Главная » Книги

Бальмонт Константин Дмитриевич - Будем как солнце, Страница 15

Бальмонт Константин Дмитриевич - Будем как солнце


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

, нет предела,
  
  
  Сознанье сны роняет пеленой.
  
  
  Обман души, прикрытый тканью тела,
  
  
  Картинный переменчивый туман,
  
  
  Свободный жить - до грани передела.
  
  
  Святой Антоний, Гамлет, Дон Жуан,
  
  
  Макбет, Ромео, Фауст - привиденья,
  
  
  Которым всем удел единый дан: -
  
  
  Путями страсти, мысли, заблужденья,
  
  
  Изображать бесчисленность идей,
  
  
  Калейдоскоп цветистого хотенья.
  
  
  Святой, мудрец, безумец, и злодей,
  
  
  Равно должны играть в пределах клетки,
  
  
  И представлять животных и людей.
  
  
  Для кукол - куклы, все - марионетки,
  
  
  Театр в театре, сложный сон во сне,
  
  
  Мы с Дьяволом и Роком - однолетки.
  
  
  И что же? Он, глядящий в тишине,
  
  
  На то, что создал он в усладу зренья,
  
  
  Он счастлив? Он блаженствует вполне?
  
  
  Он полон блеска, смеха, и презренья?
  
  
  
  
  НАВАЖДЕНИЕ
  
  
  Когда я спал, ко мне явился Дьявол,
  
  
  И говорит: "Я сделал все, что мог:
  
  
  Искателем в морях безвестных плавал, -
  
  
  Как пилигрим, в пустынях мял песок,
  
  
  Ходил по тюрьмам, избам, и больницам,
  
  
  Все выполнил - и мой окончен срок".
  
  
  И мыслям как поющим внемля птицам,
  
  
  Я вопросил: "Ну, что же? Отыскал?"
  
  
  Но был он как-то странно бледнолицым.
  
  
  Из двух, друг в друга смотрящих зеркал,
  
  
  Глядели тени комнаты застывшей,
  
  
  Круг Месяца в окно из них сверкал.
  
  
  И Дьявол, бледный облик свой склонивши,
  
  
  Стоял как некий бог, и зеркала
  
  
  Тот лик зажгли, двукратно повторивши.
  
  
  Я чувствовал, что мгла кругом жила,
  
  
  Во мне конец с началом были слиты,
  
  
  И ночь была волнующе светла.
  
  
  Вокруг окна, волшебно перевиты,
  
  
  Качались виноградные листы,
  
  
  Под Месяцем как будто кем забыты.
  
  
  Предавшись чарам этой красоты,
  
  
  Какой-то мир увидел я впервые,
  
  
  И говорю: "Ну, что же? Я и ты -
  
  
  Все ты, да я, да ты: полуживые,
  
  
  Мы тянемся, мы думаем, мы ждем.
  
  
  Куда ж влекут нас цели роковые?"
  
  
  И он сказал: "Назначенным путем,
  
  
  Я проходил по царственным озерам,
  
  
  Смотрел, как травы стынут подо льдом.
  
  
  Я шел болотом, лугом, полем, бором,
  
  
  Бросался диким коршуном со скал,
  
  
  Вникал во все меняющимся взором".
  
  
  И я спросил: "Ну, что же? Отыскал?"
  
  
  Но был он неизменно бледнолицым,
  
  
  И дрогнул лик его меж двух зеркал.
  
  
  Зарницы так ответствуют зарницам.
  
  
  "Что ж дальше?" И ответил Дьявол мне:
  
  
  "Я путь направил к сказочным столицам.
  
  
  Там бледны все, там молятся Луне.
  
  
  На всех телах там пышные одежды.
  
  
  Кругом - вода. Волна поет волне.
  
  
  Меж снов припоминаний и надежды,
  
  
  Алеют и целуются уста,
  
  
  Сжимаются от сладострастья вежды.
  
  
  От века и до века - красота,
  
  
  Волшебницы подобные тигрицам,
  
  
  Там ласки, мысли, звуки, и цвета".
  
  
  И предан снам, их стройным вереницам,
  
  
  Воскликнул я: "Ну, что же, отыскал?"
  
  
  Но Дьявол оставался бледнолицым!
  
  
  Из двух, друг в друга смотрящих, зеркал
  
  
  Глядели сонмы призраков сплетенных,
  
  
  Как бы внезапно стихнувший кагал.
  
  
  Все тот же образ, полный дум бессонных,
  
  
  Дробился там, в зеркальности, на дне,
  
  
  Меняясь в сочетаньях повторенных.
  
  
  Сомнамбулы тянулись к вышине,
  
  
  И каждый дух похож был на другого,
  
  
  Все вместе стыли в лунном полусне.
  
  
  И к Дьяволу я обратился снова,
  
  
  В четвертый раз, и даже до семи:
  
  
  "Что ж, отыскал?" Но он молчал сурово.
  
  
  Умея обращаться со зверьми,
  
  
  Я поманил царя мечты бессонной:
  
  
  "Ты хочешь душу взять мою? Возьми".
  
  
  Но он стоял как некий бог, склоненный,
  
  
  И явственно увидел я, что он,
  
  
  Весь белый, весь луною озаренный -
  
  
  Был снизу черной тенью повторен.
  
  
  Увидев этот ужас раздвоений,
  
  
  Я простонал: "Уйди, хамелеон!
  
  
  Уйди, бродяга, полный изменений,
  
  
  Ты, между всех горящий блеском сил,
  
  
  Бессильный от твоей сокрыться тени!"
  
  
  И страх меня смертельный пробудил.
  
  
  
  
  ХИМЕРЫ
  
  
   Высоко на парижской Notre Dame
  
  
   Красуются жестокие химеры.
  
  
   Они умно уселись по местам.
  
  
   В беспутстве соблюдая чувство меры,
  
  
   И гнусность доведя до красоты,
  
  
   Они могли бы нам являть примеры.
  
  
   Лазурный фон небесной пустоты
  
  
   Обогащен красою их несходства,
  
  
   Господством в каждой - собственной черты.
  
  
   Святых легко смешаешь, а уродство
  
  
   Всегда фигурно, личность в нем видна,
  
  
   В чем явное пороков превосходство.
  
  
   Но общность между ними есть одна:
  
  
   Как крючья вопросительного знака,
  
  
   У всех химер изогнута спина.
  
  
   Скептически произрастенья мрака,
  
  
   Шпионски-выжидательны они,
  
  
   Как мародеры возле бивуака.
  
  
   Не получив ответа искони,
  
  
   И чуждые голубоглазья веры,
  
  
   Сидят архитектурные слепни, -
  
  
   Односторонне-зрячие химеры,
  
  
   Задумались над крышами домов,
  
  
   Как на море уродливые шхеры.
  
  
   Вкруг Церкви, этой высшей из основ,
  
  
   Враждебным станом выстроились зданья,
  
  
   Берлоги тьмы, уют распутных снов, -
  
  
   И Церковь, осудивши те мечтанья
  
  
   Сердец, обросших грубой тканью мха,
  
  
   Развратный хаос в мире созиданья, -
  
  
   Где дышит ядом каждая кроха, -
  
  
   Воздвигла слепок мерзости звериной,
  
  
   Зеркальный лик поклонников греха.
  
  
   Но меж людей, быть может, я единый
  
  
   В глубокий смысл чудовищ тех проник,
  
  
   Всегда иное чуя за картиной.
  
  
   Привет тебе, отшедший мой двойник,
  
  
   Создатель этих двойственных видений.
  
  
   Я в стих влагаю твой скульптурный крик.
  
  
   Привет вам, сонмы страшных заблуждений!
  
  
   Ты - гений сводни, дух единорог,
  
  
   Сподручник жадный ведьмовских радений.
  
  
   Гермафродит, глядящий на порок,
  
  
   Ты жабу давишь в пытке дум бессонных,
  
  
   Весь мир ты развратил бы, если б мог.
  
  
   Концы ушей, продленно-заостренных,
  
  
   Стоят, как бы заслышавши вдали
  
  
   Протяжный гул тобою соблазненных.
  
  
   Колдуний новых жабы привели.
  
  
   Но ты уж слышишь ропот осужденья,
  
  
   Для вас костры свирепые зажгли.
  
  
   И ты, заклятый враг деторожденья,
  
  
   Колдунья с птицей, демоны-враги,
  
  
   Препоны для простого наслажденья!
  
  
   Твое лицо - зловещий лик Яги,
  
  
   Нагие десна алчны и беззубы,
  
  
   Твоя рука имеет вид ноги,
  
  
   Твои черты безжалостные грубы,
  
  
   Застыли пряди каменных волос,
  
  
   Не знали поцелуев эти губы, -
  
  
   Не ведали глаза химеры слез,
  
  
   И шерстью, точно сорною травою,
  
  
   Твой хищный стан уродливо оброс.
  
  
   Как вестник твой, крича, перед тобою
  
  
   Стервятник омерзительный сидит,
  
  
   Покрытый вместо перьев чешуею.
  
  
   В его когтях какой-то зверь хрустит,
  
  
   Но как ни гнусен вестник твой ужасный,
  
  
   Ты более чудовищна на вид.
  
  
   И оба вы судьбе своей подвластны,
  
  
   Одна мечта на вас наводит лоск,
  
  
   Единый гений, жесткий и бесстрастный.
  
  
   Как сжат печатью вдавленною воск,
  
  
   Так лоб у вас, наклонно убегая,
  
  
   К убийству дух направил, сжавши мозг.
  
  
   И ты еще, уродина другая,
  
  
   Орангутанг и жалкий идиот,
  
  
   Ты скорчился, в тоске изнемогая.
  
  
   Убогий демон, выродок, и скот,
  
  
   Герой мечты безумного Эдгара,
  
  
   Зачатой в этом мире в черный год.
  
  
   В тебе инстинкт горел огнем пожара,
  
  
   И ты двух женщин подло умертвил,
  
  
   Но в цвете крови странная есть чара.
  
  
   Тебя нежданный ужас подавил,
  
  
   И ты бежал на этот Дом Видений,
  
  
   Беспомощный палач, лишенный сил.
  
  
   Вы, дьяволы любовных наслаждений,
  
  
   Как много в вас отверженной мечты.
  
  
   Один как ангел, с крыльями... О, гений!
  
  
   Зачем в беспутном пире срамоты,
  
  
   Для сладости обманчивого часа,
  
  
   Принизился до мелких тварей ты!
  
  
   Твое лицо - бесстыдная гримаса,
  
  
   Ты нагло манишь, высунув язык, -
  
  
   Усталых ласк приправа и прикраса.
  
  
   Ты знаешь, как продлить тягучий миг,
  
  
   Ты, с холеными женскими руками,
  
  
   Любовь умом обманывать привык.
  
  
   Другой наглец, с кошачьими зрачками,
  
  
   Над Городом Безумия склонясь,
  
  
   Всем обликом хохочет над врагами.
  
  
   Он гибок, сладострастен, и как раз
  
  
   В объятьи насмерть с хохотом удавит,
  
  
   Как змей вкруг тела нежного виясь.
  
  
   Еще другой, всего превыше ставит
  
  
   Блаженство в щель чужую заглянуть,
  
  
   Глядит, дрожит, и грязный рот слюнявит.
  
  
   Еще, с лицом козла, ввалилась грудь,
  
  
   Глаза глубоко всажены в орбиты,
  
  
   Сумел он весь в распутстве потонуть.
  
  
   Вы разны все, и все вы стройно слиты,
  
  
   Вы все незримой сетью сплетены,
  
  
   Равно в семье единой имениты.
  
  
   Но всех прекрасней в свите Сатаны,
  
  
   Слияние ума и лицемерья,
  
  
   Волшебный образ некоей жены.
  
  
   Она венец и вместе с тем преддверье,
  
  
   Карикатура ей изжитых дум,
  
  
   Крылатый коршун, выщипавший перья.
  
  
   Взамену чувств у ней остался ум,
  
  
   Она ханжа в отшельнической рясе,
  
  
   Иссохший монастырский толстосум.
  
  
   Застывши в иронической гримасе,
  
  
   Она как бы блюдет их всех кругом.
  
  
   Ирония прилична в свинопасе.
  
  
   И все они венчают - Божий Дом!
  
  
  
  
  ШАБАШ
  
  
  В день четверга, излюбленный у нас,
  
  
  Затем что это праздник всех могучих,
  
  
  Мы собрались в предвозвещенный час.
  
  
  Луна была сокрыта в дымных тучах,
  
  
  Возросших как леса и города.
  
  
  Все ждали тайн и ласк блаженно-жгучих.
  
  
  Мы донеслись по воздуху туда,
  
  
  На кладбище, к уюту усыпленных,
  
  
  Где люди днем лишь бродят иногда.
  
  
  Толпы колдуний, жадных и влюбленных,
  
  
  Ряды глядящих пристально людей,
  
  
  Мы были сонмом духов исступленных.
  
  
  Один, мудрейший в знании страстей,
  
  
  Был ярче всех лицом своим прекрасным.
  
  
  Он был наш царь, любовник всех, и Змей.
  
  
  Там были свечи с пламенем неясным,
  
  
  Одни с зеленовато-голубым,
  
  
  Другие с бледно-желтым, третьи с красным.
  
  
  И все они струили тонкий дым.
  
  
  Кто подходил и им дышал мгновенье,
  
  
  Тот становился тотчас молодым.
  
  
  Там были пляски, игры, превращенья
  
  
  Людей в животных, и зверей в людей,
  
  
  Соединенных в счастии внушенья.
  
  
  Под блеском тех изменчивых огней,
  
  
  Напоминавших летнюю зарницу,
  
  
  Сплетались члены сказочных теней.
  
  
  Как будто кто вращал их вереницу,
  
  
  И женщину всегда ласкал козел,
  
  
  Мужчина обнимал всегда волчицу.
  
  
  Таков закон, иначе - произвол,
  
  
  Особый вид волнующей приправы,
  
  
  Когда стремится к полу чуждый пол.
  
  
  Но вот в сверканья свеч седые травы
  
  
  Качнулись, пошатнулись, возросли,
  
  
  Как души, сладкой полные отравы.
  
  
  Неясный месяц выступил вдали
  
  
  Из дрогнувшего на небе тумана,
  
  
  И жабы в черных платьях приползли.
  
  
  Давнишние созданья Аримана,
  
  
  Они влекли колдуний молодых,
  
  
  Еще не знавших сладостей дурмана.
  
  
  Наш круг разъялся, принял их, затих,
  
  
  И демоны к ним жадные припали,
  
  
  Перевернув порядок членов их.
  
  
  И месяц им светил из дымной дали,
  
  
  И Змей наш устремил на них свой взгляд,
  
  
  И мы от их блаженства трепетали.
  
  
  Но вот свершен таинственный обряд,
  
  
  И все колдуньи, в снах каких-то гневных,
  
  
  "Давайте мертвых! Мертвых нам!" кричат.
  
  
  Протяжностью заклятий перепевных,
  
  
  Составленных из повседневных слов,
  
  
  Но лишь не в сочетаньях ежедневных, -
  
  
  Они смутили мирный сон гробов,
  
  
  И из могил расторгнутых восстали
  
  
  Гнилые трупы ветхих мертвецов.
  
  
  Они сперва как будто выжидали,
  
  
  Потом, качнувшись, быстро шли вперед,
  
  
  И дьявольским сиянием блистали.
  
  
  Раскрыв отживший, вдруг оживший, рот,
  
  
  Как юноши, они к колдуньям льнули,
  
  
  И всю толпу схватил водоворот.
  
  
  Все хохоты в одном смешались гуле,
  
  
  И сладостно казалось нам шептать
  
  
  О тайнах смерти, в чувственном разгуле.
  
  
  Отца ласкала дочь, и сына мать,
  
  
  И тело к телу жаться было радо,
  
  
  В различности искусства обнимать.
  
  
  Но вот вдали, где кончилась ограда,
  
  
  Раздался первый возглас петуха,
  
  
  И мы спешим от гнили и распада, -
  
  
  В блаженстве соучастия греха.
  
  
  
  ПРОБУЖДЕНИЕ ВАМПИРА
  
  
  Из всех картин, что создал я для мира,
  
  
  Всего желанней сердцу моему
  
  
  Картина - "Пробуждение Вампира".
  
  
  Я право сам не знаю, почему.
  
  
  Заветные ли в ней мои мечтанья?
  
  
  Двойной ли смысл? Не знаю. Не пойму.
  
  
  Во мгле полуразрушенного зданья,
  
  
  Где умерло величье давних дней,
  
  
  В углу лежит безумное созданье, -
  
  
  Безумное в жестокости своей,
  
  
  Бескровный облик с алыми губами,
  
  
  Единый - из отверженных теней.
  
  
  Меж демо

Другие авторы
  • Бартенев Петр Иванович
  • Кошко Аркадий Францевич
  • Лавров Петр Лаврович
  • Львовский Зиновий Давыдович
  • Каразин Николай Николаевич
  • Головнин Василий Михайлович
  • Пржевальский Николай Михайлович
  • Каратыгин Вячеслав Гаврилович
  • Пруст Марсель
  • Кармен Лазарь Осипович
  • Другие произведения
  • Герцен Александр Иванович - Публичные чтения г. Грановского
  • Фет Афанасий Афанасьевич - Сон
  • Жадовская Юлия Валериановна - Жадовская Ю. В.: Биобиблиографическая справка
  • Оленин-Волгарь Петр Алексеевич - Проект правил для вьючных людей
  • Карамзин Николай Михайлович - История государства Российского. Том 5
  • Джакометти Паоло - Семья преступника
  • Шевырев Степан Петрович - Шевырев С. П.: Биобиблиографическая справка
  • Петрищев Афанасий Борисович - Надгробное
  • Пильский Петр Мосеевич - Март
  • Теккерей Уильям Мейкпис - Базар житейской суеты. Часть вторая
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 385 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа