Главная » Книги

Васильев Павел Николаевич - Стихотворения, Страница 4

Васильев Павел Николаевич - Стихотворения


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

   Едва догадываясь о весне.
  
  
   Весна же просто нежилась пока
  
  
   В твоих глазах.
  
  
  
  
   В твоих глазах зеленых
  
  
   Мелькали ветви, небо, облака -
  
  
   Мы ехали в трясущихся вагонах.
  
  
   Так мир перемещался на оси
  
  
   Своей согласно общему движенью
  
  
   У всех перед глазами.
  
  
  
  
  
   Колеси,
  
  
   Кровь бешеная, бей же без стесненья
  
  
   В ладони нам, в сухой фанер виска.
  
  
   Не трогая ничем, не замечая
  
  
   Раздумья, милицейского свистка -
  
  
   Твой скрытый бег, как целый мир, случаен.
  
  
   И разговор случаен... И к ответу
  
  
   Притянут в нем весь круг твоих забот,
  
  
   И этот день, и пара рваных бот,
  
  
   И даже я - все это канет в Лету.
  
  
   Так я смеюсь. И вот уж, наконец,
  
  
   Разлучены мы с целым страшным веком, -
  
  
   Тому свидетель ноющий слепец
  
  
   С горошиной под заведенным веком.
  
  
   Ведь он хитрил всегда. И даже здесь
  
  
   В моих стихах. Морщинистым и старым
  
  
   Он два столетья шлялся по базарам -
  
  
   И руку протянул нам...
  
  
  
  
  
   - Инга, есть
  
  
   Немного мелочи. Отдай ему ее, -
  
  
   Ведь я тебя приобретал без сдачи.
  
  
   Клянусь я всем, что видит он с мое.
  
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
   И тормоза... И кунцевские дачи.
  
  
   Вот отступленье: ясно вижу я,
  
  
   Пока весна, пока земля потела,
  
  
   Ты счастие двух мелких буржуа,
  
  
   Республика, ей-богу, проглядела.
  
  
   И мудрено ль, что вижу я сквозь дым
  
  
   Теперь одни лишь возгласы и лица.
  
  
   Республика, ты разрешила им
  
  
   Сплетать ладони, плакать и плодиться.
  
  
   Ты радоваться разрешила. Ах!
  
  
   А если нет? Подумаешь - обида!
  
  
   Мы погрешим, покудова монах
  
  
   Еще нам индульгенции не выдал.
  
  
   Но ты... не понимаешь слов, ты вся,
  
  
   До перышка, падений жаждешь снова
  
  
   И, глазом недоверчиво кося,
  
  
   С себя старье снимаешь и обновы.
  
  
   Но комнатка. Но комнатка! Сам бог.
  
  
   Ее, наверно, вымерял аршином -
  
  
   Она, как я к тебе привыкнуть смог,
  
  
   Привыкла к поздравленьям матершинным.
  
  
   Се вызов совершенству всех Европ -
  
  
   Наполовину в тишину влюбленный,
  
  
   Наполовину негодующий... А клоп
  
  
   Застынувший, как поп перед иконой!
  
  
   А зеркальце разбитое - звездой.
  
  
   А фартучек, который не дошила...
  
  
   А вся сама ты излучаешь зной...
  
  
   Повертываюсь. Я тебя не знал
  
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
   До этих пор. Обрызганная смехом,
  
  
   Просторная, как счастье, - белизна,
  
  
   Меж бедер отороченная мехом.
  
  
   Лебяжьей шеей выгнута рука,
  
  
   И алый след от скинутых подвязок...
  
  
   Ты тяжела, как золото, легка,
  
  
   Как легкий пух полузабытых сказок.
  
  
   Исчезло все. И только двое нас.
  
  
   По хребтовине холодок, но ранний,
  
  
   И я тебя, нацеливаясь, враз
  
  
   Охватываю вдруг по-обезьяньи.
  
  
   Жеманница! Ты туфель не сняла.
  
  
   Как высоки они! Как высоко взлетели!
  
  
   Нет ничего. Нет берега и цели.
  
  
   Лишь радостные хриплые тела
  
  
   По безразличной мечутся постели.
  
  
   Пускай узнает старая кровать
  
  
   Двух счастий вес. Пусть принимает милость
  
  
   Таить, молчать и до поры скрывать,
  
  
   Ведь этому она не разучилась.
  
  
   Ага, кричишь? Я научу забыть,
  
  
   Идти, бежать, перегонять и мчаться,
  
  
   Ты не имеешь права равной быть,
  
  
   Но ты имеешь право задыхаться.
  
  
   Ты падаешь. Ты стынешь. Падай, стынь,
  
  
   Для нас, для окаянных, обреченных.
  
  
   Да здравствуют наездники пустынь,
  
  
   Взнуздавшие коней неукрощенных!
  
  
   Да здравствует!.. Еще, еще... И бред
  
  
   Раздвинутый, как эти бедра... Мимо
  
  
   Пусть волны хлещут, пусть погаснет свет
  
  
   В багровых клочьях скрученного дыма,
  
  
   Пусть слышишь ты. . . . . . . . . .
  
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
   Как рассветало рано.
  
  
   Тринадцатое? Значит, быть беде!
  
  
   И мы в плену пустяшного обмана,
  
  
   Переплелись, не разберешь - кто где...
  
  
   - Плутовка. Драгоценная. Позор.
  
  
   Как не крути, - ты выглядишь по-курьи. -
  
  
   Целуемся. И вот вам разговор.
  
  
   Лежим и, переругиваясь, курим.
  
  
   Весна 1931
  
  
  
  
  ВЕРБЛЮД
  
  
  
  
  
  
  
   Виктору Уфимцеву
  
  
   Захлебываясь пеной слюдяной,
  
  
   Он слушает, кочевничий и вьюжий,
  
  
   Тревожный свист осатаневшей стужи,
  
  
   И азиатский, туркестанский зной
  
  
   Отяжелел в глазах его верблюжьих.
  
  
   Солончаковой степью осужден
  
  
   Таскать горбы и беспокойных жен,
  
  
   И впитывать костров полынный запах,
  
  
   И стлать следов запутанную нить,
  
  
   И бубенцы пустяшные носить
  
  
   На осторожных и косматых лапах.
  
  
   Но приглядись, - в глазах его туман
  
  
   Раздумья и величья долгих странствий...
  
  
   Что ищет он в раскинутом пространстве,
  
  
   Состарившийся, хмурый богдыхан?
  
  
   О чем он думает, надбровья сдвинув туже?
  
  
   Какие мекки, древний, посетил?
  
  
   Цветет бурьян. И одиноко кружат
  
  
   Четыре коршуна над плитами могил.
  
  
   На лицах медь чеканного загара,
  
  
   Ковром пустынь разостлана трава,
  
  
   И солнцем выжжена мятежная Хива,
  
  
   И шелестят бухарские базары...
  
  
   Хитра рука, сурова мудрость мулл, -
  
  
   И вот опять над городом блеснул
  
  
   Ущербный полумесяц минаретов
  
  
   Сквозь решето огней, теней и светов.
  
  
   Немеркнущая, ветряная синь
  
  
   Глухих озер. И пряный холод дынь,
  
  
   И щит владык, и гром ударов мерных
  
  
   Гаремным пляскам, смерти, песне в такт,
  
  
   И высоко подъяты на шестах
  
  
   Отрубленные головы неверных!
  
  
   Проказа шла по воспаленным лбам,
  
  
   Шла кавалерия
  
  
   Сквозь серый цвет пехоты, -
  
  
   На всем скаку хлестали по горбам
  
  
   Отстегнутые ленты пулемета.
  
  
   Бессонна жадность деспотов Хивы,
  
  
   Прошелестят бухарские базары...
  
  
   Но на буграх лохматой головы
  
  
   Тяжелые ладони комиссара.
  
  
   Приказ. Поход. И пулемет, стуча
  
  
   На бездорожье сбившихся разведок,
  
  
   В цветном песке воинственного бреда
  
  
   Отыскивает шашку басмача.
  
  
   Луна. Палатки. Выстрелы. И снова
  
  
   Медлительные крики часового.
  
  
   Шли, падали и снова шли вперед,
  
  
   Подняв штыки, в чехлы укрыв знамена,
  
  
   Бессонницей красноармейских рот
  
  
   И краснозвездной песней батальонов.
  
  
   ...Так он, скосив тяжелые глаза,
  
  
   Глядит на мир, торжественный и строгий,
  
  
   Распутывая старые дороги,
  
  
   Которые когда-то завязал.
  
  
   1931
  
  
  
  ГОРОД СЕРАФИМА ДАГАЕВА
  
   Старый горбатый город - щебень и синева,
  
   Свернута у подсолнуха рыжая голова,
  
   Свесилась у подсолнуха мертвая голова, -
  
   Улица Павлодарская, дом номер сорок два.
  
   С пестрой дуги сорвется колоколец, бренча,
  
   Красный кирпич базара, церковь и каланча,
  
   Красен кирпич базара, цапля - не каланча,
  
   Лошади на пароме слушают свист бича.
  
   Пес на крыльце парадном, ласковый и косой,
  
   Верочка Иванова, вежливая, с косой,
  
   Девушка-горожанка с нерасплетенной косой,
  
   Над Иртышом зеленым чаек полет косой.
  
   Верочка Иванова с туфлями на каблуках,
  
   И педагог-словесник с удочками в руках.
  
   Тих педагог-словесник с удилищем в руках,
  
   Небо в гусиных стаях, в медленных облаках.
  
   Дыни в глухом и жарком обмороке лежат,
  
   Каждая дыня копит золото и аромат,
  
   Каждая дыня цедит золото и аромат,
  
   Каждый арбуз покладист, сладок и полосат.
  
   Это ли наша родина, молодость, отчий кров, -
  
   Улица Павлодарская - восемьдесят дворов?
  
   Улица Павлодарская - восемьдесят дворов,
  
   Сонные водовозы, утренний мык коров.
  
   В каждом окне соседском тусклый зрачок огня.
  
   Что ж, Серафим Дагаев, слышишь ли ты меня?
  
   Что ж, Серафим Дагаев, слушай теперь меня:
  
   Остановились руки ярмарочных менял.
  
   И, засияв крестами в синей, как ночь, пыли,
  
   Восемь церквей купеческих сдвинулись и пошли,
  
   Восемь церквей, шатаясь, сдвинулись и пошли -
  
   В бурю, в грозу, в распутицу, в золото, в ковыли.
  
   Пики остры у конников, память пики острей:
  
   В старый, горбатый город грохнули из батарей.
  
   Гулко ворвался в город круглый гром батарей,
  
   Баржи и пароходы сорваны с якорей.
  
   Посередине площади, не повернув назад,
  
   Кони встают, как памятники,
  
   Рушатся и хрипят!
  
   Кони встают, как памятники,
  
   С пулей в боку хрипят.
  
   С ясного неба сыплется крупный свинцовый град.
  
   Вот она, наша молодость - ветер и штык седой,
  
   И над веселой бровью шлем с широкой звездой,
  
   Шлем над веселой бровью с красноармейской звездой,
  
   Списки военкомата и снежок молодой.
  
   Рыжий буран пожара, пепел пустив, потух,
  
   С гаубицы разбитой зори кричит петух,
  
   Громко кричит над миром, крылья раскрыв, петух,
  
   Клювом впиваясь в небо и рассыпая пух.
  
   То, что раньше теряли, - с песнями возвратим,
  
   Песни поют товарищи, слышишь ли, Серафим?
  
   Громко поют товарищи, слушай же, Серафим, -
  
   Воздух вдохни - железом пахнет сегодня дым.
  
   Вот она, наша молодость, - поднята до утра,
  
   Улица Пятой Армии, солнце. Гудок. Пора!
  
   Поднято до рассвета солнце. Гудок. Пора!
  
   И на местах инженеры, техники, мастера.
  
   Зданья встают, как памятники, не повернув назад.
  
   Выжженный белозубый смех ударных бригад,
  
   Крепкий и белозубый смех ударных бригад, -
  
   Транспорт хлопка и шерсти послан на Ленинград.
  
   Вот она, наша родина, с ветреной синевой,
  
   Древние раны площади стянуты мостовой,
  
   В камень одеты площади, рельсы на мостовой.
  
   Статен, плечист и светел утренний город твой!
  
   1931
  
  
  
  
  * * *
  
  
  
  
  
  
  
   Гале Анучиной
  
  
  И имя твое, словно старая песня.
  
  
  Приходит ко мне. Кто его запретит?
  
  
  Кто его перескажет? Мне скучно и тесно
  
  
  В этом мире уютном, где тщетно горит
  
  
  В керосиновых лампах огонь Прометея -
  
  
  Опаленными перьями фитилей...
  
  
  Подойди же ко мне. Наклонись. Пожалей!
  
  
  У меня ли на сердце пустая затея,
  
  
  У меня ли на сердце полынь да песок,
  
  
  Да охрипшие ветры!
  
  
  
  
  
  Послушай, подруга,
  
  
  Полюби хоть на вьюгу, на этот часок,
  
  
  Я к тебе приближаюсь. Ты, может быть, с юга.
  
  
  Выпускай же на волю своих лебедей, -
  
  
  Красно солнышко падает в синее море
  
  
  И -
  
  
   за пазухой прячется ножик-злодей,
  
  
  И -
  
  
   голодной собакой шатается горе...
  
  
  Если все, как раскрытые карты, я сам
  
  
  На сегодня поверю - сквозь вихри разбега,
  
  
  Рассыпаясь, летят по твоим волосам
  
  
  Вифлеемские звезды российского снега.
  
  
  Ноябрь 1931
  
  
  
  
  ПЕСНЯ
  
  
   В черном небе волчья проседь,
  
  
   И пошел буран в бега,
  
  
   Будто кто с размаху косит
  
  
   И в стога гребет снега.
  
  
   На косых путях мороза
  
  
   Ни огней, ни дыму нет,
  
  
   Только там, где шла береза,
  
  
   Остывает тонкий след.
  
  
   Шла береза льда напиться,
  
  
   Гнула белое плечо.
  
  
   У тебя ж огонь еще:
  
  
   В темном золоте светлица,
  
  
   Синий свет в сенях толпится,
  
  
   Дышат шубы горячо.
  
  
   Отвори пошире двери,
  
  
   Синий свет впусти к себе,
  
  
   Чтобы он павлиньи перья
  
  
   Расстелил по всей избе,
  
  
   Чтобы был тот свет угарен,
  
  
   Чтоб в окно, скуласт и смел,
  
  
   В иглах сосен вместо стрел,
  
  
   Волчий месяц, как татарин,
  
  
   Губы вытянув, смотрел.
  
  
   Сквозь казацкое ненастье
  
  
   Я брожу в твоих местах.
  
  
   Почему постель в цветах,
  
  
   Белый лебедь в головах?
  
  
   Почему ты снишься, Настя,
  
  
   В лентах, в серьгах, в кружевах?
  
  
   Неужель пропащей ночью
  
  
   Ждешь, что снова у ворот
  
  
   Потихоньку захохочут
  
  
   Бубенцы и конь заржет?
  
  
   Ты свои глаза открой-ка -
  
  
   Друга видишь неужель?
  
  
   Заворачивает тройки
  
  
   От твоих ворот метель.
  
  
   Ты спознай, что твой соколик
  
  
   Сбился где-нибудь в пути.
  
  
   Не ему во тьме собольей
  
  
   Губы теплые найти!
  
  
   Не ему по вехам старым
  
  
   Отыскать заветный путь,
  
  
   В хуторах под Павлодаром
  
  
   Колдовским дышать угаром
  
  
   И в твоих глазах тонуть!
  
  
   1932
  
  
   СТРОИТЕЛЮ ЕВГЕНИИ СТЭНМАН
  
  Осыпаются листья, Евгения Стэнман, пора мне
  
  Вспомнить весны и зимы, и осени вспомнить пора.
  
  Не осталось от замка Тамары камня на камне,
  
  Не хватило у осени листьев и золотого пера.
  
  Старых книг не хватило на полках, чтоб перечесть их,
  
  Будто б вовсе не существовал Майн Рид;
  
  Та же белая пыль, та же пыльная зелень в предместьях,
  
  И еще далеко до рассвета, еще не погас и горит
  
  На столе у тебя огонек. Фитили этих ламп обгорели,
  
  И калитки распахнуты, и не повстречаешь тебя.
  
  Неужели вчерашнее утро шумело вчера, неужели
  
  Шел вчера юго-западный ветер, в ладони трубя?
  
  Эти горькие губы так памятны мне, и похоже,
  
  Что еще не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои;
  
  И едва прикоснешься к прохладному золоту кожи, -
  
  В самом сердце пустынного сада гремят соловьи.
  
  Осыпаются листья, Евгения Стэнман. Над ними
  
  То же старое небо и тот же полет облаков.
  
  Так прости, что я вспомнил твое позабытое имя
  
  И проснулся от стука веселых твоих каблучков.
  
  Как мелькали они, когда ты мне навстречу бежала,
  
  Хохоча беспричинно, и как грохотали потом
  
 &n

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 327 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа