Главная » Книги

Бальмонт Константин Дмитриевич - Будем как солнце, Страница 14

Бальмонт Константин Дмитриевич - Будем как солнце


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

ертами,
  
  
   Мертвые, торжественно мы спим,
  
  
   Он, Незримый, дышит рядом с нами,
  
  
   И, молясь, беседуем мы с Ним.
  
  
   И душе таинственно понятно,
  
  
   В этот миг беседы роковой,
  
  
   Что в пути, пройденном безвозвратно,
  
  
   Рок ее был выбран ей самой.
  
  
   Но, стремясь, греша, страдая, плача,
  
  
   Дух наш вольный был всегда храним.
  
  
   Жизнь была решенная задача,
  
  
   Смерть пришла как радость встречи с Ним.
  
  
  
   ХУДОЖНИК-ДЬЯВОЛ
  
  
  
  
  
  
  
   Валерию Брюсову
  
  
  
   БЕЗУМНЫЙ ЧАСОВЩИК
  
  
  Меж древних гор жил сказочный старик,
  
  
  Безумием объятый необычным.
  
  
  Он был богач, поэт - и часовщик.
  
  
  Он был богат во многом и в различном,
  
  
  Владел землей, морями, сонмом гор,
  
  
  Ветрами, даже небом безграничным.
  
  
  Он был поэт, и сочетал в узор
  
  
  Незримые безгласные созданья,
  
  
  В чьих обликах был красноречьем - взор.
  
  
  Шли годы вне разлада, вне страданья,
  
  
  Он был бы лишь поэтом навсегда,
  
  
  Но возымел безумное мечтанье,
  
  
  Слова он разделил на нет и да,
  
  
  Он бросил чувства в область раздвоенья,
  
  
  И дня и ночи встала череда.
  
  
  А чтоб вернее было их значенье,
  
  
  Чтобы означить след их полосы,
  
  
  Их двойственность, их смену, и теченье, -
  
  
  Поэт безумный выдумал часы,
  
  
  Их дикий строй снабдил он голосами:
  
  
  Одни из них пленительной красы, -
  
  
  Поют, звенят; другие воют псами;
  
  
  Смеются, говорят, кричат, скорбя.
  
  
  Так весь свой дом увесил он часами.
  
  
  И вечность звуком времени дробя,
  
  
  Часы идут путем круговращенья,
  
  
  Не уставая повторять себя,
  
  
  Но сам создав их голос как внушенье,
  
  
  Безумный часовщик с теченьем лет
  
  
  Стал чувствовать к их речи отвращенье.
  
  
  В его дворце молчанья больше нет,
  
  
  Часы кричат, хохочут, шепчут смутно,
  
  
  И на мечту, звеня, кладут запрет.
  
  
  Их стрелки, уходя ежеминутно,
  
  
  Меняют свет на тень, и день на ночь,
  
  
  И все клянут, и все клянут попутно.
  
  
  Не в силах отвращенья превозмочь,
  
  
  Безумный часовщик, в припадке гнева,
  
  
  Решил прогнать созвучья эти прочь, -
  
  
  Лишить часы их дикого напева:
  
  
  И вот, раскрыв их внутренний состав,
  
  
  Он вертит цепь направо и налево.
  
  
  Но строй ли изменился в них и сплав,
  
  
  Иль с ними приключилось чарованье,
  
  
  Они явили самый дерзкий нрав, -
  
  
  И подняли такое завыванье,
  
  
  И начали так яростно звенеть,
  
  
  Что часовщик забыл негодованье, -
  
  
  И слыша проклинающую медь,
  
  
  Как трупами испуганный анатом.
  
  
  От ужаса лишь мог закаменеть.
  
  
  А между тем часы, гудя набатом,
  
  
  Все громче хаос воплей громоздят,
  
  
  И каждый звук - неустранимый атом.
  
  
  Им вторят горы, море, пленный ад,
  
  
  И ветры, напоенные проклятьем,
  
  
  В пространствах снов кружат, кружат, кружат.
  
  
  Рожденные чудовищным зачатьем,
  
  
  Меж древних гор метутся нет и да,
  
  
  Враждебные, слились одним объятьем, -
  
  
  И больше не умолкнут никогда.
  
  
  
  
  ХУДОЖНИК
  
  
   Я не был никогда такой, как все.
  
  
   Я в самом детстве был уже бродяга,
  
  
   Не мог застыть на узкой полосе.
  
  
   Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага,
  
  
   И кто умен, хотя бы ум его -
  
  
   Ум Ричарда, Мефисто, или Яго.
  
  
   Все в этом мире тускло и мертво,
  
  
   Но ярко себялюбье без зазренья:
  
  
   Не видеть за собою - никого!
  
  
   Я силен жестким холодом презренья,
  
  
   В пылу страстей я правлю их игрой,
  
  
   Под веденьем ума - все поле зренья.
  
  
   Людишки - мошки, славный пестрый рой,
  
  
   Лови себе светлянок для забавы,
  
  
   На лад себя возвышенный настрой.
  
  
   Люби любовь, лазурь, цветы, и травы,
  
  
   А если истощишь восторг до дна,
  
  
   Есть хохот с верным действием отравы.
  
  
   Лети-ка прочь, ты в мире не одна,
  
  
   Противна мне банальность повторений,
  
  
   Моя душа для жажды создана.
  
  
   Не для меня законы, раз я гений.
  
  
   Тебя я видел, так на что мне ты?
  
  
   Для творчества мне нужно впечатлений.
  
  
   Я знаю только прихоти мечты,
  
  
   Я все предам для счастья созиданья,
  
  
   Роскошных измышлений красоты.
  
  
   Мне нравится, что в мире есть страданья,
  
  
   Я их сплетаю в сказочный узор,
  
  
   Влагаю в сны чужие трепетанья.
  
  
   Обманы, сумасшествие, позор,
  
  
   Безумный ужас - все мне видеть сладко,
  
  
   Я в пышный смерчь свиваю пыльный сор.
  
  
   Смеюсь над детски-женским словом - гадко,
  
  
   Во мне живет злорадство паука,
  
  
   В моих глазах - жестокая загадка.
  
  
   О, мудрость мирозданья глубока,
  
  
   Прекрасен вид лучистой паутины,
  
  
   И даже муха в ней светло-звонка.
  
  
   Белейшие цветы растут из тины,
  
  
   Червонней всех цветов на плахе кровь,
  
  
   И смерть - сюжет прекрасный для картины.
  
  
   Приди - умри - во мне воскреснешь вновь!
  
  
  
  
   ДЫМЫ
  
  
  В моем сознаньи - дымы дней сожженных,
  
  
  Остывший чад страстей и слепоты.
  
  
  Я посещал дома умалишенных, -
  
  
  Мне близки их безумные мечты,
  
  
  Я знаю облик наших заблуждений,
  
  
  Достигнувших трагической черты.
  
  
  Как цепкие побеги тех растений,
  
  
  Что люди чужеядными зовут,
  
  
  Я льнул к умам, исполненным видений.
  
  
  Вкруг слабых я свивался в жесткий жгут,
  
  
  Вкруг сильных вился с гибкостью змеиной,
  
  
  Чтоб тайну их на свой повергнуть суд.
  
  
  От змея не укрылся ни единый,
  
  
  Я понял все, легко коснулся всех,
  
  
  И мир возник законченной картиной.
  
  
  Невинность, ярость, детство, смертный грех,
  
  
  В немой мольбе ломаемые руки,
  
  
  Протяжный стон, и чей-то тихий смех, -
  
  
  Простор степей с кошмаром желтой скуки,
  
  
  Оборыши отверженных племен.
  
  
  Все внешние и внутренние муки, -
  
  
  Весь дикий пляс под музыку времен,
  
  
  Все радости - лишь ткани и узоры,
  
  
  Чтоб скрыть один непреходящий сон.
  
  
  На высшие я поднимался горы,
  
  
  В глубокие спускался рудники,
  
  
  Со мной дружили гении и воры.
  
  
  Но я не исцелился от тоски,
  
  
  Поняв, что неизбежно равноценны
  
  
  И нивы, и бесплодные пески.
  
  
  Куда ни кинься, мы повсюду пленны,
  
  
  Все взвешено на сумрачных весах,
  
  
  Творцы себя, мы вечны и мгновенны.
  
  
  Мы звери - и зверьми внушенный страх,
  
  
  Мы блески - и гасители пожара,
  
  
  Мы факелы - и ветер мы впотьмах.
  
  
  Но в нас всего сильней ночная чара:
  
  
  Мы хвалим свет заката, и затем
  
  
  Двенадцатого с башен ждем удара.
  
  
  Создавши сонмы солнечных систем,
  
  
  Мы смертью населили их планеты,
  
  
  И сладко нам, что мрак-утайщик нем.
  
  
  Во тьме полночной слиты все предметы.
  
  
  Скорей на шабаш, к бешенству страстей.
  
  
  Мы дьявольским сиянием одеты.
  
  
  Мешок игральных шулерских костей,
  
  
  Исполненные скрытого злорадства,
  
  
  Колдуньи, с кликой демонов-людей,
  
  
  Спешат найти убогое богатство
  
  
  Бесплодных ласк, запретную мечту
  
  
  Обедни черной, полной святотатства.
  
  
  И звезды мира гаснут налету,
  
  
  И тень весов качается незримо
  
  
  На мировом таинственном посту.
  
  
  Все взвешено и все неотвратимо.
  
  
  Добро и зло - два лика тех же дум.
  
  
  Виденье мира тонет в море дыма.
  
  
  Во мгле пустынь свирепствует самум.
  
  
  
  
   СНЫ
  
  
   Мне снятся поразительные сны.
  
  
   Они всегда с действительностью слиты,
  
  
   Как в тающем аккорде две струны.
  
  
   Те мысли, что давно душой забыты,
  
  
   Как существа, встают передо мной,
  
  
   И окна снов гирляндой их обвиты.
  
  
   Они растут живою пеленой,
  
  
   Чудовищно и страшно шевелятся,
  
  
   Глядят - и вдруг их смоет, как волной.
  
  
   Мгновенье мглы, и тени вновь теснятся.
  
  
   Я в странном замке. Всюду тишина.
  
  
   За дверью ждут, но дверь открыть боятся.
  
  
   Не знаю, кто. Но знаю: тишь страшна.
  
  
   И кто-то может каждый миг возникнуть,
  
  
   Вот, белый, встал, глядит из-за окна.
  
  
   И я хочу позвать кого-то, крикнуть.
  
  
   Но все напрасно: голос мой погас.
  
  
   Постой, я должен к ужасам привыкнуть.
  
  
   Ведь он встает уже не первый раз.
  
  
   Взглянул. Ушел. Какое облегченье!
  
  
   Но лучше в сад пойти. Который час?
  
  
   На циферблате умерли мгновенья!
  
  
   Недвижно все. Замкнута глухо дверь.
  
  
   Я в царстве леденящего забвенья.
  
  
   Нет "после", есть лишь мертвое "теперь".
  
  
   Не знаю, как, но времени не стало.
  
  
   И ночь молчит, как страшный черный зверь.
  
  
   Вдруг потолок таинственного зала
  
  
   Стал медленно вздыматься в высоту,
  
  
   И принял вид небесного провала.
  
  
   Все выше. Вот заходит за черту
  
  
   Тех вышних звезд, где Рай порой мне снится,
  
  
   Превысил их, и превзошел мечту.
  
  
   Но нужно же ему остановиться!
  
  
   И вот с верховной точки потолка
  
  
   Какой-то блеск подвижный стал светиться: -
  
  
   Два яркие и злые огонька.
  
  
   И, дрогнув на воздушной тонкой нити,
  
  
   Спускаться стало - тело паука.
  
  
   Раздался чей-то резкий крик: "Глядите!"
  
  
   И кто-то вторил в гуле голосов:
  
  
   "Я говорил вам - зверя не будите".
  
  
   Вдруг изо всех, залитых мглой, углов,
  
  
   Как рой мышей, как змеи, смутно встали
  
  
   Бесчисленные скопища голов.
  
  
   А между тем с высот, из бледной дали,
  
  
   Спускается чудовищный паук,
  
  
   И взгляд его - как холод мертвой стали.
  
  
   Куда бежать! Видений замкнут круг.
  
  
   Мучительные лица кверху вздернув,
  
  
   Они не разнимают сжатых рук.
  
  
   И вдруг, - как шулер, карты передернув,
  
  
   Сразит врага, - паук, скользнувши вниз,
  
  
   Внезапно превратился в тяжкий жернов.
  
  
   И мельничные брызги поднялись.
  
  
   Все люди, сколько их ни есть на свете,
  
  
   В водоворот чудовищный сплелись.
  
  
   И точно эту влагу били плети,
  
  
   Так много было бешенства кругом, -
  
  
   Росли и рвались вновь узлы и сети.
  
  
   Невидимым гонимы рычагом,
  
  
   Стремительно неслись в водовороте
  
  
   За другом друг, враждебный за врагом.
  
  
   Как будто бы по собственной охоте.
  
  
   Вкруг страшного носились колеса,
  
  
   В загробно-бледной лунной позолоте.
  
  
   Метется белой пены полоса,
  
  
   Утопленники тонут, пропадают,
  
  
   А там, на дне - подводные леса.
  
  
   Встают как тьма, безмолвно вырастают,
  
  
   Оплоты, как гиганты, громоздят,
  
  
   И ветви змеевидные сплетают.
  
  
   Вверху, внизу, куда ни кинешь взгляд,
  
  
   Густеют глыбы зелени ползущей,
  
  
   Растут, и угрожающе молчат.
  
  
   Меняются. Так вот он, мир грядущий,
  
  
   Так это-то в себе скрывала тьма!
  
  
   Безмерный город, грозный и гнетущий.
  
  
   Неведомые высятся дома,
  
  
   Уродливо тесна их вереница,
  
  
   В них пляски, ужас, хохот и чума...
  
  
   Безглазые из окон смотрят лица,
  
  
   Чудовища глядят с покатых крыш,
  
  
   Безумный город, мертвая столица.
  
  
   И вдруг, порвав мучительную тишь,
  
  
   Я просыпаюсь, полный содроганий, -
  
  
   И вижу убегающую мышь -
  
  
   Последний призрак демонских влияний!
  
  
  
   КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР
  
  
  Я в кукольном театре. Предо мной,
  
  
  Как тени от качающихся веток,
  
  
  Исполненные прелестью двойной,
  
  
  Меняются толпы марионеток.
  
  
  Их каждый взгляд рассчитанно-правдив,
  
  
  Их каждый шаг правдоподобно-меток.
  
  
  Чувствительность проворством заменив,
  
  
  Они полны немого обаянья,
  
  
  Их modus operandi прозорлив.
  
  
  Понявши все изящество молчанья,
  
  
  Они играют в жизнь, в мечту, в любовь,
  
  
  Без воплей, без стихов, и без вещанья,
  
  
  Убитые, встают немедля вновь,
  
  
  Так веселы и вместе с тем бездушны,
  
  
  За родину не проливают кровь.
  
  
  Художественным замыслам послушны,
  
  
  Осуществляют формулы страстей,
  
  
  К добру и злу, как боги, равнодушны.
  
  
  Перед толпой зевающих людей,
  
  
  Исполненных звериного веселья,
  
  
  Смеется в каждой кукле чародей.
  
  
  Любовь людей - отравленное зелье,
  
  
  Стремленья их - верченье колеса,
  
  
  Их мудрость - тошнотворное похмелье.
  
  
  Их мненья - лай рассерженного пса,
  
  
  Заразная их дружба истерична,
  
  
  Узка земля их, низки небеса.
  
  
  А здесь - как все удобно и прилично,
  
  
  Какая в смене смыслов быстрота,
  
  
  Как жизнь и смерть мелькают гармонично!
  
  
  Но что всего важнее, как черта,
  
  
  Достойная быть правилом навеки,
  
  
  Вся цель их действий - только красота.
  
  
  Свободные от тягостной опеки
  
  
  Того, чему мы все подчинены,
  
  
  Безмолвные они "сверхчеловеки".
  
  
  В волшебном царстве мертвой тишины
  
  
  Один лишь голос высшего решенья
  
  
  Бесстрастно истолковывает сны.
  
  
  Все зримое - игра воображенья,
  
  
  Различность многогранности одной,
  
  
  В несчетный раз - повторность отраженья.
  
  
  Смущенное жестокой тишиной,
  
  
  Которой нет начала

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 225 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа