самой красочной песни - длинной
  
  
   путь-дорогой, строфа, беги,
  
  
   так же мягко идут козлиной
  
  
   тонкой кожицы сапоги.
  
  
   Горным ветром на нас подуло,
  
  
   в облаках моя голова -
  
  
   заунывные из аула
  
  
   закружили меня слова.
  
  
   Здесь, товарищи, без обмана,
  
  
   песня славная глубока -
  
  
   я приветствую Сулеймана,
  
  
   дагестанского старика.
  
  
   Мы гордимся такой нагрузкой -
  
  
   замечателен песен груз -
  
  
   и таджик, и грузин, и русский,
  
  
   и татарин, и белорус.
  
  
   Мы не сложим такого груза
  
  
   на прекрасном пути своем -
  
  
   мы, поэты всего Союза,
  
  
   собираемся и поем.
  
  
   О горах, уходящих в небо,
  
  
   о морях молодого хлеба,
  
  
   об Украине и Сибири,
  
  
   о шиповнике над водой,
  
  
   о стране - самой лучшей в мире,
  
  
   самой вечной и молодой.
  
  
   Это песню залетную птичью
  
  
   мы на сотни поем голосов,
  
  
   похваляясь пушниной и дичью
  
  
   всех опушек, болот и лесов,
  
  
   лососиной,
  
  
   охотой лосиной,
  
  
   поговоркою областной,
  
  
   похваляясь
  
  
   березой,
  
  
   осиной,
  
  
   краснораменскою сосной.
  
  
   Мы любуемся всем -
  
  
   пилотом,
  
  
   побежденным смертельным льдом,
  
  
   стратостатами,
  
  
   Красным Флотом,
  
  
   обороною
  
  
   и трудом.
  
  
   Нашей родины степи, склоны,
  
  
   мы, как песню, берем на щит.
  
  
   Пушкин смотрит на нас с колонны,
  
  
   улыбается и молчит.
  
  
   Всё прекраснее и чудесней
  
  
   этот славный для нас старик,
  
  
   и его поминает песней
  
  
   всякий сущий у нас язык.
  
  
  
  
  
   23 августа 1934
  
  
   Москва
  
  
  
  
  ВЕЧЕР
  
  
   Гуси-лебеди пролетели,
  
  
   чуть касаясь крылом воды,
  
  
   плакать девушки захотели
  
  
   от неясной еще беды.
  
  
   Прочитай мне стихотворенье,
  
  
   как у нас вечера свежи,
  
  
   к чаю яблочного варенья
  
  
   мне на блюдечко положи.
  
  
   Отчаевничали, отгуляли,
  
  
   не пора ли, родная, спать, -
  
  
   спят ромашки на одеяле,
  
  
   просыпаются ровно в пять.
  
  
   Вечер тонкий и комариный,
  
  
   погляди, какой расписной,
  
  
   завтра надо бы за малиной,
  
  
   за пахучею,
  
  
   за лесной.
  
  
   Погуляем еще немного,
  
  
   как у вас вечера свежи!
  
  
   Покажи мне за ради бога,
  
  
   где же Керженская дорога,
  
  
   обязательно покажи.
  
  
   Постоим под синей звездою.
  
  
   День ушел со своей маетой.
  
  
   Я скажу, что тебя не стою,
  
  
   что тебя называл не той.
  
  
   Я свою называю куклой -
  
  
   брови выщипаны у ней,
  
  
   губы крашены спелой клюквой,
  
  
   а глаза синевы синей.
  
  
   А душа - я души не знаю.
  
  
   Плечи теплые хороши.
  
  
   Земляника моя лесная,
  
  
   я не знаю ее души.
  
  
   Вот уеду. Святое слово,
  
  
   не волнуясь и не любя,
  
  
   от Ростова до Бологого
  
  
   буду я вспоминать тебя.
  
  
   Золотое твое варенье,
  
  
   кошку рыжую на печи,
  
  
   птицу синего оперения,
  
  
   запевающую в ночи.
  
  
  
  
  
   30 сентября 1934
  
  
   Н. Петергоф
  
  
  
   ОДИНОЧЕСТВО
  
  
  
  Луны сиянье белое
  
  
  
  сошло на лопухи,
  
  
  
  ревут, как обалделые,
  
  
  
  вторые петухи.
  
  
  
  Река мерцает тихая
  
  
  
  в тяжелом полусне,
  
  
  
  одни часы, тиктикая,
  
  
  
  шагают по стене.
  
  
  
  А что до сна касаемо,
  
  
  
  идет со всех сторон
  
  
  
  угрюмый храп хозяина,
  
  
  
  усталый сон хозяина,
  
  
  
  ненарушимый сон.
  
  
  
  Приснился сон хозяину:
  
  
  
  идут за ним грозя,
  
  
  
  и убежать нельзя ему,
  
  
  
  и спрятаться нельзя.
  
  
  
  И руки, словно олово,
  
  
  
  и комната тесна,
  
  
  
  нет, более тяжелого
  
  
  
  он не увидит сна.
  
  
  
  Идут за ним по клеверу,
  
  
  
  не спрятаться ему,
  
  
  
  ни к зятю,
  
  
  
  и ни к деверю,
  
  
  
  ни к сыну своему.
  
  
  
  Заполонили поле,
  
  
  
  идут со всех сторон,
  
  
  
  скорее силой воли
  
  
  
  он прерывает сон.
  
  
  
  Иконы все, о господи,
  
  
  
  по-прежнему висят,
  
  
  
  бормочет он:
  
  
  
  - Овес, поди,
  
  
  
  уже за пятьдесят.
  
  
  
  А рожь, поди, кормилица,
  
  
  
  сама себе цена.
  
  
  
  - Без хлеба истомилися,
  
  
  
  скорей бы новина.
  
  
  
  Скорей бы жатву сладили,
  
  
  
  за мельницу мешок,
  
  
  
  над первыми оладьями
  
  
  
  бы легкий шел душок.
  
  
  
  Не так бы жили грязненько,
  
  
  
  закуски без числа,
  
  
  
  хозяйка бы без праздника
  
  
  
  бутылку припасла.
  
  
  
  Знать, бога не разжалобить,
  
  
  
  а жизнь невесела,
  
  
  
  в колхозе, значит, стало быть,
  
  
  
  пожалуй, полсела.
  
  
  
  Вся жизнь теперь
  
  
  
  у них она,
  
  
  
  как с табаком кисет...
  
  
  
  Встречал соседа Тихона:
  
  
  
  - Бог помочь, мол, сосед...
  
  
  
  А он легко и просто так
  
  
  
  сказал, прищуря глаз:
  
  
  
  - В колхозе нашем господа
  
  
  
  не числятся у нас.
  
  
  
  У нас поля - не небо,
  
  
  
  земли большой комок,
  
  
  
  заместо бога мне бы
  
  
  
  ты лучше бы помог.
  
  
  
  Вот понял в этом поле я
  
  
  
  (пословица ясна),
  
  
  
  что смерть,
  
  
  
  а жизнь тем более
  
  
  
  мне на миру красна.
  
  
  
  Овес у нас - высот каких...
  
  
  
  Картошка - ананас...
  
  
  
  И весело же все-таки,
  
  
  
  сосед Иван, у нас.
  
  
  
  Вон косят под гармонику,
  
  
  
  да что тут говорить,
  
  
  
  старуху Парамониху
  
  
  
  послали щи варить.
  
  
  
  А щи у нас наваристы,
  
  
  
  с бараниной,
  
  
  
  с гусем.
  
  
  
  До самой точки - старости -
  
  
  
  мы при еде, при всем.
  
  
  
  
  
  
  
  
  ---
  
  
  
  
  
  
  
  На воле полночь тихая,
  
  
  
  часы идут, тиктикая,
  
  
  
  я слушаю хозяина -
  
  
  
  он шепчет, как река.
  
  
  
  И что его касаемо,
  
  
  
  мне жалко старика.
  
  
  
  С лица тяжелый, глиняный,
  
  
  
  и дожил до седин,
  
  
  
  и днем один,
  
  
  
  и в ночь один,
  
  
  
  и к вечеру один.
  
  
  
  Но, впрочем, есть компания,
  
  
  
  друзья у старика,
  
  
  
  хотя, скажу заранее, -
  
  
  
  собой невелика.
  
  
  
  Царица мать небесная,
  
  
  
  отец небесный царь
  
  
  
  да лошадь бессловесная,
  
  
  
  бессмысленная тварь.
  
  
  
  
  
  
  
  
  ---
  
  
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 266 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа