Главная » Книги

Пушкин Александр Сергеевич - Поэмы, Страница 7

Пушкин Александр Сергеевич - Поэмы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

ных волосах, И виноград, на голове висящий, И легкий фирз, у ног его лежащий, - Все говорит, что вечно юный Вакх, Веселья бог, сатира покровитель. Другой, надув пастушечью свирель, Поет любовь, и сердца повелитель Одушевлял его веселу трель. Под липами там пляшут хороводом Толпы детей, и юношей, и дев. А далее, ветвей под темным сводом, В густой тени развесистых дерев, На ложе роз, любовью распаленны, Чуть-чуть дыша, весельем истощенны, Средь радостей и сладостных прохлад, Обнявшися любовники лежат. Монах на все взирал смятенным оком. То на стакан он взоры обращал, То на девиц глядел чернец со вздохом, Плешивый лоб с досадою чесал - Стоя, как пень, и рот в сажень разинув. И вдруг, в душе почувствовав кураж И набекрень, взъярясь, клобук надвинув, В зеленый лес, как белоусый паж, Как легкий конь, за девкою погнался. Быстрей орла, быстрее звука лир Прелестница летела, как зефир. Но наш Монах Эол пред ней казался, Без отдыха за новой Дафной гнался. "Не дам, - ворчал, - я промаха в кольцо". Но леший вдруг, мелькнув из-за кусточка, Панкратья хвать юбчонкою в лицо. И вдруг исчез приятный вид лесочка. Ручья, холмов и нимф не видит он; Уж фавнов нет, вспорхнул и Купидон, И нет следа красоточки прелестной. Монах один в степи глухой, безвестной, Нахмуря взор; темнеет небосклон, Вдруг грянул гром, Монаха поражает - Панкратий: "Ах!..", - и вдруг проснулся он. Смущенный взор он всюду обращает: На небесах, как яхонты горя, Уже восток румянила заря. И юбки нет. Панкратий встал, умылся И, помолясь, он плакать сильно стал, Сел под окно и горько горевал. "Ах! - думал он, - почто ты прогневился? Чем виноват, владыко, пред тобой? Как грешником, вертит нечистый мной. Хочу не спать, хочу тебе молиться, Возьму псалтирь, а тут и юбка вдруг. Хочу вздремать и ночью сном забыться, Что ж снится мне? смущается мой дух. Услышь мое усердное моленье, Не дай мне впасть, господь, во искушенье!" Услышал бог молитвы старика, И ум его в минуту просветился. Из бедного седого простяка Панкратий вдруг в Невтоны претворился. Обдумывал, смотрел, сличал, смекнул И в радости свой опрокинул стул. И, как мудрец, кем Сиракуз спасался, По улице бежавший бос и гол, Открытием своим он восхищался И громко всем кричал: "Нашел! нашел!" "Ну! - думал он, - от бесов и юбчонки Избавлюсь я - и милые девчонки Уже меня во сне не соблазнят. Я заживу опять монах-монахом, Я стану ждать последний час со страхом И с верою, и все пойдет на лад". Так мыслил он - и очень ошибался. Могущий рок, вселенной господин, Панкратием, как куклой, забавлялся. Монах водой наполнил свой кувшин, Забормотал над ним слова молитвы И был готов на грозны ада битвы. Ждет юбки он - с своей же стороны Нечистый дух весь день был на работе И весь в жару, в грязи, в пыли и поте Предупредить спешил восход луны.

ПЕСНЬ ТРЕТИЯ

  ПОЙМАННЫЙ БЕС Ах, отчего мне дивная природа Корреджио искусства не дала? Тогда б в число парнасского народа Лихая страсть меня не занесла. Чернилами я не марал бы пальцы, Не засорял бумагою чердак, И за бюро, как девица за пяльцы, Стихи писать не сел бы я никак. Я кисти б взял бестрепетной рукою, И, выпив вмиг шампанского стакан, Трудиться б стал я с жаркой головою, Как Цициан иль пламенный Албан. Представил бы все прелести Натальи, На полну грудь спустил бы прядь волос, Вкруг головы венок душистых роз, Вкруг милых ног одежду резвой Тальи, Стан обхватил Киприды б пояс злат. И кистью б был счастливей я стократ! Иль краски б взял Вернета иль Пуссина; Волной реки струилась бы холстина; На небосклон палящих, южных стран Возведши ночь с задумчивой луною, Представил бы над серою скалою, Вкруг коей бьет шумящий океан, Высокие, покрыты мохом стены; И там в волнах, где дышит ветерок, На серебре, вкруг скал блестящей пены, Зефирами колеблемый челнок. Нарисовал бы в нем я Кантемиру, Ее красы... и рад бы бросить лиру, От чистых муз навеки удалясь, Но Рубенсом на свет я не родился, Не рисовать, я рифмы плесть пустился. Мартынов пусть пленяет кистью нас, А я - я вновь взмостился на Парнас. Исполнившись иройскою отвагой, Опять беру чернильницу с бумагой И стану вновь я песни продолжать. Что делает теперь седой Панкратий? Что делает и враг его косматый? Уж перестал Феб землю освещать; Со всех сторон уж тени налетают; Туман сокрыл вид рощиц и лесов; Уж кое-где и звездочки блистают... Уж и луна мелькнула сквозь лесов... Ни жив, ни мертв сидит под образами Чернец, молясь обеими руками. И вдруг, бела, как вновь напавший снег Москвы-реки на каменистый брег, Как легка тень, в глазах явилась юбка... Монах встает, как пламень покраснев, Как модинки прелестной ала губка, Схватил кувшин, весь гневом возгорев, И всей водой он юбку обливает. О чудо!.. вмиг сей призрак исчезает - И вот пред ним с рогами и с хвостом, Как серый волк, щетиной весь покрытый, Как добрый конь с подкованным копытом, Предстал Молок, дрожащий под столом, С главы до ног облитый весь водою, Закрыв себя подолом епанчи, Вращал глаза, как фонари в ночи. "Ура! - вскричал монах с усмешкой злою, - Поймал тебя, подземный чародей. Ты мой теперь, не вырвешься, злодей. Все шалости заплатишь головою. Иди в бутыль, закупорю тебя, Сейчас ее в колодезь брошу я. Ага, Мамон! дрожишь передо мною". - "Ты победил, почтенный старичок, - Так отвечал смирнехонько Молок. - Ты победил, но будь великодушен, В гнилой воде меня не потопи. Я буду ввек за то тебе послушен, Спокойно ешь, спокойно ночью спи, Уж соблазнять тебя никак не стану". "Все так, все так, да полезай в бутыль, Уж от тебя, мой друг, я не отстану, Ведь плутни все твои я не забыл". - Прости меня, доволен будешь мною, Богатства все польют к тебе рекою, Как Банкова, я в знать тебя пущу, Достану дом, куплю тебе кареты, Придут к тебе в переднюю поэты; Всех кланяться заставлю богачу, Сниму клобук, по моде причешу. Все променяв на длинный фрак с штанами, Поскачешь ты гордиться жеребцами, Народ, смеясь, колесами давить И аглинской каретой всех дивить. Поедешь ты потеть у Шиловского, За ужином дремать у Горчакова, К Нарышкиной подправливать жилет. Потом всю знать (с министрами, с князьями Ведь будешь жить, как с кровными друзьями) Ты позовешь на пышный свой обед. "Не соблазнишь! тебя я не оставлю, Без дальних слов сейчас в бутыль иди". - Постой, постой, голубчик, погоди! Я жен тебе и красных дев доставлю. "Проклятый бес! как? и в моих руках Осмелился ты думать о женах! Смотри какой! но нет, работник ада, Ты не прельстишь Панкратья суетой. За все, про все готова уж награда, Раскаешься, служитель беса злой!" - Минуту дай с тобою изъясниться, Оставь меня, не будь врагом моим, Поступок сей наверно наградится, А я тебя свезу в Иерусалим. При сих словах Монах себя не вспомнил. "В Иерусалим!" - дивясь он бесу молвил. - В Иерусалим! - да, да, свезу тебя. "Ну, если так, тебя избавлю я". Старик, старик, не слушай ты Молока, Оставь его, оставь Иерусалим. Лишь ищет бес поддеть святого с бока, Не связывай ты тесной дружбы с ним. Но ты меня не слушаешь, Панкратий, Берешь седло, берешь чепрак, узду. Уж под тобой, бодрится черт проклятый, Готовится на адскую езду. Лети, старик, сев на плеча Молока, Толкай его и в зад и под бока, Лети, спеши в священный град востока, Но помни то, что не на лошака Ты возложил свои почтенны ноги. Держись, держись всегда прямой дороги, Ведь в мрачный ад дорога широка.

БОВА

(ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ). Часто, часто я беседовал С болтуном страны Эллинския И не смел осиплым голосом С Шапеленом и с Рифматовым Воспевать героев севера. Несравненного Виргилия Я читал и перечитывал, Не стараясь подражать ему В нежных чувствах и гармонии. Разбирал я немца Клопштока И не мог понять премудрого! Не хотел я воспевать, как он; Я хочу, чтоб меня поняли Все от мала до великого. За Мильтоном и Камоэнсом Опасался я без крил парить; Не дерзал в стихах бессмысленных Херувимов жарить пушками, С сатаною обитать в раю Иль святую богородицу Вместе славить с Афродитою. Не бывал я греховодником! Но вчера, в архивах рояся, Отыскал я книжку славную, Золотую, незабвенную, Катехизис остроумия, Словом: Жанну Орлеанскую. Прочитал, - и в восхищении Про Бову пою царевича. О Вольтер! о муж единственный! Ты, которого во Франции Почитали богом некиим, В Риме дьяволом, антихристом, Обезьяною в Саксонии! Ты, который на Радищева Кинул было взор с улыбкою, Будь теперь моею музою! Петь я тоже вознамерился, Но сравняюсь ли с Радищевым? Не запомню, сколько лет спустя После рождества Спасителя, Царь Дадон со славой царствовал В Светомире, сильном городе. Царь Дадон венец со скипетром Не прямой достал дорогою, Но убив царя законного, Бендокира Слабоумного. (Так, бывало, верноподданны Величали королей своих, Если короли беспечные Не в постеле и не ночкою Почивали с камергерами.) Царь Дадон не Слабоумного Был достоин злого прозвища, Но тирана неусыпного, Хотя, впрочем, не имел его. Лень мне все его достоинства И пороки вам показывать: Вы слыхали, люди добрые, О царе, что двадцать целых лет Не снимал с себя оружия, Не слезал с коня ретивого, Всюду пролетал с победою, Мир крещеный потопил в крови, Не щадил и некрещеного, И, в ничтожество низверженный Александром, грозным ангелом, Жизнь проводит в унижении И, забытый всеми, кличется Ныне Эльбы императором: - Вот таков-то был и царь Дадон. Раз, собрав бородачей совет (Безбородых не любил Дадон), На престоле пригорюнившись, Произнес он им такую речь: "Вы, которые советами Облегчили тяжесть скипетра, Усладили участь царскую (Не горька она была ему), Мудрые друзья, сподвижники! К вам прибегнуть я решаюся: Что мне делать ныне? - Слушайте". Все привстали, важно хмуряся, Низко, низко поклонилися И, подправя ус и бороду, Сели на скамьи дубовые. "Вам известно, - продолжал Дадон, - Что искусством и неправдою Я достиг престола шаткого Бендокира Слабоумного, Сочетался с Милитрисою, Милой женкой Бендокировой, И в темницу посадил Бову, Принца крови, сына царского. Легче, легче захватить было Слабоумного златой венец, Чем, надев венец на голову, За собою удержать его. Вот уже народ бессмысленный, Ходя в праздники по улицам, Меж собой не раз говаривал: Дай бог помочь королевичу. Ведь Бова уже не маленький, Не в отца своей головушкой, Нужды нет, что за решеткою, Он опасен моим замыслам. Что мне делать с ним? скажите мне, Не оставить ли в тюрьме его?" Все собранье призадумалось, Все в молчанье потупили взор. То-то, право, золотой совет! Не болтали здесь, а думали: Арзамор, муж старый, опытный, Рот открыл было (советовать, Знать, хотелось поседелому), Громко крякнул, но одумался И в молчанье закусил язык. Ко лбу перст приставя тщательно, Лекарь славный, Эскулапа внук, Эзельдорф, обритый шваб, зевал, Табакеркою поскрыпывал, Но молчал, - своей премудрости Он пред всеми не показывал. Вихромах, Полкан с Дубынею, Стража трона, славны рыцари, Все сидели, будто вкопаны. Громобурь, известный силою, Но умом непроницательный, Думал, думал и нечаянно Задремал... и захрапел в углу. Что примера лучше действует? Что людьми сильней ворочает? Вот зевнули под перчаткою Храбрый Мировзор с Ивашкою, И Полкан, и Арзамор седой... И ко груди преклонилися Тихо головами буйными... Глядь, с Дадоном задремал совет... Захрапели многомыслящи! Долго спать было советникам, Если б немцу не пришлось из рук Табакерку на пол выронить. Табакерка покатилася И о шпору вдруг ударилась Громобуря, крепко спавшего, Загремела, раздвоилася, Отлетела в разны стороны... Храбрый воин пробуждается, Озирает все собрание... Между тем табак рассыпался, К носу рыцаря подъемлется, И чихнул герой с досадою, Так что своды потрясаются, Окны все дрожат и сыплются, И на петлях двери хлопают... Пробуждается собрание! "Что тут думать, - закричал герой, - Царь! Бова тебе не надобен, Ну, и к черту королевича! Решено: ему в живых не быть. После, братцы, вы рассудите, Как с ним надобно разделаться". Тем и кончил: храбры воины Речи любят лаконически. "Ладно! мы тебя послушаем, - Царь промолвил, потянувшися, - Завтра, други, мы увидимся А теперь ступайте все домой". Оплошал Дадон отсрочкою. Не твердил он верно в азбуке: Не откладывай до завтрого, Что сегодня можешь выполнить. Разошлися все придворные. Ночь меж тем уже сгущалася, Царь Дадон в постелю царскую Вместе с милой лег супругою, С несравненной Милитрисою, Но спиной оборотился к ней: В эту ночь его величеству Не играть, а спать хотелося. Милитрисина служаночка, Зоя, молодая девица, Ангел станом, взором, личиком, Белой ручкой, нежной ножкою, С госпожи сняв платье шелково, Юбку, чепчик, ленты-кружева, Все под ключ в комоде спрятала И пошла тихонько в девичью. Там она сама разделася, Подняла с трудом окошечко И легла в постель пуховую, Ожидая друга милого, Светозара, пажа царского: К темной ночке обещался он Из окна прыгнуть к ней в комнату. Ждет, пождет девица красная; Нет, как нет все друга милого. Чу! бьет полночь - что же. Зоинька? Видит - входят к ней в окошечко... Кто же? друг ли сердца нежного? Нет! совсем не то, читатели! Видит тень иль призрак старого Венценосца, с длинной шапкою, В балахоне вместо мантии, Опоясанный мочалкою, Вид невинный, взор навыкате, Рот разинул, зубы скалятся, Уши длинные, ослиные Над плечами громко хлопают; Зоя видит и со трепетом Узнает она, читатели, Бендокира Слабоумного. Трепетна, смятенья полная, Стала на колени Зоинька, Съединила ручку с ручкою, Потупила очи ясные, Прочитала скорым шепотом То, что ввек не мог я выучить: Отче наш и Богородице, И тихохонько промолвила: "Что я вижу? Боже! Господи... О Никола! Савва мученик! Осените беззащитную. Ты ли это, царь наш батюшка? Отчего, скажи, оставил ты Ныне царствие небесное?" Глупым смехом осветившися, Тень рекла прекрасной Зоиньке: "Зоя, Зоя, не страшись, мой свет, Не пугать тебя мне хочется, Не на то сюда явился я С того света привидением. - Весело пугать живых людей, Но могу ли веселиться я, Если сына Бендокирова, Милого Бову царевича, На костре изжарят завтра же?" Бедный царь заплакал жалобно. Больно стало доброй девушке. "Чем могу, скажи, помочь тебе, Я во всем тебе покорствую". "Вот что хочется мне, Зоинька! Из темницы сына выручи, И сама в жилище мрачное Сядь на место королевича, Пострадай ты за невинного. Поклонюсь тебе низехонько И скажу: спасибо, Зоинька!" Зоинька тут призадумалась: За спасибо в темну яму сесть! Это жестко ей казалося. Но, имея чувства нежные, Зоя втайне согласилася На такое предложение. Так, ты прав, оракул Франции, Говоря, что жены, слабые Против стрел Эрота юного, Все имеют душу добрую, Сердце нежно непритворное. "Но скажи, о царь возлюбленный! - Зоя молвила покойнику: - Как могу (ну, посуди ты сам) Пронестись в темницу мрачную, Где горюет твой любезный сын? Пятьдесят отборных воинов Днем и ночью стерегут его. Мне ли, слабой робкой женщине, Обмануть их очи зоркие?" "Будь покойна, случай найдется, Поклянись лишь только, милая, Не отвергнуть сего случая, Если сам тебе представится". "Я клянусь!" - сказала девица. Вмиг исчезло привидение, Из окошка быстро вылетев, Воздыхая тихо, Зоинька Опустила тут окошечко И, в постеле успокоившись, Скоро, скоро сном забылася.

ИСПОВЕДЬ

Вечерня отошла давно, Но в кельях тихо и темно. Уже и сам игумен строгий Свои молитвы прекратил И кости ветхие склонил, Перекрестясь, на одр убогий. Кругом и сон и тишина, Но церкви дверь отворена; Трепещет
  луч лампады, И тускло озаряет он И темну живопись икон, И позлащенные оклады. И раздается в тишине То тяжкий вздох, то шепот важный, И мрачно дремлет в вышине Старинный свод, глухой и влажный. Стоят за клиросом чернец И грешник - неподвижны оба - И шепот их, как глас из гроба, И грешник бледен, как мертвец. Монах Несчастный - полно, перестань, Ужасна исповедь злодея! Заплачена тобою дань Тому, кто, в злобе пламенея, Лукаво грешника блюдет И к вечной гибели ведет. Смирись! опомнись! время, время, Раскаянья
  покров Я разрешу тебя - грехов Сложи мучительное бремя.

ПОЭМА О ГЕТЕРИСТАХ

  (ИОРДАКИ)
   ПЛАН Два арнаута хотят убить Александра Ипсиланти. Иордаки убивает их - поутру Иордаки объявляет арнаутам его бегство - Он принимает начальство и идет в горы - преследуемый турками - Секу. НАБРОСОК НАЧАЛА ПОЭМЫ Поля и горы ночь объемлет В лесу в толпе своих Под темной сению небес
  Ипсиланти дремлет

АКТЕОН

   ПЛАН Морфей влюблен в Диану - Его двор - он усыпляет Эндимиона - Диана (пр.) назначает ему свидание и находит его спящим - ...... Актеон это узнает от Феоны, ищет Диану, не спит - наконец видит Диану в источнике. Актеон, un fat, apres avoir seduit Theone Naiade, lui demande l'histoire scandaleuse de Diane - Theone medit Morphee etc. etc. Актеон voit Diane, en devient amoureux, la trouve au bain, meurt dans la grote de Theone - 1) НАБРОСОК НАЧАЛА ПОЭМЫ В лесах Гаргафии счастливой За ланью быстрой и пугливой Стремился долго Актеон. Уже на тихий небосклон Восходит бледная Диана, И в сумраке пускает он Последнюю стрелу колчана.

ВАДИМ

Свод неба мраком обложился; В волнах варяжских лунный луч, Сверкая меж вечерних туч, Столпом неровным отразился. Качаясь, лебедь на волне Заснул, и все кругом почило; Но вот по темной глубине Стремится белое ветрило, И блещет пена при луне; Летит испуганная птица, Услыша близкий шум весла. Чей это парус? Чья десница Его во мраке напрягла? Их двое. На весло нагбенный, Один, смиренный житель волн, Гребет и к югу правит челн; Другой, как волхвом пораженный, Стоит недвижим; на брега Глаза вперив, не молвит слова, И через челн его нога Перешагнуть уже готова. Плывут... "Причаливай, старик! К утесу правь", - и в волны вмиг Прыгнул пловец нетерпеливый И берегов уже достиг. Меж тем, рукой неторопливой Другой ветрило опустив, Свой челн к утесу пригоняет, К подошвам двух союзных ив Узлом надежным укрепляет И входит медленной стопой На берег дикий и крутой. Кремень звучит, и пламя вскоре Далеко осветило море. Суровый край! Громады скал На берегу стоят угрюмом; Об них мятежный бьется вал И пена плещет; сосны с шумом Качают старые главы Над зыбкой пеленой пучины; Кругом ни цвета, ни травы, Песок да мох; скалы, стремнины, Везде хранят клеймо громов И след потоков истощенных, И тлеют кости - пир волков В расселинах окровавленных. К огню заботливый старик Простер немеющие руки. Приметы долголетной муки, Согбенны кости, тощий лик, На коем время углубляло Свои последние следы, Одежда, обувь - все являло В нем дикость, нужду и труды. Но кто же тот? Блистает младость В его лице; как вешний цвет Прекрасен он; но, мнится, радость Его не знала с детских лет; В глазах потупленных кручина; На нем одежда славянина И на бедре славянский меч. Славян вот очи голубые, Вот их и волосы златые, Волнами падшие до плеч... Косматым рубищем одетый, Огнем живительным согретый, Старик забылся крепким сном. Но юноша, на перси руки Задумчиво сложив крестом, Сидит с нахмуренным челом. Уста невнятны шепчут звуки. Предмет великий, роковой Немые чувства в нем объемлет, Он в мыслях видит край иной, Он тайному призыву внемлет... Проходит ночь, огонь погас, Остыл и пепел; вод пучина Белеет; близок утра час; Нисходит сон на славянина. Видал он дальные страны, По суше, по морю носился, Во дни былые, дни войны На западе, на юге бился, Деля добычу и труды С суровым племенем Одена, И перед ним врагов ряды Бежали, как морская пена В час бури к черным берегам. Внимал он радостным хвалам И арфам скальдов исступленных, В жилище сильных пировал И очи дев иноплеменных Красою чуждой привлекал. Но сладкий сон не переносит Теперь героя в край чужой, В поля, где мчится бурный бой, Где меч главы героев косит; Не видит он знакомых скал Кириаландии печальной, Ни Альбиона, где искал Кровавых сеч и славы дальной; Ему не снится шум валов; Он позабыл морские битвы, И пламя яркое костров, И трубный звук, и лай ловитвы; Другие грезы и мечты Волнуют сердце славянина: Пред ним славянская дружина, Он узнает ее щиты, Он снова простирает руки Товарищам минувших лет, Забытым в долги дни разлуки, Которых уж и в мире нет. Он видит Новгород великий, Знакомый терем с давних пор; Но тын оброс крапивой дикой, Обвиты окна повиликой, В траве заглох широкий двор. Он быстро храмин опустелых Проходит молчаливый ряд, Все мертво... нет гостей веселых, Застольны чаши не гремят. И вот высокая светлица... В нем сердце бьется: "Здесь иль нет Любовь очей, душа девица, Цветет ли здесь мой милый цвет, Найду ль ее?" - и с этим словом Он входит; что же? страшный вид! В достеле хладной, под покровом Девица мертвая лежит. В нем замер дух и взволновался. Покров приподымает он, Глядит: она! - и слабый стон Сквозь тяжкий сон его раздался... Она... она... ее черты; На персях рану обнажает. "Она погибла, - восклицает, - Кто мог?.." - и слышит голос: "Ты..." Меж тем привычные заботы Средь усладительной дремоты Тревожат душу старика: Во сне он парус развивает, Плывет по воле ветерка. Его тихонько увлекает К заливу светлая река, И рыба вольная впадает В тяжелый невод старика; Все тихо: море почивает, Но туча виснет; дальный гром Над звучной бездною грохочет, И вот пучина под челном Кипит, подъемлется, клокочет; Напрасно к верным берегам Несчастный возвратиться хочет, Челнок трещит и - пополам! Рыбак идет на дно морское. И, пробудясь, трепещет он, Глядит окрест: брега в покое, На полусветлый небосклон Восходит утро золотое; С дерев, с утесистых вершин, Навстречу радостной денницы, Щебеча, полетели птицы, И рассвело - но славянин Еще на мшистом камне дремлет, Пылает гневом гордый лик, И сонный движется язык. Со стоном камень он объемлет... Тихонько юношу старик Ногой толкает осторожной - И улетает призрак ложный С его главы, он восстает И, видя солнечный восход, Прощаясь, старику седому Со златом руку подает. "Чу, - молвил, - к берегу родному Попутный ветр тебя зовет, Спеши - теперь тиха пучина, Ступай, а я - мне путь иной". Старик с веселою душой Благословляет славянина: "Да сохранят тебя Перун, Родитель бури, царь полнощный, И Световид, и Ладо мощный; Будь здрав до гроба, долго юн, Да встретит юная супруга Тебя в веселье и слезах, Да выпьешь мед из чаши друга, А недруга низринешь в прах". Потом со скал он к челну сходит И влажный узел развязал. Надулся парус, побежал. Но старец долго глаз не сводит С крутых прибрежистых вершин, Венчанных темными лесами, Куда уж быстрыми шагами Сокрылся юный славянин.

БОВА

ПЛАНЫ I Зензевей осажден Маркобруном - Бова слышит и едет - ночью дерется с воинами - с Лукапером и возвращается; раненый приезжает - рассказывает свою историю - смерть Гвидона - темницу - любовницу - побег, взятие его разбойниками - продан Зензевею - на другую ночь она его сажает на коня - он разбивает войско - Зензевей по наущению посылает его к Маркобруну - он обокраден волшебником - приезжает к Маркобруну - Мельчигрея влюбляется в него, предлагает руку - Бова в темнице находит меч, - к нему посылают палача, он его убивает и выходит вон - за ним погоня - он с Полканом разбивает ее - Булат сказывает ему сказки - Маркобрун в отсутствие осаждает город и берет в плен Дружневну. Бова на море разбойничает - находит пилигрима, который отдает ему коня и 3 зелия - приезжает в царство Зензевея - оно разорено - едет к себе - убивает II Бова на престоле отца своего. III Осада - ночь на башне - бой; жених убит - невеста влюбляется, Бова проводит ночь у нее, открывает свою историю. Царь узнает и высылает вон Бову - Бова едет вон из государства - освобождает разбойника - 3 службы - старец пилигрим обкрадывает его спящего - на границах бывшего женихова удела - воины его находят, приводят царю - Бова в темнице, царевна его обольщает - он ее презирает - (она чародейка, старец дух, ею подосланный). Бова осужден на смерть - первая служба. Он видит корабль и едет к себе - буря - корабль разрушен - вторая служба - приезжает, убивает Дадона. Едет к невесте, находит пилигрима, берет у него три зелия. По сказке. ПЕРЕЧЕНЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ Бова Сувор Милитриса Дадон Гвидон Мельчигрея Дружневна НАБРОСКИ НАЧАЛА ПОЭМЫ I Кого союзником и другом Себе ты выбрал, Зензевей, Кто будет счастливым супругом Царевны, дочери твоей - Она мила, как ландыш мая, Резва, как лань Кавказских гор II Зачем раздался гром войны Во славном царстве Зензевея, Поля и села зажжены - III Народ кипит, гремят народны клики Пред теремом грузинского владыки - Съезжаются могучие цари, Царевичи, князья, богатыри - Царь Зензевей их ласково встречает, Готовит пир - и ровно сорок дней Своих гостей он пышно угощает

МСТИСЛАВ

ПЛАНЫ I План. Владимир, разделив на уделы Россию, остается в Киеве; молодые богатыри со скуки разъезжаются; с ними Илья Муромец и Добрыня - печенеги нападают на Киев - Владимир посылает гонцов к сыновьям - дети его собираются - кроме Мстислава, Илья едет за ним - встречает своего сына - сражается с ним - Мстислав - при нем молодые богатыри - идут на косогов - Мстислав в горах. Оставленные богатыри разъезжаются - Илья едет далее - находит его и везет к отцу - Царевна за ними едет - она пристает к печенегам - Сражение - de grands combats et des combats encore {1}: a) На Киев нападают соединенные народы - b) Боги языческие, изгнанные крещением, их одушевляют. II Илья хочет представить сына Владимиру - вместе едут - Царевна косогов влюбляется в Мстислава - Ее мать волшебница: старается заманить Мстислава, Мстислав упорствует ее прелестям - она в сражении его увлекает - под видом косога, убившего его друга; превращается вновь. Мстислав на острове наслаждений. Гонец приезжает к его дружине, не застает его. Владимир в отчаянии. Царевна жалуется своей матери, та обещает соединить ее с Мстиславом. Илия в молодости обрюхатил царевну татарскую - она вышла замуж, объявила сыну, сын едет отыскивать отца. III Илия находит пустынника, который пророчествует ему участь России. Мстислав увлечен чародейством в горы Кавказские. На Россию нападают с разных сторон все враги ее. Мстислав по вечерам видит ладию и деву.

АГАСФЕР

В еврейской хижине лампада В одном углу бледна горит, Перед лампадою старик Читает библию. Седые На книгу падают власы. Над колыбелию пустой Еврейка плачет молодая. Сидит в другом углу, главой Поникнув, молодой еврей, Глубоко в думу погруженный. В печальной хижине старушка Готовит позднюю трапезу. Старик, закрыв святую книгу, Застежки медные сомкнул. Старуха ставит бедный ужин На стол и всю семью зовет. Никто нейдет, забыв о пище. Текут в безмолвии часы. Уснуло все под сенью ночи. Еврейской хижины одной Не посетил отрадный сон. На колокольне городской Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой Стучатся к ним. Семья вздрогнула, Младой еврей встает и дверь С недоуменьем отворяет - И входит незнакомый странник. В его руке дорожный посох

КИРДЖАЛИ

В степях зеленых Буджака, Где Прут, заветная река, Обходит русские владенья, При бедном устье ручейка Стоит безвестное селенье. Семействами болгары тут В беспечной дикости живут, Храня родительские нравы, Питаясь
  трудом, И не заботятся о том, Как ратоборствуют державы И грозно правят их судьбой. КАЗАЧКА И ЧЕРКЕС ПЛАН Станица - Терек - за водой - невеста - черкес на том берегу - она назначает ему свидание - он хочет увезти ее - тревога - бабы убивают молодого черкеса - берут его в плен - отсылают в крепость - обмен - побег девушки с черкесом. ОТРЫВОК ТЕКСТА Полюби меня, девица Нет Что же скажет вся станица? Я с другим обручена. Твой жених теперь далече

ЕЗЕРСКИЙ

I Над омраченным Петроградом Осенний ветер тучи гнал, Дышало небо влажным хладом, Нева шумела. Бился вал О пристань набережной стройной, Как челобитчик беспокойный Об дверь судейской. Дождь в окно Стучал печально. Уж темно Все становилось. В это время Иван Езерский, мой сосед, Вошел в свой тесный кабинет... Однако ж род его, и племя, И чин, и службу, и года Вам знать не худо, господа. II Начнем ab ovo: {1} мой Езерский Происходил от тех вождей, Чей дух воинственный и зверский Был древле ужасом морей. Одульф, его начальник рода, Вельми бе грозен воевода, Гласит Софийский хронограф. При Ольге сын его Варлаф Приял крещенье в Цареграде С рукою греческой княжны; От них два сына рождены: Якуб и Дорофей. В засаде Убит Якуб; а Дорофей Родил двенадцать сыновей. III Ондрей, по прозвищу Езерский, Родил Ивана да Илью. Он в лавре схимился Печерской. Отсель фамилию свою Ведут Езерские. При Калке Один из них был схвачен в свалке, А там раздавлен, как комар, Задами тяжкими татар; Зато со славой, хоть с уроном, Другой Езерский, Елизар, Упился кровию татар Между Непрядвою и Доном, Ударя с тыла в кучу их С дружиной суздальцев своих. IV В века старинной нашей славы, Как и в худые времена, Крамол и смуты в дни кровавы, Блестят Езерских имена. Они и в войске и в совете, На воеводстве и в ответе Служили князям и царям. Из них Езерский Варлаам Гордыней славился боярской: За спор то с тем он, то с другим С большим бесчестьем выводим Бывал из-за трапезы царской, Но снова шел под страшный гнев, И умер, Сицких пересев. V Когда ж от Думы величавой Приял Романов свой венец, Когда под мирною державой Русь отдохнула наконец, А наши вороги смирились, Тогда Езерские явились В великой силе при дворе. При императоре Петре... Но извините: статься может, Читатель, я вам досадил: Наш век вас верно просветил, Вас спесь дворянская не гложет, И нужды нет вам никакой До вашей книги родовой... VI Кто б ни был ваш родоначальник, Мстислав Удалый, иль Ермак, Или Митюшка целовальник, Вам все равно - конечно так, Вы презираете отцами, Их древней славою, правами Великодушно и умно, Вы отреклись от них давно, Прямого просвещенья ради, Гордясь, как общей пользы друг, Ценою собственных заслуг, Звездой двоюродного дяди, Иль приглашением на бал Туда, где дед ваш не бывал. VII Я сам - хоть в книжках и словесно Собратья надо мной трунят - Я мещанин, как вам известно, И в этом смысле демократ. Но каюсь: новый Ходаковский {2}. Люблю от бабушки московской Я слушать толки о родне, Об отдаленной старине. Могучих предков правнук бедный, Люблю встречать их имена В двух-трех строках Карамзина. От этой слабости безвредной, Как ни старался, - видит бог, - Отвыкнуть я никак не мог. VIII Мне жаль, что сих родов боярских Бледнеет блеск и никнет дух. Мне жаль, что нет князей Пожарских, Что о других пропал и слух, Что их поносит шут Фиглярин, Что русский ветреный боярин Теряет грамоты царей, Как старый сбор календарей, Что исторические звуки Нам стали чужды, хоть спроста Из бар мы лезем в tiers-etat {3}, Хоть нищи будут наши внуки, И что спасибо нам за то Не скажет, кажется, никто. IX Мне жаль, что мы, руке наемной Дозволя грабить свой доход, С трудом ярем заботы темной Влачим в столице круглый год, Что не живем семьею дружной В довольстве, в тишине досужной, Старея близ могил родных В своих поместьях родовых, Где в нашем тереме забытом Растет пустынная трава; Что геральдического льва Демократическим копытом У нас лягает и осел: Дух века вот куда зашел! Х Вот почему, архивы роя, Я разобрал в досужный час Всю родословную героя, О ком затеял свой рассказ, И здесь потомству заповедал. Езерский сам же твердо ведал, Что дед его, великий муж, Имел пятнадцать тысяч душ. Из них отцу его досталась Осьмая часть - и та сполна Была сперва заложена, Потом в ломбарде продавалась... А сам он жалованьем жил И регистратором служил. XI Допросом музу беспокоя, С усмешкой скажет критик мой: "Куда завидного героя Избрали вы! Кто ваш герой?" - А что? Коллежский регистратор. Какой вы строгий литератор! Его пою - зачем же нет? Он мой приятель и сосед. Державин двух своих соседов И смерть Мещерского воспел; Певец Фелицы быть умел Певцом их свадеб, их обедов И похорон, сменивших пир, Хоть этим не смущался мир. XII Заметят мне, что есть же разность Между Державиным и мной, Что красота и безобразность Разделены чертой одной, Что князь Мещерский был сенатор, А не коллежский регистратор - Что лучше, ежели поэт Возьмет возвышенный предмет, Что нет, к тому же, перевода Прямым героям; что они Совсем не чудо в наши дни; Иль я не этого прихода? Иль разве меж моих друзей Двух, трех великих нет людей? ХIII Зачем крутится ветр в овраге, Подъемлет лист и пыль несет, Когда корабль в недвижной влаге Его дыханья жадно ждет? Зачем от гор и мимо башен Летит орел, тяжел и страшен, На черный пень? Спроси его. Зачем арапа своего Младая любит Дездемона, Как месяц любит ночи мглу? Затем, что ветру и орлу И сердцу девы нет закона. Гордись: таков и ты, поэт, И для тебя условий нет. XIV Исполнен мыслями златыми, Не понимаемый никем, Перед распутьями земными Проходишь ты, уныл и нем. С толпой не делишь ты ни гнева, Ни нужд, ни хохота, ни рева, Ни удивленья, ни труда. Глупец кричит: куда? куда? Дорога здесь. Но ты не слышишь, Идешь, куда тебя влекут Мечтанья тайные; твой труд Тебе награда; им ты дышишь, А плод его бросаешь ты Толпе, рабыне суеты. XV Скажите: экой вздор, иль bravo, Иль не скажите ничего - Я в том стою - имел я право Избрать соседа моего В герои повести смиренной, Хоть человек он не военный, Не второклассный Дон-Жуан, Не демон - даже не цыган, А просто гражданин столичный, Каких встречаем всюду тьму, Ни по лицу, ни по уму От нашей братьи не отличный, Довольно смирный и простой, А впрочем, малый деловой. 2) Известный любитель древностей. Прим. А.С.Пушкина.).

ЮДИФЬ

Когда владыка ассирийский Народы казнию казнил, И Олоферн весь край азийский Его деснице покорил, - Высок смиреньем терпеливым И крепок верой в бога сил, Перед сатрапом горделивым Израил выи не склонил; Во все пределы Иудеи Проникнул трепет. Иереи Одели вретищем алтарь; Народ завыл, объятый страхом, Главу покрыв золой и прахом, И внял ему всевышний царь. Притек сатрап к ущельям горным И зрит: их узкие врата Замком замкнуты непокорным; Стеной, как поясом узорным, Препоясалась высота. И, над тесниной торжествуя, Как муж на страже, в тишине Стоит, белеясь, Ветилуя В недостижимой вышине. Сатрап смутился изумленный - И гнев в нем душу помрачил... И свой совет разноплеменный Он - любопытный - вопросил: "Кто сей народ? и что их сила, И кто им вождь, и отчего Сердца их дерзость воспалила, И их надежда на кого?.." И встал тогда сынов Аммона Военачальник Ахиор И рек - и Олоферн со трона Склонил к нему и слух и взор.

ИЗ РАННИХ РЕДАКЦИИ

РУСЛАН И ЛЮДМИЛА

I Из первого издания поэмы После стиха "Когда не видим друга в нем" в первом издании далее следовало: Вы знаете, что наша дева Была одета в эту ночь, По обстоятельствам, точь-в-точь Как наша прабабушка Ева. Наряд невинный и простой! Наряд Амура и природы! Как жаль, что вышел он из моды! Пред изумленною княжной... После стиха "И дале продолжала путь": О люди, странные созданья! Меж тем как тяжкие страданья Тревожат, убивают вас, Обеда лишь наступит час - И вмиг вам жалобно доносит Пустой желудок о себе И им заняться тайно просит. Что скажем о такой судьбе? После стиха "Женитьбы наши безопасны...": Мужьям, девицам молодым Их замыслы не так ужасны. Неправ фернейский злой крикун! Все к лучшему: теперь колдун Иль магнетизмом лечит бедных И девушек худых и бледных, Пророчит, издает журнал, - Дела, достойные похвал! Но есть волшебники другие. Это место "Но правду возвещу ли я? - И. П." в первом издании читалось так: Дерзну ли истину вещать? Дерзну ли ясно описать Не монастырь уединенный, Не робких инокинь собор, Но... трепещу! в душе смущенный, Дивлюсь - и потупляю взор. Это место <начиная со стиха О страшный вид! Волшебник хилый - И. П.> в первом издании читалось так: О страшный вид! Волшебник хилый Ласкает сморщенной рукой Младые прелести Людмилы; К ее пленительным устам Прильнув увядшими устами, Он, вопреки своим годам, Уж мыслит хладными трудами Сорвать сей нежный, тайный цвет, Хранимый Лелем для другого; Уже... но бремя поздних лет Тягчит бесстыдника седого - Стоная, дряхлый чародей, В бессильной дерзости своей, Пред сонной девой упадает; В нем сердце ноет, плачет он, Но вдруг раздался рога звон... Начало пятой песни, первоначально четвертой: Как я люблю мою княжну, Мою прекрасную Людмилу, В печалях сердца тишину, Невинной страсти огнь и силу, Затеи, ветреность, покой, Улыбку сквозь немые слезы... И с этим юности златой Все нежны прелести, все розы!.. Бог весть, увижу ль наконец Моей Людмилы образец! К ней вечно сердцем улетаю... Но с нетерпеньем ожидаю Судьбой сужденной мне княжны (Подруги милой, не жены, Жены я вовсе не желаю). Но вы, Людмилы наших дней, Поверьте совести моей, Душой открытой вам желаю Такого точно жениха, Какого здесь изображаю По воле легкого стиха... После стиха: "Беда: восстали печенеги!": Злосчастный град! Увы! Рыдай, Твой светлый опустеет край, Ты станешь бранная пустыня!.. Где грозный пламенный Рогдай! И где Руслан, и где Добрыня! Кто князя-Солнце оживит! II
   Предисловие Пушкина ко второму изданию поэмы Автору было двадцать лет от роду, когда кончил он Руслана и Людмилу. Он начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея, и продолжал ее среди самой рассеянной жизни. Этим до некоторой степени можно извинить ее недостатки. При ее появлении в 1820 году тогдашние журналы наполнились критиками более или менее снисходительными {Одна из них подала повод к эпиграмме, приписываемой К*** {4}:}. Самая пространная писана г. В. {2} и помещена в "Сыне отечества". Вслед за нею появились вопросы неизвестного {3}. Приведем из них некоторые. "Начнем с первой песни. Commencons par le commencement {4}. Зачем Финн дожидался Руслана? Зачем он рассказывает свою историю, и как может Руслан в таком несчастном положении с жадностию внимать рассказы (или по-русски рассказам) старца? Зачем Руслан присвистывает, отправляясь в путь? Показывает ли это огорченного человека? Зачем Фарлаф с своею трусостию поехал искать Людмилы? Иные скажут: затем, чтобы упасть в грязный ров: et puis on en rit et cela fait toujours plaisir {5}. Справедливо ли сравнение, стр. 46, которое вы так хвалите? {6} Случалось ли вам это видеть? Зачем маленький карла с большою бородою (что, между прочим, совсем не забавно) приходил к Людмиле? Как Людмиле пришла в голову странная мысль схватить с колдуна шапку (впрочем, в испуге чего не наделаешь?) и как колдун позволил ей это сделать? Каким образом Руслан бросил Рогдая как ребенка в воду, когда Они схватились на конях; . . . . . . . . . . . . Их члены злобой сведены; Объяты, молча, костенеют, и проч.? Не знаю, как Орловский {7} нарисовал бы это. Зачем Руслан говорит, увидевши поле битвы (которое совершенный hors d'oeuvre {8}, зачем говорит он: О поле, поле! кто тебя Усеял мертвыми костями? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Зачем же, поле, смолкло ты И поросло травой забвенья?.. Времен от вечной темноты, Быть может, нет и мне спасенья! и проч.? Так ли говорили русские богатыри? И похож ли Руслан, говорящий о траве забвенья и вечной темноте времени, на Руслана, который чрез минуту после восклицает с важностью сердитой: Молчи, пустая голова! . . . . . . . . . . . . . . . Хоть лоб широк, да мозгу мало! Я еду, еду, не свищу, А как наеду, не спущу! . . . . Знай наших! и проч.? Зачем Черномор, доставши чудесный меч, положил его на поле, под головою брата? Не лучше ли бы было взять его домой? Зачем будить двенадцать спящих дев и поселять их в какую-то степь, куда, не знаю как, заехал Ратмир? Долго ли он пробыл там? Куда поехал? Зачем сделался рыбаком? Кто такая его новая подруга? Вероятно ли, что Руслан, победив Черномора и пришед в отчаяние, не находя Людмилы, махал до тех пор мечом, что сшиб шапку с лежащей на земле супруги? Зачем карла не вылез из котомки убитого Руслана? Что предвещает сон Руслана? Зачем это множество точек после стихов: Шатры белеют на холмах? Зачем, разбирая Руслана и Людмилу, говорить об Илиаде и Энеиде? Что есть общего между ними? Как писать (и, кажется, сериозно), что речи Владимира, Руслана, Финна и проч. нейдут в сравнение с Омеровыми? Вот вещи, которых я не понимаю и которых многие другие также не понимают. Если вы нам объясните их, то мы скажем: cujusvis hominis est errare: nullius, nisi insipientis, in errore perseverare (Philippic, XII, 2)9)". Tes pourquoi, dit le dieu, ne finiront jamais {10}. Конечно, многие обвинения сего допроса основательны, особенно последний. Некто взял на себя труд отвечать на оные {11}. Его антикритика остроумна и забавна. Впрочем, нашлись рецензенты совсем иного разбора. Например, в "Вестнике Европы", э 11, 1820, мы находим следующую благонамеренную статью {12}. "Теперь прошу обратить ваше внимание на новый ужасный предмет, который, как у Камоэнса Мыс бурь, выходит из недр морских и показывается посреди океана российской словесности. Пожалуйте напечатайте мое письмо: быть может, люди, которые грозят нашему терпению новым бедствием, опомнятся, рассмеются - и оставят намерение сделаться изобретателями нового рода русских сочинений. Дело вот в чем: вам известно, что мы от предков получили небольшое бедное наследство литературы, т. е. сказки и песни народные. Что о них сказать? Если мы бережем старинные монеты, даже самые безобразные, то не должны ли тщательно хранить и остатки словесности наших предков? Без всякого сомнения. Мы любим воспоминать все, относящееся к нашему младенчеству, к тому счастливому времени детства, когда какая-нибудь песня или сказка служила нам невинною забавой и составляла все богатство познаний. Видите сами, что я не прочь от собирания и изыскания русских сказок и песен; но когда узнал я, что наши словесники приняли старинные песни совсем с другой стороны, громко закричали о величии, плавности, силе, красотах, богатстве наших старинных песен, начали переводить их на немецкий язык и, наконец, так влюбились в сказки и песни, что в стихотворениях XIX века заблистали Ерусланы и Бовы на новый манер; то я вам слуга покорный. Чего доброго ждать от повторения более жалких, нежели смешных лепетаний?.. Чего ждать, когда наши поэты начинают пародировать Киршу Данилова? Возможно ли просвещенному или хоть немного сведущему человеку терпеть, когда ему предлагают новую поэму, писанную в подражание Еруслану Лазаревичу? Извольте же заглянуть в 15 и 16 э "Сына Отечества". Там неизвестный пиит на образчик выставляет нам отрывок из поэмы своей Людмила и Руслан (не Еруслан ли?). Не знаю, что будет содержать целая поэма; но образчик хоть кого выведет из терпения. Пиит оживляет мужичка сам с ноготь, а борода с локоть, придает ему еще бесконечные усы ("С. От.", стр. 121), показывает нам ведьму, шапочку-невидимку и проч. Но вот что всего драгоценнее: Руслан наезжает в поле на побитую рать, видит богатырскую голову, под которою лежит меч-кладенец; голова с ним разглагольствует, сражается... Живо помню, как все это, бывало, я слушал от няньки моей; теперь на старости сподобился вновь то же самое услышать от поэтов нынешнего времени!.. Для большей точности, или чтобы лучше выразить всю прелесть старинного нашего песнословия, поэт и в выражениях уподобился Ерусланову рассказчику, например: ... Шутите вы со мною - Всех удавлю вас бородою! Каково?.. ...Объехал голову кругом И стал пред носом молчаливо. Щекотит ноздри копием... Картина, достойная Кирши Данилова! Далее: чихнула голова, за нею и эхо чихает... Вот что говорит рыцарь: Я еду, еду, не свищу; А как наеду, не спущу... Потом витязь ударяет в щеку тяжкой рукавицей... Но увольте меня от подробного описания и позвольте спросить: если бы в Московское Благородное Собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях, и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником любоваться? Бога ради, позвольте мне старику сказать публике, посредством вашего журнала, чтобы она каждый раз жмурила глаза при появлении подобных странностей. Зачем допускать, чтобы плоские шутки старины снова появлялись между нами! Шутка грубая, не одобряемая вкусом просвещенным, отвратительна, а нимало не смешна и не забавна. Dixi" {13}. Долг искренности требует также упомянуть и о мнении одного из увенчанных, первоклассных отечественных писателей {14}, который, прочитав Руслана и Людмилу, сказал: я тут не вижу ни мыслей, ни чувства; вижу только чувственность. Другой (а может быть и тот же) {15} увенчанный, первоклассный отечественный писатель приветствовал сей первый опыт молодого поэта следующим стихом: Мать дочери велит на эту сказку плюнуть. 12 февраля, 1828. Напрасно говорят, что критика легка: Я критику читал Руслана и Людмилы: Хоть у меня довольно силы, Но для меня она ужасно как тяжка.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

I Первая редакция начала поэмы
  КАВКАЗ
  Поэма

    1820

Gib meine Jugend mir zuruck. Goethe. Faust C'est donc fini, comme une histoire Qu'une grand'mere en ses vieux ans Vient de chercher dans sa memoire Pour la conter a ses enfants {1}. I Один, в глуши Кавказских гор, Покрытый буркой боевою, Черкес над шумною рекою В кустах таился. Жадный взор Он устремлял на путь далекой, Булатной шашкою сверкал И грозно в тишине глубокой Своей добычи ожидал. Товарищ верный, терпеливый, Питомец горных табунов, Стоял недвижно конь ретивый В тени древес, у берегов. II Прохлада веет над водами, Оделся тенью небосклон... И вдруг пустыни мертвый сон Прервался... пыль взвилась клубами, Гремят колеса! Конь кипит, Черкес верхом, черкес летит... III Зачем, о юноша несчастный, Зачем на гибель ты спешишь? Порывом смелости напрасной Главы своей не защитишь!- Его настигнул враг летучий. Несчастный пал на чуждый брег. И слабого питомца нег К горам повлек аркан могучий. Помчался конь меж диких гор На крыльях огненной отваги... Все путь ему: болото, бор, Кусты, утесы и овраги... Кровавый след за ним бежит, И гул пустынный раздается. Седой поток пред ним шумит, Он в глубь кипящую несется... IV На темной синеве небес Луна вечерняя блеснула. Вот хаты ближнего аула Во тьме белеют меж древес. С полей под желтыми скалами Влекутся с праздными сохами Четы медлительных волов, И глухо вторится горами Веселый топот табунов. В косматых бурках, с чубуками Черкесы дружными толпами В дыму сидели вкруг огней. II Из черновой рукописи поэмы После стиха "Его закованные ноги...": Пред ним затмилася природа. Прости, надежда и свобода, Он раб...
  Усталою главой К земле чужой припал он снова, Как будто в ней от скорби злой Искал приюта гробового. Не льются слезы из очей, В устах сомкнутых нет роптанья, В душе, рожденной для страстей, Стеснил он горькое страданье, И в мыслях он твердит одно: "Погиб! мне рабство суждено". Родился он среди снегов, Но в нем пылал сокрытый пламень, В минуты счастья друг пиров, Во дни гоненья хладный камень. После стиха: "И упоительным мечтам!": Но поздно, поздно!.. неба ярость Меня преследует, разит, Души безвременная старость Во цвете лет меня мертвит. Вот скорбный след любви напрасной, Душевной бури след ужасный. Во цвете невозвратных дней Минутной бурною порою Утраченной весны моей Плененный жизнию младою, Не зная света, ни людей, Я верил счастью: в упоенье Летели дни мои толпой И сердце, полное мечтой, Дремало в милом заблужденье. Я наслаждался; блеск и шум Пленяли мой беспечный ум, Веселье чувство увлекало, Но сердце втайне тосковало И, чуждое младых пиров, К иному счастью призывало. Услышал я неверный зов, Я полюбил - и сны младые Слетели с изумленных вежд, С те

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 318 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа