Главная » Книги

Мильтон Джон - Возвращенный рай, Страница 2

Мильтон Джон - Возвращенный рай


1 2 3

аю с таким же отвращением, как золото. Корона, блистательная с виду, есть ни что иное, как терновый венец; много опасностей, беспокойства, забот и бессонных ночей приносит царская диадема тому, кто на своих плечах несет тягость каждого человека, ибо в том и состоит обязанность царя, его честь, добродетель, достоинство и высшая слава, чтобы нести все бремя правления ради общественного блага. Но кто царствует над самим собою, управляет своими страстями, желаниями, боязнями, - тот истинный царь; достигнуть этого может всякий мудрый и добродетельный муж; если же не достигает, тщетно будет его стремление управлять народами или своевольною толпой, когда внутри его самого царит безналичие или поработившие его страсти. Но вести народы к истине путем мудрого учения, от заблуждений приводить их к свету знания, а от знания к истинному почитанию Бога, - выше всякого царского достоинства; такие герои - победители душ; они управляют внутренним человеком, то есть благороднейшею его частию; цари же земные царствуют только над телом, и кроме того, часто прибегают к насилию, а для души возвышенной может ли быть приятно такое царство? Наконец, дарить царство - выше, благороднее, чем царствовать, и слагать с себя царский венец великодушнее, чем принимать его самому. Итак, богатство бесполезно, и само по себе, и как средство, каким ты его представляешь для достижения царского скипетра, которым часто лучше было бы не владеть."
  
  
  

ПЕСНЬ 3-я

Содержание

  
   Сатана хитрой, льстивой речью старается пробудить в Иисусе жажду славы, приводя примеры великих побед и подвигов, совершенных разными героями в юную пору жизни. Господь отвечает на это, указывая на тщету мирской славы и на предосудительные средства, какими обыкновенно достигается она; в противоположность этой ложной славе, Он приводит истинную славу, заключающуюся в терпеливой вере и добродетельной мудрости, высокий пример чего являет Иов. Сатана оправдывает любовь к славе, приведя в пример Самого Бога, Который требует ее от всех Своих созданий. Иисус доказывает ложность этого довода. Затем Сатана напоминает Христу Его права на престол Давидов и говорит, что, так как царство иудейское является в настоящее время провинцией Рима, то для того, чтобы завладеть им, потребуется много усилий с Его стороны, убеждает не терять времени и скорее приступить к царствованию. Иисус отвечает, что для этого определено свое время, как и для всего другого; потом, припомнив Сатане его прошлые страдания, вопрошает, почему заботится он о славе Того, Чье возвышение предназначено служить его падению. Сатана возражает, что собственное его отчаянное положение, исключающее всякую надежду, вместе с тем, исключает и всякий страх, и так как его кара остается все та же, то ему нет расчета препятствовать царству Того, Чье видимое благоволение, он надеется, может доставить ему ходатайство в его пользу. Сатана продолжает искушение; предполагая, что кажущееся равнодушие Иисуса к величию происходит от Его незнания мира и мирской славы, возводит Его на вершину высокой горы и показывает оттуда главные царства Азии; он обращает особенное внимание Иисуса на военные приготовления парфян для отражения скифов, и говорит, что нарочно показывает это, чтобы Он видел, как необходимо военное искусство для удержания в своей власти царств, а равно и для покорения их вначале; убеждает в невозможности для Иудеи держаться против двух столь могущественных соседей, как римляне и парфяне, и в том, как необходимо заключить союз с тем или другим из них, советуя обеспечить за собою дружбу парфян; он развивает мысль, что при таком союзе могущество Его будет защищено от всех попыток против Него со стороны Рима или Цезаря, что это даст Ему возможность далеко распространить Свою славу и, что всего важнее, сделать престол Иудеи истинным престолом Давидовым, - избавить и восстановить десять племен израильских, все еще находящихся в рабстве. Иисус, кратко упомянув о тщетности военных усилий и слабости земных орудий, говорит, что когда настанет время вступить Ему на предназначенный Ему престол, Он не станет медлить; потом делает замечание о необыкновенном его рвении к освобождению израильтян, которым он всегда был врагом, и объясняет, что их рабство есть следствие их идолопоклонства, но прибавляет, что в будущем Господу, быть может, угодно будет призвать их к Себе и возвратить им свободу и родную землю.
  
   Так говорил Сын Божий, и Сатана стоял некоторое время безмолвный, смущенный, не зная, что сказать, что ответить. Он был разбит и чувствовал слабость своих доводов, ложность своих убеждений; наконец, собрав всю свою змеиную хитрость, снова подступает к Иисусу с такою сладостною речью:
   "Я вижу, Ты знаешь все, что нужно, можешь дать на все лучший ответ, можешь творить, что захочешь; Твои деяния согласны с Твоими словами, Твои слова служат выражениям Твоей великой души; а душа Твоя есть совершеннейший образ блага, мудрости, истины. Если бы цари и народы вопрошали Тебя в делах своих, Твои советы были бы подобны Уриму и Туммиму214, этим пророческим камням в нагруднике Аарона, и безошибочны, подобно изречениям древних провидцев. Или, если бы Ты был призван к делам, которые облекли бы Тебя в доспехи брани, Твое искусство покорило бы весь мир, ничто не устояло бы перед Твоею доблестью, будь у Тебя самое малое войско. Зачем же скрываешь Ты эти божественные дарования, живешь уединенно, и еще дальше скрылся в дикой пустыне? Зачем лишаешь мир Твоих чудесных деяний, лишаешь Самого Себя почестей и славы, - славы, этой единственной награды, которая возбуждает к высоким стремлениям, этого пламени, которое охватывает самые возвышенные умы, чистейшие души, презирающие все другие удовольствия, считающие тленом все сокровища, все богатства, все достоинства и величайшие почести. Ты достиг зрелых лет, достиг давно; сын Филиппа Македонского215 был моложе, когда завоевал Азию и владел престолом Кира; молодой Сципион216 раньше сломил гордость Карфагена, и Помпеи217 в молодости победил Понтийского царя и въезжал в Рим с триумфом. Впрочем, зрелые годы, а с ними зрелое суждение, не умаляют жажды славы, скорее усиливают ее. Великий Юлий, которому теперь удивляется мир, чем становился старше, тем больше жаждал славы; он плакал о годах, прошедших для него бесславно; но для Тебя еще не прошло время."
   Спаситель спокойно отвечал: "Не убедишь ты Меня искать богатства ради владычества, ни владычества ради славы; тщетны все твои доводы. Что такое слава, как не мимолетная искра, народные рукоплескания, хвалы? И что такое народ - беспорядочное стадо, пестрый сброд, превозносящий иногда самые обыкновенные вещи, едва ли, если хорошо подумать, достойные хвалы? Он хвалит, не зная кого, восхищается, не зная чем; все повторяют то, что говорит один. Какая отрада быть восхваляемым подобными ценителями, служить предметом для болтовни их языков? Скорее, порицание их могло бы служить не малой хвалою, завиднее участь того, кто не устрашится этого. Разумных и мудрых между ними не много, а немногие едва ли могут составить славу. В одном истинная честь и слава: когда Господь, взирая на землю, с благоволением заметит праведного человека и превознесет его по всем Небесам, между всеми Своими Ангелами, которые с непритворным ликованием будут повторять Его хвалы. Так было с Иовом, когда для прославления его имени на Земле и на Небе, Господь спросил тебя, - ты должен хорошо это помнить к своему посрамлению, - "Видел ли ты раба Моего Иова?" Он славен был на Небе и мало известен на земле, где слава есть слава ложная, расточаемая вещам ничтожным, людям ее недостойным. Заблуждается тот, кто считает славой покорять народы оружием, опустошать обширные страны, выигрывать большие сражения на бранном поле, приступом брать города. Что делают эти прославленные мужи?.. Разбойничают, грабят, жгут, режут, порабощают мирные народы, ближние или отдаленные, делают их узниками, которые, однако, более достойны свободы, чем эти победители, ничего не оставляющие позади себя, кроме опустошения, истребляющие везде, где пройдут, все цветущие плоды мира. Потом они не знают предела гордости, требуют, чтобы их величали богами, великими благодетелями, избавителями человечества, чтобы в их честь сооружали храмы, и жрецы приносили бы им жертвы. Один величает себя сыном Зевса, другой - Марса, пока не придет их победительница - Смерть, и едва узнает в них людей, так обезображивают их гнусные пороки, и жестокая, постыдная смерть - вот достойная их награда.
   Но если бы слава и была благом, ее можно достигнуть иными средствами; не честолюбием, войной, насилием, но мирными подвигами, высокой мудростью, терпением и чрезвычайным воздержанием. Опять привожу в пример того, кого твои гонения, переносимые с небесным терпением, прославили по всей земле. Кто без благоговения вспоминает о терпении Иова? Сократ (поистине второй после Иова), пострадавший за свое учение, лишившийся жизни за истину, не равняется ли теперь в славе с горделивейшими завоевателями? Но горе ему, если побуждением его великих деяний и страданий было желание прославиться в мире! Если молодой Сципион избавил свою разоренную страну от ярости Карфагена лишь из жажды славы, подвиг или, по крайней мере, человек лишается похвал, и награда его, хотя бы она заключалась в одних словах, для него пропадает. Буду ли Я искать славы, какую ищут честолюбивцы, часто незаслуженно? Я ищу ее не для Себя, а для пославшего Меня, и тем свидетельствую, откуда Я пришел."
   Искуситель отвечал на это с скрытым гневом: "Не думай так дурно о славе; Ты в этом далек от Твоего Великого Отца: Он ищет славы; для Своей славы Он создал мир и правит и повелевает всем; не будучи доволен прославлением всех Своих Ангелов на Небе, Он требует Себе хвалы от людей, от всех людей, дурных и хороших, разумных и неразумных, без различия, без исключения. Он предпочитает хвалы всем жертвоприношениям, всем священным дарам; Он требует Себе хвалы от всех народов, от евреев и греков, от варваров, не исключая никого: Он требует, чтобы мы, отъявленные Его враги, славили Его.
   На это Спаситель возражает с жаром: "И требует справедливо; разве не Его словом создано все, хотя не слава была первоначальною Его целью: Он хотел явить Свою благость, щедро сообщить частицу Своей благодати всему живущему. Чего же мог Он требовать, как не хвалы и благословений, свидетельств благодарности, малейшего, легчайшего, естественнейшего воздаяния от тех, которые не могли возблагодарить Его ничем иным. Значит, за все Его блага они воздали бы пренебрежением, поруганием, оскорблением? Тяжелая награда, дурная оплата за такое множество даров, такое множество благодеяний! И зачем искать славы человеку, у которого ничего нет своего, который ничего не достоин, кроме хулы, стыда, поношения, который за все дарованные блага отступил от Бога, неблагодарный и вероломный, и лишил себя этим истинных благ, а между тем осмелился еще святотатственно присвоить себе то, что по праву принадлежит Одному Богу. Но Господь так благ, так многомилостив, что Сам прославляет тех, кто воздает хвалы Ему, не помышляя о Своей собственной славе."
   Так говорил Сын Божий; опять Сатана не знал, что ответить; он был подавлен сознанием своей собственной вины и падения; его самого погубила ненасытная жажда славы. Однако он скоро измыслил новое ухищрение: "О славе, - сказал он, - думай как хочешь; стоит ее искать или нет, оставим это; но Ты рожден для царства, и писано, что Ты воссядешь на престоле отца Твоего, Давида, отца со стороны матери; но теперь Твое право в руках могучего властелина, который не откажется легко от того, что приобретено оружием: теперь Иудея и вся Обетованная Земля под игом римлян обращена в область и повинуется Тиверию. Это владычество не всегда умеренно и кротко: часто победители оскверняли храм Господень, попирали закон, издевались над святыней и творили мерзости, как нечестивый Антиох218. Неужели Ты думаешь возвратить Свои права, оставаясь в неизвестности и уединении? Не так поступал Маккавей: правда, он удалился в пустыню, но с вооруженною силой; он так часто побеждал могущественного царя, что сильной своей рукой приобрел своим сынам, хотя они были священнического рода, похищенный венец и престол Давида, не довольствуясь, как некогда, Медином219 и его окрестностями. Если Тебя не прельщает царский венец, то пусть подвигнут Тебя рвение и долг; а рвение и долг не медлят, но зорко ловят случай или, скорее, сами создают его. Рвением к дому Твоего Отца, исполнением долга, когда Ты освободишь Твою страну из под языческого ига, вот чем Ты всего лучше совершишь, всего лучше оправдаешь предсказания древних пророков, певших о Твоем бесконечном царстве; чем скорее оно начнется, тем будет счастливее. Царствуй же; что можешь Ты пока сделать лучшего?" Спаситель так отвечает на это: "Все совершается в свое время, и истинно сказано, для всего назначено свое время: если в пророческих книгах написано, что царству Моему не будет конца, то Всевышний Отец в Своих предначертаниях назначил время, когда оно должно начаться; в Его руках все времена и годы. Быть может, Он предназначил, чтобы Я был сперва испытан в смиренном состоянии, претерпел гонения, обиды, презрение, спокойно, с непоколебимой верою, дабы Он видел, что Я могу перенести, как умею повиноваться. Тот, кто умеет страдать, будет уметь действовать; тот лучший повелитель, кто прежде сам научился повиноваться; справедливое испытание, прежде чем Я заслужу Мое возвышение без перемены, без конца. Но какое тебе дело до того, когда начнется Мое бесконечное царство, почему заботит тебя это, к чему ведут твои пытливые допросы? Разве не ведомо тебе, что Мое возвышение будет твоим падением, Мое возвеличение - твоею гибелью?
   Искуситель, вострепетав внутренно, отвечает: "Пусть будет, что будет; для меня нет надежды на милосердие; разве мне может быть хуже? Где не остается надежды, там нет места и страху: если же есть для меня худшая доля, то ожидание этого большого злополучия терзает меня более, чем сама действительность. Я хотел бы самого худшего; худшее - это мое прибежище, мой последний покой, моя желанная цель, мое последнее благо. Мое заблуждение было моим заблуждением, мое преступление - моим преступлением: они осуждены сами в себе, кара моя не изменится, будешь Ты царствовать или нет. Но я прибегнул бы к подножию Твоего трона, питая надежду, что Твое царство, как обещают Твой кроткий лик и ясный взор, не усугубит моих зол: Ты встанешь между мною и гневом Твоего Отца (гневом, которого я страшусь более, чем всех огней Ада), и будешь моею оградою, подобно стене или летнему облаку, дающим от себя тень в часы зноя. Если я так стремлюсь к худшему, что меня может постигнуть, отчего Ты так замедляешь Свои стопы к тому, что должно составить Твое благополучие и осчастливить вселенную, над которой Ты более всех достоин быть царем?
   Быть может, Ты медлишь, удержанный глубоким размышлением о столь отважном, великом предприятии! Не удивительно; хотя Ты соединяешь в Себе все совершенства, доступные человеку, все, что может обнять его дух, но возьми во внимание, что доселе жизнь Твоя была замкнута, Ты почти не покидал дома, едва видел города Галилеи и лишь однажды в год являлся в Иерусалим, и то на немногие дни; велики ли Твои наблюдения? Ты не видел света, не имеешь понятия о его славе, о царствах, о монархах, о блеске их дворов, - это лучшая школа опыта, где скоро научаются всему, что вдохновляет на величайшие дела. Мудрейший человек без опыта всегда будет робок, неискусен; скромность нового избранника (подобного тому, кто, отыскивая ослов, нашел царство220) будет делать его нерешительным, лишит смелости и отваги. Но я сведу Тебя туда, где Ты скоро пройдешь всю эту науку и увидишь Своими глазами царства мира с их великолепием и блеском. Будучи Сам искусен в науке царствовать и в тайнах правления, из этого зрелища Ты познаешь, как лучше всего бороться с препятствиями."
   С этими словами (такая дана была ему власть) он вознес Сына Божия на высокую гору221. То была гора, вокруг зеленой подошвы которой далеко расстилалась, веселя взор, обширная долина. По краям ее протекали две реки, одна - извилинами, другая - прямо, оставляя между собою прелестную долину с сетью малых потоков и, соединяясь потом, несли свою общую дань морю. Земля была богата хлебом, вином и елеем; на пастбищах паслись стада рогатого скота, холмы были усеяны овцами. Взорам представлялись великолепные города с высочайшими башнями; то были по виду столицы могучих монархов. Так обширен был вид, что местами виднелись пространства дикой пустыни, сухой, безводной. На вершину этой горы Дух злобы вознес Спасителя и снова повел коварные речи:
   "С какой быстротою принеслись мы сюда! Ни горы, ни долы, ни леса, ни поля, ни воды, ни храмы, ни башни не были нам преградою. Смотри, вот Ассирия и древние границы этой державы, Араке222 и Каспийское море, на восток - Инд, на запад - Евфрат, на юг - Персидский залив и неприступная Аравийская пустыня; вот Ниневия223, создание древнего Нина, столица этой первой золотой монархии, столица Салманасара224, успех которого и поныне оплакивает пленный Израиль; вот Вавилон, удивление всех народов, столь же древний, но перестроенный тем, который дважды порабощал Иудею, так же как и дом отца Твоего, Давида, и разорил Иерусалим, пока Кир не освободил Иудею225. Вот здесь Ты видишь Персеполь226, его столицу, а тут Бактру227; там видны роскошные здания Экбатаны и стовратый Гекатомпиль; здесь лежит Суза228 на Хоаспе, янтарной реке, из которой пили только цари. Вот, ставшая известной позднее, построенная иммафианами или парфянами, великая Селевкия и Низибис; обрати взор сюда, и Ты ясно увидишь Артаксату, Тередон, Ктесифон229; все эти города находятся ныне во власти парфян, которые несколько веков тому назад, под предводительством великого Арзасеса, первого основателя этой империи, завоевали их у преданных роскоши царей Антиохии. И как раз вовремя Ты пришел, чтобы видеть его великое могущество: вот, смотри, парфянский царь собрал в Ктесифоне все свои силы против скифов, дикими набегами опустошивших Согдиану230; вот он спешит ей на помощь; взгляни, хотя и далеко то отсюда, взгляни на его рати; в каких воинственных доспехах выступают они в поход; сталью окованы их луки и стрелы, одинаково страшные врагам, бегут они или преследуют сами. Все на конях, ибо превосходны в конных сражениях. Посмотри, как прекрасен их строй, то ромбом, то треугольником, то полумесяцем, то крылом."
   Христос взглянул и увидел, что из городских ворот высыпали несметные рати, в легком вооружении, в кольчугах. Они дышали воинственной гордостью; их кони также были покрыты бронями; быстроногие и сильные, они гордо несли своих всадников, цвет и отбор многих областей от одного конца царства до другого: от Арахосии, от восточного Кандаора и Маргианы231 до Гирканских утесов Кавказа и мрачных долин Иберии232; от Антропатии и близких равнин Адиабены, от Мидии и южных пределов Сузианы до Бальсарской гавани. Он увидел, как они выстроились боевым строем, как проворно они двигались и на лету осыпали градом стрел преследовавшего их врага, побеждая его в самом бегстве. Бранное поле, все покрытое железом, отдавало тусклым мерцанием. Не было недостатка ни в пеших воинах, - их были целые тучи, - ни в закованных в сталь латниках для битвы на месте, по обоим флангам, ни в колесницах. Тьмы трудолюбивых пионеров, вооруженных лопатами и секирами, сравнивали пригорки, рубили леса, заваливали долины, или там, где были гладкие поля, воздвигали горы, или, словно ярмо, налагали мосты на гордые реки; по ним шли воды, верблюды, обозы, нагруженные воинскими принадлежностями. Не столько было собрано войска, не столь обширен был стан, когда Агрикан со всеми своими скверными силами, как описывают романы, осаждал Албракку233; местопребывание Галлафрона, чтобы приобрести его дочь, прекраснейшую из дев, Анжелику, которой домогались как храбрейшие языческие витязи, так и рыцари Карла Великого. Так многочисленно было богатырское войско. При этом зрелище Враг стал смелее и снова так заговорил с нашим Спасителем: "Дабы Ты видел, что я не ищу вовлечь в заблуждение Твою добродетель, но, напротив, всеми мерами стараюсь на твердых основаниях обеспечить Тебе успех, слушай и вникай: для какой цели привел я Тебя сюда и показал Тебе это прекрасное зрелище. Хотя царство Твое предсказано устами пророков и Ангелов, но Ты никогда не получишь его, если не приложишь к тому старания, подобно отцу Твоему Давиду; предсказание, относительно всех вещей и всех людей, предполагает средства; если не изысканы средства к его исполнению, оно берет назад свое слово. Но, скажи, если бы даже Ты завладел Давидовым троном с свободного согласия всех, как самарян, так и евреев, мог ли бы Ты надеяться царствовать спокойно и безопасно, в тисках между такими врагами, как римляне и парфяне? Итак, с одним из них Ты должен вступить в тесный союз, и, по моему совету, скорее всего с парфянами, как с ближайшим соседом, показавшим в последнее время, как его вторжения могут беспокоить Твою страну: они увели в плен царей, Антигона и престарелого Гиркана, невзирая на римлям. Я берусь предоставить парфян в Твое распоряжение, посредством союза или покорения, выбирай, что Тебе угодно. С их содействия,
   - без него и не мысли об этом, - Ты приобретешь то, что действительно вознесет Тебя на царский престол Давидов, как его истинного наследника; Ты будешь избавителем Твоих братии, тех десяти колен, потомки которых и доныне томятся в рабстве на их земле, в Габоре, или рассеянные между мидянами. Десять сынов Иакова, двое сынов Иосифовых, давно потерянные для Израиля, служат рабами, как в старину их отцы служили в земле египетской. Приняв мое предложение, Ты освободишь их. Если Ты избавишь их от рабства и возвратишь им их наследие, тогда только, не ранее, воссядешь Ты в полной славе на престоле Давида и будешь царствовать от Египта до Евфрата и далее, и не будут Тебе страшны ни Рим, ни Кесарь."
   На это наш Спаситель невозмутимо отвечал: "Много тщеславной пышности земного величия, много бранных орудий, боевых снарядов, долго приготовляемых и скоро обращаемых в ничто, представил ты Моим очам; Мой слух ты хотел пленить политикой, глубокими соображениями насчет врагов, друзей, сражений и союзов, - того, что имеет значение для мира, для Меня - никакого. Я должен употреблять эти средства, говоришь ты, иначе пророчество не исполнится, и Я буду лишен престола. Я говорил тебе, время Мое еще не пришло (и чем дальше это время, тем для тебя лучше!); но когда оно придет, не думай, что найдешь Меня слабым, что Я буду бездействовать. Я не буду иметь нужды в твоих советах или в тех обременительных военных снарядах, которые ты Мне показывал здесь, - доказательство, скорее, человеческой слабости, чем силы. Я должен освободить те Десять Колен, моих братьев, как ты зовешь их, если хочу царствовать, как истинный наследник Давидов, и распространить владычество его скипетра на всех сынов Израиля? Но откуда у тебя это рвение к дому Израилеву или к Давиду и его престолу? Где же было оно, когда ты, его искуситель, внушил ему тщеславное предприятие исчислить народ израильский, что стоило жизни семидесяти тысячам израильтян в течение трехдневной язвы?234 Такова была тогда твоя ревность к Израилю, такова она и теперь ко Мне! Что до тех пленных колен, они сами наложили на себя оковы: они отпали от Бога и поклонились тельцам, египетским божествам, Ваалу и Астароту и всем идолам окрестных язычников. Другие их преступления были еще хуже, чем идолопоклонство. Они не смирились, не взывали с раскаянием к Богу своих отцов, но умерли нераскаянные, оставив подобное им самим потомство, которое поклоняется вместе Богу и идолам, и едва отличается от язычников, разве одним пустым обрезанием. Об их ли свободе радеть мне, чтобы они, избавившись от оков, не ведая ни раскаяния, ни смирения, закоснелые, жадно устремились к своему древнему наследию и, может быть, к своим богам в Вефиле и Дане? Нет, пусть служит своим врагам тот, кто служит и Богу, и идолам. Но, наконец, Господь, когда - известно Ему Единому, в воспоминание Авраама, чудным глаголом обратит их к раскаянию и правде; и когда они с радостью поспешат к своей отчизне, поток Ассирийский разверзнет на их пути свои воды, как некогда Чермное море и Иордан расступились перед их отцами, когда те шли в Обетованную Землю."
   Так говорил истинный Царь Израилев, Он дал Врагу ответ, уничтоживший все его козни. Такова участь лести, когда она борется с истиной.
  
  
  

ПЕСНЬ 4-я

Содержание

  
   Сатана, продолжая искушать нашего Господа, показывает Ему Рим во всей его пышности и великолепии, предполагая, что Он, вероятно, предпочтет эту державу царству Парфянскому, говорит, что Ему легко изгнать Тиверия, возвратить римлянам свободу и Самому сделаться владыкой не только Рима, но, через это, и всего мира. Господь в ответ выражает Свое презрение к величию и мирской власти, указывает на роскошь, тщеславие и разврат римлян; говорит, что они не заслуживали свободы, которую потеряли через свою испорченность, и коротко упоминает о величии Своего будущего царства. Сатана в отчаянии объявляет, что может даровать их при единственном условии - чтобы Спаситель пал ниц перед ним и поклонился ему. Иисус с негодованием отвергает это предложение, укоряя искусителя именем "Сатаны, навеки проклятого". Сатана, посрамленный, пробует оправдаться, затем предпринимает новое искушение: предлагает Иисусу умственные наслаждения мудрости и знания, показывает Ему знаменитый город древней учености, Афины, школы и разные другие места собраний ученых и их учеников; он сопровождает это зрелище напыщенной похвалой греческих артистов, поэтов, ораторов, философов, различных учений. Иисус отвечает, указывая на тщетность и несостоятельность его хваленой языческой философии, говоря, что предпочитает музыке, поэзии, красноречию и философии греков - творения вдохновленных еврейских писателей. Сатана, раздраженный неудачею всех своих попыток, укоряет Иисуса в безрассудстве за то, что Он отвергает его дары, и, в посмеяние над ожидаемым царством, предсказав Ему будущие Его страдания, отводит Его назад в пустыню и оставляет там. Наступает ночь: Сатана поднимает страшную бурю, потом пытается устрашить Иисуса ужасными сновидениями, чудовищными, угрожающими призраками; все это, однако, не производит никакого действия на Иисуса. Спокойное, ясное, великолепное утро сменяет ужасы ночи. Сатана опять является нашему Господу, напоминает о ночной буре, говорит, что она назначалась, собственно, для Него, и пользуется случаем еще раз оскорбить предсказанием страданий, какие Ему непременно предстоит перенести. Спаситель кротко возражает на это. Сатана, придя теперь в полное отчаяние, признается, что часто наблюдал за Иисусом от самого Его рождения, с намерением открыть - Мессия ли Он; и, после события на Иордане, уверившись, что, по всей вероятности, Он есть Мессия, стал еще тщательнее следить за Ним, в надежде чем-нибудь прельстить Его, что послужило бы достоверным доказательством, что Он не есть тот Божественный Искупитель, Которому назначено быть его "роковым врагом". Однако, он сознается, что до сих пор терпел полную неудачу: но он решается сделать еще одну попытку. Он переносит Спасителя в Иерусалимский храм, ставит Его на кончик шпиля и требует, чтобы Он доказал Свое Божество, стоя здесь или бросившись вниз. Иисус порицает искусителя и доказывает Свое Божество иначе. Сатана, в смирении и ужасе, падает вниз и возвращается к своим адским собратьям, чтобы передать им о неудаче своего предприятия. Между тем, Ангелы сопровождают Сына Божия в великолепную долину, приготовляют Ему трапезу из небесной пищи и празднуют Его победу, воспевая торжественный гимн.
  
   В смущении от своей неудачи, пораженный, стоял Искуситель и не знал, что ответить. Коварство его открыто, надежда столько раз обманывала его, и красноречие, так ухищрявшее его язык и обольстившее Еву, теперь оказалось так слабо, даже совсем бессильно. Но то была Ева, здесь же он был побежден, он, в самообольщении и поспешности не взвесивший предварительно ту силу, с которой хотел бороться. Так человек, считавший себя непобедимым в хитрости, и обманувшийся там, где всего менее ожидал этого, чтобы сохранить доверие к себе, назло продолжает искушать того, кто постоянно попирает его, и не прекращает своих преследований, хотя они служат лишь его посрамлению; так, еще к примеру, рой мух во время виноградной уборки кружится вокруг давила, откуда вытекает сладкий сок; его отгоняют, но он с жужжанием возвращается снова; так сильные волны ударяют о твердую скалу, и хотя разбиваются об нее, но беспрестанно возобновляют свой натиск, - тщетное усилие, производящее одну пену! Так Сатана, потерпев поражение за поражением, постыдно приведенный к молчанию, не отступал, и хотя отчаивался в успехе, продолжал свои тщетные преследования. Он перенес нашего Спасителя на западную сторону той высокой горы, откуда Он мог видеть другую равнину, длинную, но в ширину не пространную; ее орошало Южное море, а на севере, во всю ширину, цепь гор защищала плоды земные и людские жилища от дуновений холодного Септентриона; середина долины пересекалась отсюда рекою, по обоим берегам которой стояла Императорская столица с башнями и храмами, гордо возвышавшимися на семи небольших холмах; ее украшали дворцы, портики, театры, бани, водопроводы, статуи и трофеи и триумфальные арки, а там, над холмами, представлялись взору разбросанные сады и рощи - чудным ли оптическим искусством приближались эти предметы сквозь воздух или через стекло телескопа - достойно любопытства. Но вот Искуситель так прерывает молчание: "Город, который Ты видишь, есть великий и славный Рим, владыка мира, прославленный во всех концах вселенной, обогащенный добычами народов; там Ты видишь стройный Капитолий на Тарпейской скале, выше всех подымающий свою голову: это его неприступная крепость; а там, на горе Палатинской - Императорский дворец, высокое здание обширных размеров, творение прекраснейших зодчих; далеко видны его позолоченные башенки, террасы, блестящие шпили. С ним соединено много прекрасных зданий, более похожих на жилища богов. Ты можешь его рассмотреть и внутри и снаружи, так хорошо навел я воздушный мой телескоп; смотри на эти колонны и кровли, на резьбу из кедра, мрамора, слоновой кости, золота, творения рук знаменитых искусников. Отсюда обрати Твой взор к воротам; видишь, какой прилив и отлив народа: преторы, проконсулы спешат в свои провинции или возвращаются оттуда в государственных одеждах; легионы, когорты, все толпились в общей свалке. По Аппиевой дороге и по Эмилиевой едут из далеких стран посланники в различных одеяниях; иные приходят с далекого юга: из Сиены235, с Мерои236, Нильского острова и, далее с запада, из царства Бохуса, на берегах Мавританского моря; от азиатских царей, и между ними от парфян; из Индии и золотого Херсонеса; с самого дальнего Индийского острова, Тапробаны237, видишь ты черные лица, обвитые белыми шелковыми чалмами; из Галлии, из Кадикса, с Британского запада; из Германии и Скифии с севера; из Сарматских стран, лежащих за Дунаем и простирающихся до болот Тавриды. Все народы повинуются теперь Риму, великому римскому императору. Обширные владения этой величайшей из держав, ее могущество и богатство, утонченность нравов, искусств и военной науки, Ты справедливо можешь предпочесть Парфянскому царству; кроме этих двух монархий, остальные погружены в варварство; едва ли стоит показывать Тебе те отдельные царства, достояние маловажных царей. Показав Тебе первые два, я показал Тебе все царства мира и всю их славу.
   У императора238 нет сына; он уже стар и предан распутству; он удалился из Рима на Капрею, у берегов Кампаньи, остров небольшой, но хорошо укрепленный, - чтобы там втайне предаваться своим ужасным беспутствам, а все заботы царства предоставил своему недостойному любимцу, к которому, однако, не питает доверия, ненавидящий всех и всем ненавистный. Если бы Ты, одаренный всеми царственными добродетелями, явился и начал Свои благородные деяния, Тебе легко было бы низвергнуть с трона тирана и, заняв его место, освободить победоносный народ от рабского ига! А с моей помощью Ты мог бы того достигнуть; мне дана власть на это, и я по праву дарую ее Тебе. Итак, поставь Себе целью не менее, как владычество над всем миром: стремись к высочайшему, иначе не сидеть Тебе на престоле Давида, или не долго владеть им, что бы ни говорили пророки."
   На это Сын Божий спокойно ответил: "Это величие, эта пышная роскошь, хотя и считают ее великолепной, как и блеск оружия раньше, не пленяют Мой взор и еще менее душу, - присовокупь ты сюда их великолепные празднества, их роскошные пиры за столами из лимонного дерева, винами из Сетии, Калеса, Фалерны, Хиоса и Крита239, и то, как они упивались из золотых и хрустальных чаш, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, - о которых ты говоришь Мне, терпящему здесь голод и жажду.
   Ты показывал послов от народов дальних и близких: в чем тут честь, кроме скучной траты времени сидеть и слушать столько пустых приветов, лжи и лести иноплеменников? Потом разглагольствовал об императоре, как славно и легко его покорить; Я, говоришь ты, изгоню звероподобное чудовище, а что, если вместе с тем низвергну Я и Дьявола, который сделал его таким! Пусть казнит тирана его мучитель - совесть. Я послан не для него и не для освобождения этого народа, некогда победоносного, ныне павшего, низкого, заслужившего свое рабство; некогда правдивый, отличавшийся умеренностью, человеколюбием, воздержанностью, он был победителем, но дурно управлял народами, попавшими под его иго, расхищал их области, истощал их грабежом. Надменное тщеславие торжества сначала внушило римлянам честолюбие; потом он сделал их жестокими, кровожадными: они забавлялись боями зверей и бросали людей на растерзание зверям; богатство породило в них серебролюбие, а ежедневные зрелища расслабляли нравы. Какой мудрый, доблестный муж подумает об освобождении этого народа, который, уклонившись от своих добродетелей, сам наложил на себя цепи? Внешняя свобода освобождает ли от внутреннего рабства? Знай же, когда придет Мое время воссесть на престол Давидов, он будет подобен дереву, распространяющему свою тень над всей вселенной, или камню, которому суждено ниспровергнуть все владычества земные, и царству Моему не будет конца: средства для того будут, но какие - не следует тебе ведать, а Мне - открывать."
   Искуситель с бесстыдством возражает на это: "Вижу, как мало Ты ценишь все мои предложения; Ты все отвергаешь, ничего Тебе не угодно, Ты взыскателен и разборчив, или просто желаешь только противоречить: так знай же и Ты, что тому, что предлагаю, даю высокую цену, что я не намерен ничего давать даром; все земные царства, которые Ты видел в один миг, я дарую Тебе - они в моей власти, и я могу даровать их тому, кто мне угоден. Дар не ничтожный! Но впереди одно условие: Ты должен пасть передо мною и поклониться мне, как своему верховному господину; Тебе легко это сделать, и получишь от меня все; за такой великий дар можно ли требовать менее?"
   Спаситель наш отвечает ему с презрением: "Мне никогда не были приятны твои речи, еще менее твои предложения; они омерзительны Мне с той минуты, что ты осмелился произнести гнусное, нечестивое условие, но Я терплю, пока тебе дозволено глумиться надо Мною. В первой из всех заповедей написано: "Господу Богу твоему поклоняйся и Ему Одному служи". А ты дерзаешь предлагать Сыну Божию поклониться тебе, на ком лежит проклятие, проклятие, умноженное этою попыткою, еще более дерзновенной, чем искушение Евы, и еще более богохульной! Ты вскоре раскаешься. Тебе даны царства этого мира? Не скорее ли дозволено только владеть ими, как похитителю; не дерзай и говорить об ином праве. Если же они дарованы тебе, то Кем другим, как не Царем Царей, Всевышним Господом? Если ты получил этот дар, как ты отблагодарил даровавшего тебе его! Но ты давно забыл благодарность. Ты настолько потерял страх и стыд, что предложил Мне, Сыну Божию, Мое собственное достояние, и на таком мерзком условии, чтобы Я пал ниц перед тобою и поклонился тебе как Богу! Исчезни с Моих глаз, теперь ты ясно показал, что ты злой Дух, навеки проклятый Сатана."
   Враг отвечал в смущении и страхе: "Не оскорбляйся так, Сын Божий, хотя сынами Божиими зовутся и Ангелы и люди, не оскорбляйся тем, что я, чтобы испытать, принадлежит ли Тебе это имя в высшей степени, чем им, потребовал от Тебя того, что воздают мне люди и Ангелы; все силы огня, воздуха, воды признают меня своим властелином; народы всех стран света призывают меня, как божество земного и подземного мира. А знать - кто Ты, с Чьим пришествием предречена моя гибель, касается меня всего ближе. Искушение нисколько не повредило Тебе, напротив, принесло Тебе еще более чести и уважения, а мне не принесло пользы, так как я не достиг цели; оставим же царства этого мира с их быстротечною славою; я не стану советовать Тебе более; приобретай их или нет, как знаешь. Тебя, кажется, не столько прельщает земной венец, как размышление о вечном. Я сужу по поступку, когда ты был ребенком. Ты, ускользнув от материнского глаза, один ушел в храм; Тебя нашли там в состязании с раввинами о предметах, достойных седалища Моисея: Ты поучал, а не поучался. Детство показывает человека, как утро показывает день. Что ж, прославься мудростью: подобно тому, как должна распространиться Твоя держава, пусть на весь мир распространится Твой разум во всеобъемлющем знании; не все открыто в законе Моисея, Пятикнижии, или в писаниях Пророков; и язычники обладают знанием, и пишут, и учат с удивительною мудростью, просвещенные природою. Ты должен много общаться с язычниками и, по Твоим понятиям, действовать на них убеждением. Не зная их учений, как будешь Ты беседовать с ними или они с Тобою? Как станешь Ты рассуждать с ними, опровергать их предания и ложные доводы? Заблуждение обличается всего скорее его собственным оружием. Прежде чем оставить эту гору созерцания, взгляни еще раз на запад, туда, ближе к юго-западу, взгляни на то место, где на берегу Эгейского моря стоит город благородной постройки; воздух там чист, земля плодоносна. Это Афины, око Греции, матерь искусств и красноречия, родина славных умов или их гостеприимное убежище; в ее аллеях и тенистых рощах, в городе или предместьях, ученые мужи вкушают сладкий отдых. Взгляни, вот масличная роща Академии, место уединенных прогулок Платона, где все лето звонко раздаются соловьиные трели; там, на цветущем холме Имете, жужжащий рой трудолюбивых пчел часто вызывал философов на глубокие размышления; далее шепчутся воды Иллиса240; внутри стен взгляни на школы древних мудрецов: вот Лицей241, воспитавший великого Александра, покорителя мира; вот украшенная живописью Стоя242, там Ты услышишь и познаешь таинственную силу стиха и музыки в гармоничной передаче рукою или голосом; услышишь разнообразных размеров ритмы, чарующий стих эолийский, лиризм дорической оды, и того, кто дал им дыхание, но пел еще выше, слепца Мелесижены, именуемого Гомером, чьи песни Феб выдавал за свои собственные. Ты услышишь, чему учат глубокие, возвышенные трагедии, в хорах или ямбах, лучшая школа нравов и мудрости; народ с восторгом вникает мудрым урокам в их рассуждениях о судьбе, о случайности и о превратностях человеческой жизни, в живых изображениях страстей и великих деяний. Потом перейди к славным древним витиям, неотразимою силою своего красноречия побеждавшим разъяренное народодержавие, потрясая Арсенал, гремя по всей Греции до Македонии и Артаксерксова трона. Наконец, обрати Твой слух к учениям мудрости, сошедшей с Неба под убогую кровлю Сократа: смотри, вот виден дом этого философа, которого справедливо назвал оракул мудрейшим из людей, из уст которого лились медовые реки, питавшие все школы: старую и новую Академии, так называемых перипатетиков, секту эпикурейцев и строгих стоиков. Все слышанное здесь взвесь в свободное время, пока Ты не будешь готов для принятия на Себя царства; познав эти истины, Ты будешь царем совершенным самим по себе, и еще более в соединении с властью."
   На это Спаситель наш отвечает премудро: "Думай, что Я знаю эти учения, или думай, что они Мне неведомы, Я не буду от этого менее знать то, что Мне надлежит знать. Тот, кто просвещен свыше, от Источника Света, не нуждается ни в каких учениях, хотя бы они считались истинными; но эти учения - ложь, или не более как мечта, основанная на фантазии, предположениях, ни на чем твердом. Первый и мудрейший из всех философов не сознался ли, что он знал только то, что ничего не знал; другой питался вымыслами, баснями; третий во всем сомневался, даже в вещах самых ясных. Одни в добродетели полагали верховное счастье, но в добродетели, соединенной с богатством и долгою жизнью; другие - в чувственных удовольствиях и беззаботном покое; наконец, стоик - в своей философской гордости, называемой им добродетелью. Его добродетельный человек мудр, совершенен; он обладает всем, считая себя равным Богу, и часто не стыдится присваивать себе преимущество, не страшась ни людей, ни Бога; он все презирает: богатство, удовольствие, страдания и муки, смерть и жизнь; жизнь он прекращает, когда ему вздумается, по крайней мере хвалится, что может так сделать, потому что вся эта скучная болтовня не более как пустое хвастовство или хитрые уловки, чтобы избежать изобличения. Увы! Чему могут они научить, что не было бы заблуждением, когда они не имеют понятия о самих себе, еще менее о Боге о начале мира, и о том как пал человек унизивший сам себя, когда он зависел от благости? Они много толкуют о душе, но все превратно; они ищут добродетели в самих себе, себе приписывают всю славу и ничего - Богу, скорее обвиняют Его под обычными именами счастья или судьбы, как будто бы Он не причастен к делам человеческим. Тот, кто у этих мудрецов будет искать истинной премудрости, тот не найдет ее, или, хуже того, введенный в обман, узнает лишь ее ложное подобие, дым, пустоту. Но чрезмерное чтение тяготит, говорят мудрые люди; кто непрерывно читает, не внося при этом ума и суждения, которые были бы равны или выше того, что он читает, тот всегда остается в нерешимости, в колебании; глубоко ученый по книгам, он чувствует пустоту в душе, и незрелый или отуманенный, принимает за избранные истины пустяки, ничего не стоящие игрушки, подобно тому, как дети собирают на берегу камешки.
   Или, если бы в свободные часы я стал услаждать себя музыкой или стихотворениями, какой иной язык, как не родной, даст мне эту отраду? Наш закон и бытописание преисполнены гимнами; псалмы наши написаны языком вдохновленным; наши еврейские песни и арфы, так пленявшие слух победителей в Вавилоне, доказывают, что, скорее, Греция заимствовала эти искусства. Дурное подражание, чем громче воспевают они пороки своих богов, тем громче говорят о собственных. В баснях, гимнах и песнях они представляют в смехотворном виде своих богов и самих себя, забыв всякий стыд. Отними от этих песней их напыщенные названия, подобные густому слою румян на лице блудницы, остальное, с тощим посевом того, что дает удовольствие или пользу, окажется далеко не достойным сравнения с песнями Сиона, которые для всякого истинного вкуса всегда будут выше. Они славят Бога и Его Угодников, Святейшего Святых и Его праведников; они вдохновлены Богом, не тобою, как те, в которых лишь в виде малого исключения выражается добродетель, озаренная светом истины, еще не совсем угасшим.
   Их витий восхваляешь ты далее, как образцов красноречия; что они государственные мужи, правда, и, кажется, любят свое отечество, но и в этом они много ниже наших пророков, мужей, которые были просвещены свыше и в своих безыскусственных, великолепных писаниях преподавали твердые начала гражданского правления лучше всех ораторов Греции и Рима. В них ясно и легко узнается, что дает народу прочное благоденствие, что губит царства и стирает с лица земли города; это писание и наш закон всего способнее образовать государя." Так вещал Сын Божий. Но Сатана, теперь совершенно пораженный, так как все его стрелы истощились, с суровым челом возражает Иисусу:
   "Если ни богатство, ни почести, ни блеск оружия и учения не трогают Тебя; если Ты равнодушен к царствам и империям, ко всему, что я предлагал Тебе в жизни умозрительной или деятельной, что бы привело Тебя к славе, чем же будешь Ты в этом мире? Пустыня - самое приличное для Тебя место; там я нашел Тебя и туда возвращу Тебя. Но помни мое предсказание: скоро раскаешься Ты в том, что отверг мою помощь. С нею Ты в скором времени легко бы утвердился на престол Давида, на всемирном престоле, в цвете лет, когда настало бы время исполниться пророчествам о Тебе. Теперь же, если дано мне читать в Небе, или если Небо начертывает судьбу, то по звездам, отдельным знакам и созвездиям предвещаются Тебе скорби, труды, противодействие, ненависть, злоба; Ты претерпишь презрение, укоризны, поругание, насилие и заушательства и, наконец, жестокую смерть. Звезды предвещают Тебе царство, но какое это царство, действительное или иносказательное, я не могу разобрать; также и того, когда оно настанет; без сомнения, оно будет вечно: как не имеет оно конца, так нет ему и начала: точного времени нигде не указывают мне звездные письмена." Сказал Сатана и, взяв Сына Божия (он знал, что власть его еще не прекратилась), перенес Его в пустыню и там оставил, сам же исчез.
   День угасал, поднималась мгла со своим темным исчадием, сумрачной ночью, - обе неосязаемые, они представляли лишь отсутствие света и угасшего дня. Спаситель после Своего путешествия, утомленный, претерпевая голод и стужу, спокойно, с невозмутимым духом, удалился на покой в такое место, где под покровом тенистых деревьев, густо перевившихся ветвями, Он мог укрыть Свою голову от ночной сырости и тумана. Но и под этой защитой сон был напрасен: у Его изголовья встал Искуситель и тревожил Его сон ужасными видениями. В обоих поворотных кругах земли, с одного конца неба до другого, загремел гром; тучи, страшно разрываясь, с неистовством изливали потоки дождя, смешанного с молниями: вода с огнем мирились для разрушения. Не спали и ветры в их каменных пещерах: со всех четырех стран света налетели они и ворвались в истерзанную пустыню; высочайшие дубы склоняли свои тугие выи под тяжестью их бурного дыхания, или вырывались с корнями. Дурно был Ты защищен, о многотерпеливый Сын Божий, но остался непоколебим! Ужасы ночи еще не кончились этим: духи тьмы, адские фурии окружили Тебя; они рычали, выли, визжали, направляя в Тебя огненные стрелы; но Ты оставался неустрашим среди них, ничто не нарушало Твоего святого мира!
   Так прошла эта тяжкая ночь; наконец, в своей серой ризе, стопами дальнего странника явилось прекрасное утро и лучезарным перстом укротило рев грома, рассеяло тучи, уняло ветры и обратило в бегство гнусных страшилищ, которые были подняты Сатаной для искушения Сына Божия. Вот засияло солнце и усиленным светом развеселило лицо Земли, осушило дождевую влагу, которую стряхивали с себя кусты и деревья; птицы, видя, что все оживилось и позеленело после столь бурной ночи, веселее распевали на ветках в привет сладкому возвращению утра. Но и теперь, среди радости ясного утра, после всех сотворенных им зол, Князь Тьмы был близко. Притворяясь, будто он также рад прекрасной перемене, он приступил к Спасителю, не прибегая, однако, к новому обману - все были истощены. После последнего посрамления, потеряв всякую надежду на успех, он просто решился излить свою ярость, и упорствовал назло всем своим поражениям. Он встретил Сына Божия на солнечном холме, окруженном с севера и запада густым лесом; Сатана вышел из леса в своем обычном образе и, с небрежным видом, так обратился к Спасителю: "Прекрасное утро улыбнулось Тебе, С

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 234 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа