Главная » Книги

Брюсов Валерий Яковлевич - Эдгар Алан По. Лирика, Страница 5

Брюсов Валерий Яковлевич - Эдгар Алан По. Лирика


1 2 3 4 5 6 7 8

что ныне тихий прах.
  
   Жизнь веет в золоте волос, но смерть в ее очах...
  
   Еще есть жизнь в руне волос, но только смерть в очах.
  
   "Прочь! в эту ночь светла душа! Не плакать мне о ней!
  
   Меж ангелов пою, спеша, пэан далеких дней.
  
   Пусть звон молчит, пусть не смутит, в ее мечтах,
  
  
  
  
  
  
  
  
  вдали,
  
   Ту, что плывет к лучам высот от проклятой земли,
  
   К друзьям на зов, от всех врагов (и сон земной исчез)!
  
   Из ада в высь несись, несись - к сиянию небес,
  
   Из мглы, где стон, туда, где трон властителя небес!
  
   (1924)
  
  
  
  
  СТРАНА СНОВ
  
   Тропой темной, одинокой,
  
   Где лишь духов блещет око,
  
   Там, где ночью черный трон
  
   (Этим Идолом) взнесен,
  
   Я достиг, недавно, сонный,
  
   Граней Фуле отдаленной,
   И божественной, и странной, дикой области, взнесенной
  
   Вне Пространств и вне Времен.
   Бездонный дол, безмерности потока,
   Пещеры, бездны, странные леса;
   На облики, каких не знало око,
   Что миг, то каплет едкая роса.
  
   Горы рушатся всечасно
  
   В океан без берегов,
  
   Что валы вздымает властно
  
   До горящих облаков.
   Озер просторы, странно полноводных,
   Безмерность вод, - и мертвых, и холодных,
   Недвижность вод, - застывших в мгле бессилии
   Под снегом наклоненных лилий.
   Там близ озер, безмерно полноводных,
   Близ мертвых вод, - и мертвых, и холодных, -
   Близ тихих вод, застывших в мгле бессилии
  
   Под снегом наклоненных лилий, -
  
   Там близ гор, - близ рек, бегущих,
  
   Тихо льющих, век поющих; -
  
   Близ лесов и близ болот,
  
   Где лишь водный гад живет;
  
   Близ прудов и близ озер,
  
   Где колдуний блещет взор;
  
   В каждом месте погребальном,
  
   В каждом уголку печальном,
  
   Встретит, в ужасе немом,
  
   Путник - Думы о былом, -
  
   Формы, в саванах унылых,
  
   Формы в белом, тени милых,
  
   Что идут со стоном там,
   В агонии, предаваясь и Земле и Небесам!
  
   Для сердец, чья скорбь безмерна,
  
   Это - край услады верной,
  
   Для умов, что сумрак Ада
  
   Знают, это - Эль-Дорадо!
  
   Но, в стране теней скользя,
  
   Обозреть ее - нельзя!
  
   Тайн ее вовек, вовек
  
   Не познает человек;
  
   Царь ее не разрешит,
  
   Чтоб был смертный взор открыт;
   Чье б скорбное Сознанье там ни шло,
   Оно все видит в дымное стекло.
  
   Тропкой темной, одинокой,
  
   Где лишь духов блещет око,
  
   Из страны, где Ночью - трон
  
   (Этим Идолом) взнесен,
  
   Я вернулся, утомленный,
  
   С граней Фуле отдаленной.
   (1924)
  
  
  
  
   ЮЛЭЛЕЙ
  
  
  
   Я жил один,
  
  
  
   В стране кручин
  
  
   (В душе был озерный покой).
  
   Но нежная стала Юлэлей моей стыдливой женой,
  
   Златокудрая стала Юлэлей моей счастливой
  
  
  
  
  
  
  
  женой!
  
  
  
   Темней, ах, темней
  
  
  
   Звезды ночей,
  
  
  
  Чем очи любимицы грез!
  
  
  
   И легкий туман,
  
  
  
   Луной осиян,
  
  
  
  С переливами перлов и роз,
  
   Не сравнится с небрежною прядью - скромной
  
  
  
  
  
  
  Юлэлей волос,
  
   Не сравнится с случайною прядью - огнеокой
  
  
  
  
  
  
  Юлэлей волос.
  
  
  
   Сомнений и бед
  
  
  
   С поры этой нет,
  
  
   Ибо вместе мы с этих пор,
  
  
  
   И ярко днем
  
  
  
   Озаряет лучом
  
  
   Нам Астарта небесный простор,
  
   И милая взводит Юлэлей к ней материнский свой
  
  
  
  
  
  
  
   взор,
  
   И юная взводит Юлэлей к ней свой фиалковый
  
  
  
  
  
  
  
   взор!
  
   (1924)
  
  
  
  
   ВОРОН
  
  Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы,
  
  Меж томов старинных, в строки рассужденья одного
  
  По отвергнутой науке и расслышал смутно звуки,
  
  Вдруг у двери словно стуки - стук у входа моего.
  
  "Это - гость,- пробормотал я, - там, у входа моего,
  
  
  Гость, - и больше ничего!"
  
  Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный,
  
  Был как призрак - отсвет красный от камина моего.
  
  Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье
  
  Я искал в ту ночь мученья, - бденья ночь, без той, кого
  
  Звали здесь Линор. То имя... Шепчут ангелы его,
  
   На земле же - нет его.
  
  Шелковистый и не резкий, шорох алой занавески
  
  Мучил, полнил темным страхом, что не знал я до него.
  
  Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье
  
  Я твердил: "То - посещенье просто друга одного".
  
  Повторял: "То - посещенье просто друга одного,
  
  
  Друга, - больше ничего!"
  
  Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:
  
  "Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того.
  
  Дело в том, что задремал я и не сразу расслыхал я,
  
  Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего".
  
  Говоря, открыл я настежь двери дома моего.
  
  
  Тьма, - и больше ничего.
  
  И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,
  
  Полный грез, что ведать смертным не давалось до тою!
  
  Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,
  
  Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.
  
  Я шепнул: "Линор" - и эхо повторило мне его,
  
  
  Эхо, - больше ничего.
  
  Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела),
  
  Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того.
  
  Но сказал я: "Это ставней ветер зыблет своенравный,
  
  Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,
  
  Будь спокойно, сердце! Это - ветер, только и всего.
  
   Ветер, - больше ничего! "
  
  Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя
  
  Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество,
  
  Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он,
  
  Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,
  
  Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,
  
  
  Сел, - и больше ничего.
  
  Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,
  
  В строгой важности - сурова и горда была тогда.
  
  "Ты, - сказал я, - лыс и черен, но не робок и упорен,
  
  Древний, мрачный Ворон, странник с берегов, где ночь всегда!
  
  Как же царственно ты прозван у Плутона?" Он тогда
  
  
  Каркнул: "Больше никогда!"
  
  Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.
  
  Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.
  
  Но не всем благословенье было - ведать посещенье
  
  Птицы, что над входом сядет, величава и горда,
  
  Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,
  
   С кличкой "Больше никогда!".
  
  Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный,
  
  Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.
  
  Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул,
  
  Наконец я птице кинул: "Раньше скрылись без следа
  
  Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!.." Он тогда
  
   Каркнул: "Больше никогда!"
  
  Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе стол
  
  "Это - все, - сказал я, - видно, что он знает, жив го,
  
  С бедняком, кого терзали беспощадные печали,
  
  Гнали вдаль и дальше гнали неудачи и нужда.
  
  К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда
  
   Знала: больше никогда!"
  
  Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица
  
  Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда:
  
  Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний
  
  Сны за снами; как в тумане, думал я: "Он жил года,
  
  Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,
  
   Криком: больше никогда?"
  
  Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога
  
  Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.
  
  Это думал и иное, прислонясь челом в покое
  
  К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда...
  
  Ах! при лампе не склоняться ей на бархат иногда
  
   Больше, больше никогда!
  
  И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо,
  
  Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда.
  
  "Бедный!- я вскричал,- то богом послан отдых всем тревогам,
  
  Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, - да?
  
  Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудь Линор, - о, да?"
  
   Ворон: "Больше никогда!"
  
  "Вещий, - я вскричал, - зачем он прибыл, птица или демон
  
  Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?
  
  Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне,
  
  Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда
  
  В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?"
  
   Ворон: "Больше никогда!"
  
  "Вещий, - я вскричал, - зачем он прибыл, птица или д
  
  Ради неба, что над нами, часа Страшного суда,
  
  Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне дальней,
  
  Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда?
  
  Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?"
  
   Ворон; "Больше никогда!"
  
  "Это слово - знак разлуки! - крикнул я, ломая руки. -
  
  Возвратись в края, где мрачно плещет Стиксова вода!
  
  Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорны?
  
  Не хочу друзей тлетворных! С бюста - прочь, и навсегда!
  
  Прочь - из сердца клюв, и с двери - прочь виденье навсегда!
  
   Ворон: "Больше никогда!"
  
  И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,
  
  Там, над входом, Ворон черный с белым бюстом слит всегда.
  
  Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный.
  
  Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, -
  
  И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, -
  
   Знаю, - больше никогда!
  
  (1905-1924)
  
  
  
   К МАРИИ-ЛУИЗЕ (ШЮ)
  
   Из всех, кто близость чтут твою, как утро,
  
   Кому твое отсутствие - как ночь,
  
   Затменье полное на тверди вышней
  
   Святого солнца, кто, рыдая, славят
  
   Тебя за все, за жизнь и за надежду,
  
   За воскресенье веры погребенной
  
   В людей, и в истину, и в добродетель,
  
   Кто на Отчаянья проклятом ложе
  
   Лежали, умирая, и восстали,
  
   Твой нежный зов познав: "Да будет свет",
  
   Твой нежный зов заслышав, воплощенный
  
   В блеск серафический твоих очей, -
  
   Кто так тебе обязан, что подобна
  
   Их благодарность обожанью, - вспомни
  
   О самом верном, преданном всех больше,
  
   И знай, что набросал он эти строки,
  
   Он, кто дрожит, их выводя, при мысли,
  
   Что дух его был с ангельским в общеньи.
  
   (1924)
  
  
  
   МАРИИ-ЛУИЗЕ (ШЮ)
  
  
  Тому недавно, тот, кто это пишет,
  
  
  В безумной гордости своим сознаньем,
  
  
  "Власть слов" поддерживая, отрицал,
  
  
  Чтоб мысль могла в мозгу у человека
  
  
  Родиться, не вмещаемая словом.
  
  
  И вот, на похвальбу в насмешку словно,
  
  
  Два слова, - два чужих двусложья нежных,
  
  
  По звуку итальянских, - тех, что шепчут
  
  
  Лишь ангелы, в росе мечтая лунной,
  
  
  "Что цепью перлов на Гермоне виснет", -
  
  
  Из самых глубей сердца извлекли
  
  
  Безмысленные мысли, души мыслей,
  
  
  Богаче, строже, дивней, чем виденья,
  
  
  Что Израфели, с арфой серафим
  
  
  (Чей "глас нежней, чем всех созданий божьих").
  
  
  Извлечь бы мог! А я! Разбиты чары!
  
  
  Рука дрожит, и падает перо.
  
  
  О нежном имени, - хоть ты велела, -
  
  
  Писать нет сил; нет сил сказать, помыслить,
  
  
  Увы! нет сил и чувствовать! Не чувство -
  
  
  Застыть в недвижности на золотом
  
  
  Пороге у открытой двери снов,
  
  
  Смотря в экстазе в чудные покои,
  
  
  И содрогаться, видя, справа, слева,
  
  
  Везде, на протяженьи всей дороги,
  
  
  В дыму пурпурном, далеко, куда
  
  
  Лишь достигает взор, - одну тебя!
  
  
  (1924)
  
  
  
  
   ЗВОН
  
  
  
  
   I
  
   Внемлешь санок тонким звонам,
  
   Звонам серебра?
  
  Что за мир веселий предвещает их игра!
  
   Внемлем звонам, звонам, звонам
  
   В льдистом воздухе ночном,
  
   Под звездистым небосклоном,
  
   В свете тысяч искр, зажженном
  
   Кристаллическим огнем, -
  
   С ритмом верным, верным, верным,
  
   Словно строфы саг размерным,
  
  С перезвякиваньем мягким, с сонным отзывом времен,
  
   Звон, звон, звон, звон, звон, звон, звон,
  
  
  Звон, звон, звон,
  
  Бубенцов скользящих санок многозвучный перезвон!
  
  
  
  
   II
  
   Свадебному внемлешь звону,
  
  
  Золотому звону?
  
  Что за мир восторгов он вещает небосклону!
  
   В воздухе душистом ночи
  
   Он о радостях пророчит;
  
   Нити золота литого,
  
  
  За волной волну,
  
   Льет он в лоно сна ночного,
  
  Так чтоб горлинки спросонок, умиленные, немели,
  
  
  Глядя на луну!
  
   Как из этих фейных келий
  
  Брызжет в звонкой эвфонии перепевно песнь веселий!
  
  
  Упоен, унесен
  
  
  В даль времен
  
   Этой песней мир под звон!
  
   Про восторг вещает он.
  
  
  Тех касаний,
  
  
  Колыханий,
  
   Что рождает звон,
  
   Звон, звон, звон, звон, звон,
  
  
  Звон, звон, звон,
  
  Ритм гармоний в перезвоне, - звон, звон, звон!
  
  
  
  
   III
  
   Слышишь злой набата звон,
  
  
  Медный звон?
  
  Что за сказку нам про ужас повествует он!
  
   Прямо в слух дрожащей ночи
  
   Что за трепет он пророчит?
  
   Слишком в страхе, чтоб сказать,
  
   Может лишь кричать, кричать.
  
   В безразмерном звоне том
  
  Все отчаянье взыванья пред безжалостным огнем,
  
  Все безумье состязанья с яростным, глухим огнем,
  
   Что стремится выше, выше,
  
   Безнадежной жаждой дышит,
  
   Слился в помысле одном,
  
   Никогда, иль ныне, ныне,
  
  Вознестись к луне прозрачной, долететь до тверди
  
  
  
  
  
  
  
   синей!
  
   Звон, звон, звон, звон, звон, звон, звон,
  
   Что за повесть воет он
  
   Об отчаяньи немом!
  
   Как он воет, вопит, стонет,
  
   Как надежды все хоронит
  
  
  В темном воздухе ночном!
  
   Ухо знает, узнает
  
  
  В этом звоне,
  
  
  В этом стоне:
  
   То огонь встает, то ждет;
  
   Ухо слышит и следит
  
  
  В этом стоне,
  
  
  Перезвоне:
  
   То огонь грозит, то спит.
  
  Возрастаньем, замираньем все вещает гневный звон,
  
  
  Медный звон,
  
   Звон, звон, звон, звон, звон, звон, звон,
  
  
  Звон, звон, звон,
  
  Полный воем, полный стоном, исступленьем полный
  
  
  
  
  
  
  
   звон.
  
  
  
  
   IV
  
   Похоронный слышишь звон,
  
  
  Звон железный?
  
  Что за мир торжеств унылых заключает он!
  
  
  Как в молчаньи ночи
  
   Дрожью нас обнять он хочет,
  
  Голося глухой угрозой под раскрытой звездной бездной!
  
  
  Каждый выброшенный звук,
  
   Словно хриплый голос мук,
  
  
  Это - стон.
  
   И невольно, ах! невольно,
  
   Кто под башней колокольной
  
  
  Одиноко тянут дни,
  
  
  Звон бросая похоронный,
  
  
  В монотонность погруженный,
  
  
  Горды тем, что богомольно
  
   Камень на сердце другому навалили и они.
  
  
  Там не люди, и не звери,
  
   Нет мужчин и женщин, где стоит звонарь:
  
  
  Это демоны поверий,
  
  
  Звон ведет - их царь.
  
  
  Он заводит звон,
  
   Вопит, вопит, вопит он
  
   Гимн - пэан колоколов,
  
   Сам восторгом упоен
  
   Под пэан колоколов.
  
   Вопит он, скакать готов,
  
   В ритме верном, верном, верном,
  
   Словно строфы саг размерном
  
   Под пэан колоколов
  
  
  И под звон;
  
   Вопит, пляшет в ритме верном,
  
   Словно строфы саг размерном,
  
   В лад сердцам колоколов,
  
   Под их стоны, под их звон,
  
  
  Звон, звон, звон;
  
   Вопит, пляшет в ритме верном,
  
   Звон бросая похорон
  
   Старых саг стихом размерным;
  

Другие авторы
  • Горянский Валентин
  • Анненская Александра Никитична
  • Бестужев Александр Феодосьевич
  • Шимкевич Михаил Владимирович
  • Неведомский Александр Николаевич
  • Толстовство
  • Батюшков Константин Николаевич
  • Пруссак Владимир Васильевич
  • Ришпен Жан
  • Вейсе Христиан Феликс
  • Другие произведения
  • Чулков Георгий Иванович - Memento mori
  • Грааль-Арельский - Стихотворения
  • Каратыгин Петр Андреевич - А. П. Каратыгин: краткая справка
  • Нахимов Аким Николаевич - Песнь луже
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Критические этюды
  • Кутузов Михаил Илларионович - Из письма М. И. Кутузова и Н. Д. Кудашева Е. И. Кутузовой о преследовании наполеоновской армии
  • Толстой Лев Николаевич - В. Лебрен. Лев Толстой (Человек, писатель и реформатор)
  • Горчаков Дмитрий Петрович - Горчаков Д. П.: биографическая справка
  • Николев Николай Петрович - Стихотворения
  • Дорошевич Влас Михайлович - Празднование 75-летия Малого театра
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 405 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа