|
Толстой Лев Николаевич - Бирюков П.И. Биография Л.Н.Толстого (том 3, 1-я часть), Страница 9
Толстой Лев Николаевич - Бирюков П.И. Биография Л.Н.Толстого (том 3, 1-я часть)
овать на чтении Л. Н-чем начала ее Андрееву-Бурлаку.
Он, конечно, с радостью готов был отдать свои силы на исполнение возложенной
на него Л. Н-чем обязанности, был в восторге от начала, и тут же стал
пробовать передавать тот нервный звук, вроде рыдания, который часто
произносил Познышев во время своего рассказа.
Этому назначению повесть и обязана своей формой диалога, превращающегося в
длинный монолог с незначительными репликами собеседника.
Андреев-Бурлак вскоре умер, не дождавшись окончания повести, а Л. Н-ч
увлекся ее содержанием, и она приняла такие размеры, которыми она уже
уклонилась от своего прежнего назначения.
Повесть эта была эпохой не только в русской, но и во всемирной литературе.
Мы еще вернемся к ней, когда будем говорить о появлении ее в печати в
окончательной редакции.
Когда повесть, принимала более или менее законченный вид, Л. Н-ч читал ее
в обществе своих друзей и знакомых. Первое такое чтение было 31 августа 1889
года в Ясной Поляне, в присутствии гостивших тогда в Ясной кн. С. С. Урусова
и семьи Стаховича.
В письме Е. И. Попову Л. Н-ч так пишет о своем образе жизни этого года:
"...Я веду довольно правильную жизнь: утром пишу, все переделываю,
дополняю, изменяю то, что при вас писал; я и прежде говорил и чувствую
справедливость, что надо говорить не "скоро сказка сказывается, а не скоро
дело делается, а наоборот: "скоро дело делается, а не скоро сказка
сказывается". Я решил давно, что так как мне остается жить недолго, а
кажется, что еще нужно кое-что сказать, чего, по всем вероятиям, я не успею
сказать наилучшим образом, то надо оставить авторское кокетство, а писать,
как напишется, но вот никак не могу. Так по утрам пишу, а после обеда
работаю в лесу. За сапожную работу, которая даже очень нужна, никак не могу
взяться. Еще занятие - это переписка, чтение и общение с людьми, которые
приходят и приезжают..."
Переписка, т. е. письменное общение с людьми в это время, действительно,
составляла серьезное дело для Л. Н-ча и отнимала у него немало времени. Нет
возможности в этом биографическом труде привести все то количество писем,
которые писал и получал Л. Н-ч.
"Переписка, чтение и общение с людьми, которые приходят и приезжают", -
говорит Л. Н-ч, указывая этим на то, что в конце 80-х годов он действительно
представлял духовный мировой центр. Посетивший в это лето Л. Н-ча его друг
философ Н. Н. Страхов испытал на себе тяготение к этому центру и прекрасно
передает это впечатление в письме ко Л. Н-чу:
"На этот раз, после долгого промежутка, я особенно ясно почувствовал, что
Ясная Поляна есть тоже центр духовной деятельности, но какой удивительный.
Другие центры, о которых пишется в тетрадке Стеда, иногда ничего в себе не
содержат, суть пустые точки, важные только потому, что к ним направлены
мысли и стремления живых людей, так что, зная эти точки, можно видеть
направление этих стремлений. В Ясной же Поляне сам центр живой, лучистый, -
вы сами со своей не устающей мыслью и сердечной работой. Видеть это - значит
видеть зрелище удивительной красоты и значения. Простите меня, что по своей
привычке я вас объективирую, стараюсь стать от вас подальше и посмотреть на
вашу деятельность со стороны. Часто мне больно думать, что я, как и другие,
не умею видеть того великого, что совершается вокруг меня, и только потому
твержу иногда: все стало скверно, везде пошлость, упадок ума и вкуса. Если,
однако, сравнить знаменитую эпоху сороковых годов, остатки которой мы видим
в Григоровиче, Фете, Полонском, с нынешним временем, то как не сказать, что
с тех пор мы много выросли и поумнели. Нигилизм и анархизм - ведь это очень
серьезные явления в сравнении с тою болтовнёю, которая составляет верх
человеческого достоинства для Григоровичей и Фетов. И вся эта борьба, все
мучительное брожение умов разрешилось и завершается вашею проповедью,
призывом к духовному и телесному исправлению, к истинной жизни, к тому
истинному благу, без которого ничтожны все другие блага и которое никогда не
может изменить нам. Пронеслось от вас какое-то веяние, раздался звук, на
который невольно откликаются сердца, которого заглушить, подавить ничем
невозможно. И я верю, что дело, вами начатое, уже никогда не умрет, что люди
страдающие, ищущие, колеблющиеся постоянно будут приходить к выходу, который
вы нашли и указали. Дай Бог вам здоровья, дай Бог сил и всего, что нужно для
вашего дела!".
И в следующем письме он снова и еще сильнее говорит в том же духе:
"К вам со всех сторон обращено столько любви, что не мудрено, если для
меня у вас недостает внимания. Между тем мне кажется, я понимаю лучшее, что
в нас есть, ваше несравненно высокое нравственное стремление, вашу
неустанную борьбу, ваше страдание. Несколько таких впечатлений из последнего
свидания трогают и волнуют меня. То я вижу вас в лесу с топором, когда
минутами на вас находил совершенный мир, полная, светлая душевная тишина, то
слышу ваш разговор, когда вы назвали себя юродивым, с волнением и
страданием. Боже мой! - иногда я думаю: неужели никто этого не поймет? Не
удастся ли хоть мне написать об этом, хоть как-нибудь, хоть моим
искусственным и отвлеченным языком? А кругом ведь то и дело слышатся о вас
глупые и пустые речи. Вы знаете, что у меня нет никакого простодушия,
никакой способности создавать ореолы и ослепляться ими. Все, что можно
сказать против вас, я знаю и хорошо вижу. Но все эти ничтожно в сравнении с
тем, что говорит за вас и чему я сочувствую всею душой, насколько только
могу ценить и понимать нравственную красоту. О, дай вам Бог здоровья и сил
для вашего прекраснейшего и труднейшего подвига!"
Можно много найти причин, привлекавших ко Л. Н-чу всю эту массу людей. Но
мы не ошибемся, если скажем, что одною из главных притягательных сил,
которыми обладал Л. Н-ч, это была его духовная свобода. Много говорили и
будут говорить о "толстовской вере". Но таковой не было и не будет, потому
что вера Л. Н-ча была сама жизнь, движение, стремление к правде. И он
старательно отклонял от себя всякую попытку катехизации своей веры.
Прекрасно выражена эта борьба Л. Н-ча против "изложения веры" в его письме к
Черткову, писанному в начале этого года:
"То, что вы пишете о том, как бы хорошо было так ясно, коротко, выразить
все то, во что мы верим, чтобы всякому стало ясно, что так, а не иначе и
надо жить, все это совершенно справедливо и не только желательно, но это
одно только и нужно. Все это так, да дело в том, что желать этого,
стремиться к этому, стараться осуществить это есть самое хорошее и законное
дело, но думать, что это легко осуществимо и что от вас, единичного
человека, зависит осуществить или не осуществить это, - в этом заблуждение.
Нам так этого хочется, что кажется легким. Впрочем, заблуждение старое: на
собор в Никее собираются люди и говорят: давайте, решим и запишем, как надо
веровать и жить; или во французской палате лет 10 назад толковали о том, что
надо составить догматы веры и нравственности, избрать комиссию, поручить ей
выработать, и вот будут догматы веры, которые будут служить руководством и
поддержкою людям. Люди никак не могут поверить, привыкнуть к мысли, что не
административные соображения производят разумение людей, а что от разумения
людей происходит и все остальное - и административные, и всякие явления, и
что распорядиться распространить и изложить можно, но произвести разумение и
выражение его нельзя: оно само родится, когда знает и когда хочет, и в той
форме и в том человеке, в каком хочет. Вы напишите в письме, Емельян скажет
в разговоре, я, Хилков, Поша, даже люди совсем чуждые нам почувствуют,
подумают, скажут, сделают, и из этого всего слагается разумение и является
выражение его самородное. Торопить это выражение, искать его - может
повредить. Вы говорите - написать. Да это была бы безумная гордость, которая
непременно была бы наказана бессилием, если бы я подумал о том, чтобы
написать это. Вижу только одно, что мы все в одно и то же время начинаем
чувствовать потребность одного и того же, в одном направлении думаем, как
будто заносим ногу на другую следующую ступеньку. Если это дело Божие, то Он
поможет нам".
В октябре, гостя у Чертковых в Воронежской губернии, я писал Л. Н-чу,
выражая ему некоторые мысли, тревожившие тогда мой ум. Сущность этих мыслей
заключалась в том, что я приводил цепь рассуждений о безграничности
совершенствования расходящимися концентрическими кругами и мысленно
захватывающими всю вселенную, т. е. вечность. Л. Н-ч отвечал мне на это
таким письмом:
"Милый друг Павел Иванович, представьте себе, что я вчера в своем дневнике
писал почти то же, что вы пишете, и потому не нужно вам говорить, что это
мне близко сердцу. Я пишу, с другой стороны, как должен писать старик, а вы,
как молодой человек. Попрошу Машу списать вам это, а сам хоть еще что-нибудь
напишу. Во-первых, о книге Ballou. Я очень рад, что она на вас произвела
такое же впечатление, как на меня - восторга, желание общения с ним,
выражение ему своей благодарности и любви, что я и исполнил. И вы,
пожалуйста, не оставляйте своего намерения и напишите ему. Еще чувство,
которое я испытал при этом чтении - это было чувство недоумения: каким
образом эти мысли, самые важные для людей, мысли, которые восторжествуют
неизбежно и сделаются общими, каким образом такие мысли, так сильно
выраженные, напечатанные, изданные, так замолчены, что ни Гаррисон-сын,
которого я спрашивал, ни все те американцы, которых я видел (человек 10 и
все люди религиозные) даже не слышали ничего про это и не знают имени
Ballou? Совершенно то же, что в первые времена христианства, 50 лет после и
не слыхали. Только тогда была одна ступень, а теперь другая. И кажется мне,
что наше участие в деле будет состоять в том, чтобы уже делать невозможным
замалчивание. Помогай Бог.
Не знаю, пошлю ли вам выписку из дневника, хотя М. списала ее. Не пошлю,
потому что это слишком задушевное, не сложившееся душевное движение. Ход его
нарушится. Но в связи с тем, что вы пишете, скажу вам другое, что прежде
приходило мне в голову: понятия о бесконечности пространства и времени сами
в себе содержат противоречие и не укладываются в человеческом уме, а они
есть, без них нельзя думать. Но ведь это противоречие происходит только
оттого, что мы думаем о том, о чем нам вовсе не нужно думать, для забавы
думаем. Нам о пространстве и времени думать совсем не нужно. Нам нужно
думать только о своей жизни; и в жизни думать только о том, как быть
совершенным, как Отец. Что, если бы мы представили себе не то, что мы
счастливы, но что мы совершенны, что мы совершенно довольны собой: ведь это
было бы нечто ужасное. Ведь одно это предположение уничтожает всякое понятие
о добре. Стало быть, как бы мы ни шли вперед, совершенствуясь, необходимо,
чтобы впереди нас открывалось бы бесконечное поле совершенства. Без
бесконечности совершенствования не было бы жизни. Стало быть, бесконечность,
когда мы думаем о том, о чем следует думать, не только не противоречива, но
необходима. Без нее нет понятия жизни. Живем же мы и мыслим в пространстве и
времени, а потому нам и необходимо мыслить пространство и время
бесконечными".
Не знаю, сам ли Л. Н-ч изменил свое намерение или добрая Марья Львовна
сжалилась надо мной, только эта выписка из дневника, которую Л. Н-ч не хотел
было посылать, оказалась приложенною к письму и переписанная рукою Марьи
Львовны. Вот эта замечательная запись (из дневника 31 октября 1889 г.):
"По этому самому, по тому, что чувствую уменьшение интереса, не говорю уже
- к своей личности, к своим радостям (это, слава Богу, отпето и похоронено),
а к благу людей: к благу народа, чтобы образовывались, не пили, не
бедствовали, охлаждение даже к благу всеобщему, к установлению Царства
Божьего на земле, по случаю этого уменьшения интереса, охлаждения, думал:
человек переживает 3 фазиса, и я переживаю из них теперь третий. Первый
фазис человек живет только для своих страстей: еда, питье, веселье, охота,
женщины, тщеславие, гордость - и жизнь полна. Так у меня было лет до 34-х,
до седых волос (у многих это гораздо раньше), потом начался интерес блага
людей, всех людей, человечества (началось это резко с деятельности школ,
хотя стремление это проявлялось, кое-где, вплетаясь в жизнь личную, и
прежде). Интерес этот затих было в первое время семейной жизни, но потом
опять возник с новой и страшной силой, при сознании тщеты личной жизни. Все
религиозное сознание мое сосредоточивалось в стремлении к благу людей, в
деятельности для осуществления Царства Божьего. И стремление это было так же
сильно, так же страстно, так же наполняло всю жизнь, как и стремление к
личному благу. Теперь же я чувствую ослабление этого стремления: оно не
наполняет мою жизнь, оно не влечет меня непосредственно; я должен рассудить,
что это деятельность хорошая, деятельность помощи людям материальной, борьбы
с пьянством, с суевериями правительства, церкви. Во мне, я чувствую,
вырастает новая основа жизни, не вырастает, а выделяется, высвобождается из
своих покровов новая основа, которая включает в себя стремление к благу
людей так же, как стремление к благу людей включило в себя стремление к
благу личному. Эта основа есть служение Богу, исполнение Его воли по
отношению к той Его сущности, которая поручена. Не самосовершенствование -
нет. Это было прежде, и в самосовершенствовании много любви к личности. Это
другое. Это стремление чистоты божеской (и не чистоты телесной; нечистота
телесная противна, но не противоположна этому, противоположна этой чистоте
главное - ложь перед людьми и перед собою), соблюдение в чистоте полученного
от Бога дара и вступление в жизнь, где нет осквернения Его, в жизнь другую;
стремление к лучшей, высшей жизни и соблюдение себя в готовности к ней.
Стремление это начинает все больше и больше охватывать меня, и я вижу, как
оно охватит меня всего и заменит прежние стремления, сделав жизнь столь же
полною. Я неясно выразился, но ясно чувствую. Главное дело в том, что когда
во мне исчез интерес личной жизни и не вырос еще интерес религиозный, я
ужаснулся, чувствуя, что мне нечем жить, но потом, когда возникло
религиозное чувство стремления ко благу человечества, я в этом стремлении
нашел полное удовлетворение и стремление к благу личности; точно так же
теперь, когда исчезает во мне прежнее страстное стремление к благу
человечества, мне немножко жутко, как будто пусто, но стремление к той жизни
и приготовление себя к ней уже заменяет понемногу прежнее, вылупляется из
прежнего и точно так же, как и со стремлением к личному благу, удовлетворяет
вполне и лучше стремление к благу общему. Готовясь только к той жизни, я
вернее достигаю служения благу человечества, чем когда я ставил себе целью
это благо. Точно так же, как, стремясь к благу общему, я достигал своего
личного блага вернее, чем когда я ставил себе целью личное благо. Стремясь,
как теперь, к Богу, к чистоте божеской сущности во мне, к той жизни, для
которой она очищается здесь, я попутно достигаю вернее, точнее блага общего
и своего личного блага, как-то неторопливо, несомненно и радостно. И помоги
мне Бог".
В сентябре Л. Н-ча в Ясной Поляне посетила американка Стокгейм в
сопровождении шведки-спиритки Бимиш.
Стокгейм была автор замечательной книги "Токология, или наука о рождении
детей". Л. Н-ч был в восторге от этой книги, так как научные,
физиологические и гигиенические положения, приводимые в этой книге, были
основаны на глубоком религиозно-нравственном чувстве, и потому женщинам
внушались понятия целомудрия, воздержания, вегетарианства и т. д. Книга эта
была переведена на русский язык, и Л. Н-ч написал к ней предисловие, в
котором между прочим говорит, что книга Стокгейм "одна из тех редких книг,
которые трактуют не о том, о чем все говорят и что никому не нужно, а о том,
о чем никто не говорит, а что всем важно и нужно",
В октябре "Крейцерова соната" подвинулась настолько, что Л. Н-ч разрешил
ее прочесть в Петербурге. Первый раз ее читал А. Ф. Кони у Кузминских при
большом и избранном обществе: и тогда эта повесть произвела на всех, по
свидетельству многих лиц, потрясающее впечатление.
Н. Н. Страхов, присутствовавший на этим чтении, в письме своем ко Л. Н-чу
так передает свое впечатление от выслушанной им повести:
"Вашу повесть, бесценный Лев Николаевич, я слышал 28 октября у Кузминских,
в большом обществе; читал Кони (*), очень хорошо. Простите, что до сих пор я
не написал вам; мешали дела, да я надеялся, что хорошенько обдумаю и ждал,
что мне дадут рукопись и я еще лучше пойму, когда перечту. Но время идет и
хочу написать, что понял по первому впечатлению.
(* Вспоминая об этом чтении, Анатолий Федорович Кони пишет, что он
"останавливался от внутреннего волнения, сообщавшегося и слушателям этого
удивительного произведения". На жизненном пути. СПб., 1912, т. II, с. 8. *)
Сильнее этого вы ничего не писали, да и мрачнее тоже ничего. Много
есть замечаний и описаний изумительных по глубине, до которой они проникают
в душу, и страшных по своей правде. А сказаны и схвачены так просто и ясно!
Герой ваш - несравненный пример эгоиста, и эгоизм его является во всей своей
отвратительности. Как хорошо, что он убивает жену не за вину, а просто по
ревности, для которой у него в душе нет ничего сдерживающего и которая
совершенно права в отношении к его жене. Какой ужас! Какие мучения! Он убил,
но они все-таки продолжают ненавидеть друг друга - вот где верх несчастия и
страдания!
Что и говорить, - правда дышит в каждом строке и каждой сцене. Несмотря на
то, я заметил, что впечатление у слушающих было смутное, да и мне самому
что-то мешало вполне вникать в отдельные мысли и описания. Вы взяли форму
рассказа от лица самого героя, форму, которая вас очень связывала, а у
слушателей являлись вопросы: кто собеседник? Почему рассказчик долго-долго
не приступает к делу, а ведет рассуждения об общих вопросах? Притом, есть,
как мне показалось, одна главная неясность: в каком духе он рассказывает? По
некоторым местах можно подумать, что эгоизм в нем сломлен, и он уже видит
свои действия в истинном их значении: по другим, кажется, что он готов опять
и без конца убивать своя жену, и нет в нем и тени раскаяния.
Кроме того, развязка происходит слишком быстро, т. е. мало рассказано до
той минуты, когда появляется музыкант. Поэтому кажется, что герой - не
вполне нормальный человек, непомерно ревнив и нервен. Между тем он человек
обыкновенный и постепенно пришел в такое состояние. Долгие рассуждения,
которые предшествуют рассказу, глубокие и важные, теряют силу от ожидания, в
котором находится слушатель. Их следовало бы положить в сцены, которые,
однако, не мог продолжительно рассказывать убийца, занятый больше всего
последнею сценою - убийством.
Но какое богатство содержания! Например, рассуждение о докторах, о музыке,
о детях - да всех не перечислишь! А мысль о том, что люди перестанут,
наконец, совершать грех, ведущий к деторождению! Она меня очень восхитила.
Вообще, хотя многое взято односторонне, но удивительно верно, и
односторонность понятна у человека, который приведен к убийству жизнью без
понятий о долге, жизнью самоугождения, всеми теперь принятою и
проповедоваемою.
Вероятно, я с каждым новым чтением буду все больше влюбляться в вашу
повесть - так ведь всегда со мною".
Л. Н-ч с кротостью отвечал ему:
"Спасибо, Николай Николаевич (*), за письмо. Я очень дорожил вашим мнением
и получил суждение гораздо более снисходительное, чем ожидал. В
художественном отношении я знаю, что это писание ниже всякой критики: оно
произошло двумя приемами, и оба приема несогласные между собой, и от
этого-то безобразие, которое вы слышали. Но все-таки оставляю, как есть и не
жалею, не от лени, но не могу поправить; не жалею же оттого, что знаю верно,
что то, что там написано, не то, что небесполезно, а, наверное, очень
полезно людям и ново отчасти. Если художественное писать, в чем не
зарекаюсь, то надо сначала и сразу".
(* Я так запутался в разных эпитетах при обращении, что решил отныне не
употреблять никаких. (Примеч. Л. Н. Толстого.) *)
В эту же осень старшие дочь и сын Л. Н-ча, Татьяна Львовна и Сергей
Львович, ездили в Париж на тогдашнюю всемирную выставку. Они возвратились
оттуда полные жизненной энергии, которой надо было разрядиться в чем-нибудь
необыкновенном. Татьяна Львовна затеяла в Ясной на Рождество домашний
спектакль и выпросила у Л. Н-ча для этого спектакля написанную им комедию.
Конечно, выбор был очень удачен и успех был заранее обеспечен.
Лев Николаевич был увлечен этим делом почти помимо своей собственной воли.
Вот как он сообщал об этом своим друзьям. Он писал Л. Ф. Анненковой:
"Рассказ мой "Крейцерова соната" я решил напечатать в сборнике, издающемся
в Москве, в память Юрьева и в пользу его семейства, но из цензуры есть
распоряжение, как мне писал Гайдебуров, чтобы его не пропускать. Я кое-что
пишу и между прочим совершенно неожиданно занялся комедией, которая у меня
давно была набросана. Таня, дочь, затеяла спектакль и попросила у меня, я
согласился и вот поправил ее кое-как, и вот они играют у нас на праздниках".
А вот как пишет мне Л. Н-ч уже после спектакля:
"У нас все это время страшная суета. Хотели играть спектакль и взяли мою
пьесу, которую я и стал поправлять и немножко исправил. И играли ее вчера
здесь. Суета, народа, расхода - ужас. Делали с спокойной совестью то самое,
что осмеивается комедией. Маша играла кухарку необыкновенно хорошо, но это,
кажется, не мешало ей смотреть ясно и прямо. Заливает нас с ней иногда
волнами суеты, но мы стараемся не потонуть, держась друг за друга. На днях
разъезжаются Кузминские, Сиверцовы сыновья, Шеншин с женою, и она берется за
школу, которая теперь готова. Я очень расположен писать и пишу
художественное. Когда напишется, сообщу вам".
Здесь уже чувствуется нотка раскаяния за свое увлечение.
И у него, действительно, увлечение нередко сменялось сознанием отступления
от избранного пути. В дневнике того времени есть запись:
"Мне стыдно, стыдно за эту затрату среди нищеты".
Но во время репетиции он искренно увлекался и хохотал до упаду.
Значительная часть комедии была написана уже во время представления,
сообразно с успешным выполнением ролей.
В воспоминаниях П. А. Сергеенко есть интересный рассказ об одном из
действующих лиц комедии, которая сначала называлась "Исхитрились", а потом
стала называться "Плоды просвещения".
Вот как рассказывает Сергеенко:
"Но по мере того, как шли репетиции, в которых Лев Николаевич принимал
участие, он исправлял и дополнял пьесу, соображаясь с составом действующих
лиц. Во время спектакля некоторые исполнители доставили ему такое большое
удовольствие своей игрой, что некоторые сцены навсегда запечатлелись в его
памяти. Особенно восхитил его судебный следователь Л., исполнявший роль
одного из мужиков.
- Приехал он, - рассказывает Л. Н-ч, - в Ясную Поляну и целый день ни с
кем почти не разговаривал, все ходил, понуря голову. Но на сцене превзошел
всех и создал из своей маленькой роли столь прекрасное, чего я не мог даже
предвидеть, создавая эту роль".
Режиссером спектакля был друг Л. Н-ча, Н. В. Давыдов, тогдашний
председатель тульского окружного суда.
Успех спектакля превзошел все ожидания. Л. Н-ч еще раз дал понять публике,
что ему доступны все формы литературно-художественного творчества, и комедия
эта стала любимым спектаклем на всех русских сценах.
В своих воспоминаниях о Л. Н-че Н. В. Давыдов рассказывает о спиритическом
сеансе, происходившем в Москве в квартире Н. А. Львова, на котором он
присутствовал вместе со Л. Н-чем и который послужил первой канвой комедии.
Известный спирит-зоолог Н. П. Вагнер обиделся, приняв на свой счет
юмористическое изображение профессора, и Л. Н-чу пришлось извиняться и
доказывать, что он не имел в виду никаких определенных личностей.
Все эти жизненные волнения не мешали Л. Н-чу продолжать свою постоянную
внутреннюю работу приближения к Богу, и в минуты проникновения в тайны бытия
он записывает в своем дневнике:
"Верю, что во мне сила Твоя, данная для исполнения дела Твоего. Дело же
Твое в том, чтобы преувеличивать силу Твою в себе и во всем мире".
И как бы испугавшись того, что это сознание может возвеличить его самого,
он тут же смущенно прибавляет: "Не то, совсем не то!"
И этим искренним сознанием становится на еще большую высоту в глазах
людей, искренно любящих его.
Глава 10. Земледельческие общины¼
В конце 80-х годов получили большое развитие так называемые толстовские
колонии, или общины интеллигентных земледельцев. Несомненно, что Л. Н-ч
влиял на их образование, и потому весьма интересно выяснение его отношения к
ним.
В середине 80-х годов в революционную среду русской интеллигенции начинают
проникать идеи марксизма. Почва для них была подготовлена: разгром партии
"Народная воля", казни, аресты и бегство ее руководителей. Жестокая казнь
русского императора Александра II и последующие за ней повторения
террористических покушении оттолкнули от революционного движения ту часть
умеренно-прогрессивной интеллигенции, которая поддерживала ее тайно как
материальными средствами, так и разного рода проявлениями сочувствия. В это
время и явилось новое революционное учение, отодвигавшее на далекое
неопределенное расстояние вопрос о насилии над государственной властью,
дающее строго научные обоснования своего учения и привлекавшее
прогрессивную, большею частью молодую русскую интеллигенцию принципами
коллективизма, сочувствием рабочему классу и освобождением от всякого рода
так называемых суеверий, пережитков, сентиментальностей, мистицизма и
прочего
"хлама", т. е. освобождавшего своих адептов от
религиозно-нравственных обязательств, всегда шатких в нашей молодежи,
лишенной свободного морального образования и воспитания. Это учение,
окрещенное именем его основателя, распространялось с большой быстротой под
именем
марксизма,
научного
социализма
и
политического
социал-демократического идеализма и реализма. Новая революционная
интеллигенция превратилась из лохматых и косматых нигилистов в корректных
адептов нового учения, не требовавшего от них непосредственного личного
изменения жизни, а предлагавшего им и звавшего их на коллективное подчинение
вечным неумолимым законам исторического и экономического материализма,
концентрации капитала, обобществления орудии труда и дисциплинированной,
партийной политической борьбы. Все шаткое, колеблющееся, уставшее в
бесплодных исканиях "нового" решения вопросов жизни, бросилось навстречу
этому учению. Но среди русского общества и среди учащейся молодежи нашлась
группа людей, не удовлетворившихся таким решением. В этих людях жила
потребность личной внутренней моральной работы, потребность общения с тем
таинственным началом или первопричиной мира, представление о которой не
может отогнать от человеческого интеллекта никакая едкая кислота самого
строгого, диалектического анализа. В этих людях жила потребность
абсолютного, т. е. религиозного критерия нравственности. И этой потребности
глубоко и широко удовлетворял Л. Н. Толстой своими религиозно-философскими
сочинениями. Издательство "Посредник", представлявшее ничто иное, как
печатный орган Л. Н-ча, естественно стало центром интересов этой группы
людей.
Как я уже упоминал ранее, в конце 80-х годов я заведовал книжным складом
"Посредника" и жил в самом помещения склада, в Петербурге, на Песках, на
углу Греческого проспекта и 8-й улицы Песков, в маленьком деревянном доме. У
нас бывали собеседования о вопросах веры, нравственности и об общественных
условиях жизни. Собиралась, главным образом, учащаяся молодежь обоего пола,
студенты, курсистки, фельдшерицы.
Из этого живого общения, оставившего во мне воспоминание радостного,
хорошего дела, конечно, исходила, как из центра, пропаганда словом и делом
взглядов Л. Н-ча Толстого. На этих собраниях читались все новые произведения
Л. Н-ча, большею частью тогда запрещавшиеся цензурой. Они горячо и искренно
обсуждались, и часто искорки неподдельного молодого чувства любви к ближнему
загорались в сердцах еще не испорченного жизнью учащегося поколения. Мы
чувствовали себя абсолютно свободными и расправляли крылья, чтобы лететь к
небесам. Бывали и приезжие из провинции, приносившие нам сведения о том, как
идет дело распространения нашей "веры" по разным углам России;
поддерживалась деятельная переписка с единомышленниками и со Львом
Николаевичем.
Из такого общения нам нетрудно было узнать, что в некоторых местах России
собираются группы интеллигентных лиц, желающие немедленно и непосредственно
применить к жизни исповедуемые ими убеждения. И вот мы узнали, что такая
группа поселяется в Смоленской губернии, на земле, приобретенной неким
Алехиным, для нас лицом малоизвестным. Конечно, этот предполагавшийся опыт
возбудил во всех нас самый живой интерес и сочувствие, и мне поручено было
собрать об этом подробные сведения. Получив адрес Алехина, я написал ему,
прося сообщить все, что он может о своем деле для лиц, живо интересующихся
им. Между нами были уже лица, желавшие присоединиться к ним. На мой запрос я
получил вскоре подробный ответ, весьма полно изображающий те основы и
намерения, которые руководили основателями общины.
Ответ Алехина вполне удовлетворил нас. Это было изложением взглядов Л.
Н-ча в их применении к жизни коммунистической, интеллигентской
земледельческой колонии. Всякому, прочитавшему это изложение основных
положений общинников, становилось ясно, что оно соткано из произведений Л.
Н-ча, причем особенное внимание обращено на земледельческий общинный труд,
являющийся как бы результатом и основой, альфой и омегой христианской жизни.
Это было одностороннее, несколько узкое толкование взглядов Л. Н-ча, но так
как стремление воплотить их было искренне и такое толкование захватывало
большую область жизненных вопросов, то оно привлекло к себе много молодых
сил.
Явление это было настолько значительно в деле распространения взглядов Л.
Н-ча в русском и европейском обществе, что я позволяю себе остановиться на
нем несколько долее.
Само по себе стремление сразу осуществить свои религиозные, нравственные и
общественные убеждения вполне законно и чрезвычайно привлекательно. Но так
как такое стремление является большею частью у очень молодых людей, то оно
сопровождается столь большими ошибками и проявлениями неопытности, что
большею частью кончается полной неудачей.
Рассмотрим некоторые из причин неуспеха этих колоний.
Религиозным, новозаветным основанием таких общин обыкновенно берут текст
из Апостольских Деяний IV, 32: "У множества же уверовавших было одно сердце
и одна душа, и никто из имения ничего не называл своим, а все у них было
общее". Это трогательное единение первых христиан возбуждало в молодых людях
искреннее желание подражать им; но сил для этого было мало. Не было главного
основного - единения душ и сердец, достигаемого долгой внутренней работой
смирения и самоотвержения. Эти люди хотели решить обратную проблему: назовем
все наше имение общим и этим достигнем единения душ и сердец. Но это было
ложное умозаключение. Общность внешних материальных благ достигается только
как результат внутреннего единения или вследствие полного самоотречения в
служении друг другу, или вследствие полного, смиренного подчинения всех
одному высшему авторитету, устанавливающему общность имущества. Здесь не
было ни того, ни другого. И потому, сколько ни называли они свое имение
общим, они не могли достигнуть сердечного и душевного единения, а потому и
не было в их жизни скрепляющего цемента, и здание их неминуемо разрушалось.
Но временно это здание все-таки созидалось, и красота его поражала и
привлекала людей. Мне самому пришлось испытать его чарующее влияние. Я
пробыл там несколько дней, и на меня пахнуло духом какой-то необыкновенной
простоты и серьезности этой жизни в обществе молодых людей обоего пола, так
скоро и так просто решивших для себя все общественные вопросы.
До Л. Н-ча доходили слухи об их жизни; он очень интересовался ею, и в то
же время какое-то жуткое чувство заставляло его быть постоянно настороже и
предупреждать об опасности увлечения этой внешней привлекательной формой.
К сожалению, у этих людей, так легко сменивших свою одежду, не хватило
смирения настолько, чтобы не осуждать людей, еще не успевших переменить ее и
ищущих иных путей к осуществлению своего идеала. Это отсутствие смирения и
заменяющее его самомнение многих отталкивало от них.
Вот что писал об этой колонии Л. Н-ч своему другу Н. Н. Ге:
"Был у меня Алехин осенью, живет он и они все удивительно. Например,
вопрос половой они решают полным воздержанием, жизнь святая. Но, - Господи,
прости мои согрешения, - осталось мне тяжелое впечатление. Не оттого, что я
завидую чистоте их жизни из своей грязи, этого нет, я признаю их высоту и
как на свою радуюсь, но что-то не то. Душа моя, не показывайте этого письма,
это огорчит их; а я, может быть, ошибаюсь. Я ведь сказал ему все, что
хотел".
В письме ко мне, около того же времени, он высказывает такие мысли:
"Интересные были разговоры с Романовым, повторение тех, которые были и с
Фейнерманом. В разговорах этих мне очень уяснилась ошибка этих общинников. Я
бы никогда не вздумал разыскивать их отступлении, если бы они не были так
строги к другим. Коренное дело для верующего христианина - это не только не
употреблять насилия, но и не пользоваться насилием других, а потому, как и
неизбежное следствие этого, не приобретать собственности и не удерживать
приобретенной или признаваемой другими моею. Это основная обязанность, и на
нее должна быть направлена вся энергия, а не на то, чтобы стать в положение
кормящегося своими трудами земледельца. Первое, т. е. отречение от
собственности, ведет к положению чернорабочего и земледельца, но положение
обеспеченного земледельца не только не ведет к отрицанию собственности, но
часто, напротив, - к утверждению ее. Главное же дело в осуждении. Я всей
душой радуюсь на жизнь общинников и на жизнь вашу и Чер., а они осуждают.
Ром., кажется, понял".
А в дневнике своем Л. Н-ч записал такую мысль об общинах:
"Удаление в общину, общины, поддержание ее в чистоте, все это - грех,
ошибка. Нельзя очиститься одному или одним - чиститься так вместе; отделить
себя, чтобы не грязниться, есть величайшая нечистота, вроде чистоты дамской,
добываемой трудами других. Это все равно как чистить или копать с края, где
уже чисто. Нет, кто хочет работать, тот залезет в самую середину, где грязь;
если не залезет, то по крайней мере не уйдет от середины, если попал туда".
Но сам Л. Н-ч искренне радовался проявлению христианской жизни, какую бы
форму ни принимало это явление. У него иногда сходились представители как
одиночной, так и общинной жизни. В беседах между такими людьми при участии
Л. Н-ча обсуждались самые серьезные жизненные вопросы; об одном из таких
случайных "съездов" или, вернее, "схождений", Л. Н-ч пишет Черткову в
августе этого года:
"Последнее время были все посетители и такие все радостные. Пришли пешком
Золотарев и Хохлов, два юноши. Они все лето работали у Золотарева - босые,
загорелые, без паспортов; совсем мужики. Сначала пугаешься - думаешь, не
внешность ли одна работы, не мода ли, молодечество. Но поговоришь и видишь,
что это только последствие - основание же служить Богу, любить, быть
христианином. Тут же приехал Ругин из общины Алехинской, в которой был
обыск, о котором вы, верно, знаете. Тут же заехал Булыгин и, наконец,
Николай Николаевич Ге-старший. Так было радостно всем узнать друг друга, так
хорошо, я почти уверен, с пользою во имя Его поговорили. Вчера все
разъехались, остался один Николай Николаевич".
Один из наших общих друзей, Евг. Ив. Попов, долго живший в двух подобных
колониях, сначала у А-на в Смоленской губернии, а потом у Новоселова в
Тверской губернии и относившийся критически ко многим проявлениям этого рода
жизни, сообщал письменно Л. Н-чу свои мысли, и тот отвечал ему следующим
интересным письмом:
"Милый друг Е. И., пишу вам и всем вашим сотоварищам. Ругин, приехав,
Много рассказал про вашу жизнь и мы много говорили за и против общины, о том
самом, о чем вы пишете в своем письме. Я думаю так: нельзя достаточно ценить
то положение, в котором вы находитесь, и тот опыт, который у вас
производится. Мы все, откинув кое-что от мирской людской жизни, сделав
кое-какие усилия для участия в общем труде, поддерживающем жизнь людей,
очень склонны думать, что мы сделали все, что нужно, что мы чисты перед
людьми и можем успокоиться, и потому нельзя достаточно ценить того строгого
опыта, который производится в общине и который показывает, какую степень
суровости жизни и напряжения труда надо держать для того, чтобы быть более
или менее чистым от людоедства. (Мне очень нравится точность этого
выражения). Я говорю "более или менее", потому что собственность земли и
инвентаря нарушает полную чистоту. Нельзя достаточно ценить того положения,
при котором нет места лжи христианского сентиментальничанья. "Я люблю, жалею
и отдаю, что имею, а имею-то я незаконно, так что мне без всякого
сострадания и милосердия надо бы отдать то, что я имею". Это
сентиментальничанье невозможно у вас, где всякий поступок жалости и
милосердия неизбежно выражается лишними часами работы и меньшей и худшей
пищей или другими неудобствами. Такое положение драгоценно для проверки себя
и нельзя достаточно дорожить им.
Но Бондарев не прав, говоря, что хлебный труд включает в себя любовь, а
любовь не включил. Любовь не только к Богу, но к ближнему, которая есть
только последствие любви к Богу (об этом скажу после), включает в себя
хлебный труд, так что хлебный труд есть только частный случай любви к
ближнему, не говоря о любви к Богу. Любовь к ближнему требует ведь, кроме
накормления и одежды, еще и посещение заключенного и больного, слова, под
которыми нельзя не понимать всех тех духовных утешений, которые могут быть
поданы страдающим. Любовь же к ближнему требует того, чтобы свет ваш светил
перед людьми, т. е. сообщение им той истины, которую вы знаете. Все эти
требования любви к ближнему и, я думаю, что еще многие другие не включены в
хлебный труд. Требование же любви к Богу еще менее включаются в него. Люби
Господа Бога твоего всем сердцем и т. д. - я понимаю как закон любви к Богу
моему, к тому, что во мне божественно. И любовь эта обязывает и влечет ко
многому, никак не включающемуся в хлебном труде. Она влечет к чистоте, к
соблюдению и возвращению в себе божественной сущности. Это и, думаю, еще
многое не включено в хлебный труд. Да, человек, который будет любить Бога
своего, будет любить неизбежно ближнего (как и сказано у Иоанна), а, любя
ближнего, будет чутко следить за собой, чтобы, скрываясь за христианским
сентиментальничаньем, не поедать братьев, и будет дорожить поверкой хлебного
труда. Но человек, поставивший себе целью хлебный труд, очень легко может
нарушить во многих отношениях и любовь к ближнему (может не утешить
страдающего, не просветить темного и мн. др.), и любовь к Богу (может быть
распутником, может не двигаться и не расти духовно и мн. др.)".
Еще больше любви и сочувствия к жизни общинников выразил Л. Н-ч в своем
письме к ним всем, после дошедшего до него известия о произведенном там
жандармском обыске. Вот что он писал им:
"Вчера получил ваше письмо, дорогие друзья и рад был очень тому духу, в
котором оно написано. Это тот дух, которым мы живы и которым мы живим друг
друга. Такое оживление и подъем я почувствовал от вашего письма. Кроме того,
я просто рад общению с вами, которое прошу поддерживать. Р., спасибо ему, не
то, что сблизил, а, знаете, по сухому провел мокрым, и потекло по этому
месту. Я последнее время думал часто об одном давно известном соображении,
но которое с особенной живостью мне приходит все это время в голову и бодрит
меня, а именно: если выразить только одним наипростейшим и яснейшим
предложением смысл, сущность, цель жизни, то я для себя выражаю так, как
сказано у Иоанна VI, 38, и в особенности 39: возрастить в себе, довести ее
до высшей возможной степени божественности ту искру, то разумение, которое
дано, поручено мне, как дитя няньке. Это определение смысла жизни шире всех
других, включает все другие. Что же нужно для того, чтобы исполнить это,
возрастить это дитя? Не нега, а труд, борьба, лишения, страдания, унижения,
гонения, то самое, что сказано много раз в Евангелии. И вот это самое, то,
что нужно нам и посылается нам в самых разнообразных формах, и в малых, и
больших размерах. Только бы мы умели принять это, как следует, как нужную
нам, а потому радостную работу, а не как нечто досадное, нарушающее нашу
столь хорошо устроенную жизнь. Помогай вам Бог всем именно так принять не
только то посещение, но и то, если бы вас разогнали и нарушили бы вашу столь
радостную и для меня, и для всех нас хорошую жизнь. Обыкновенно в этих
случаях делается такая ошибка. Говорят: "Вот обстоятельства, которые
нарушают или грозят нарушить нашу хорошую жизнь; надо как-нибудь поскорее
обойти, превозмочь эти обстоятельства, с тем чтобы продолжать свою хорошую
жизнь". В действительности же надо смотреть на дело совершенно обратно: "Вот
была жизнь, которую мы установили с большой внутренней борьбой и трудами, и
жизнь эта удовлетворяла нашим нравственным требованиям, но вот являются
новые обстоятельства, заявляющие новые нравственные требования: давайте же
постараемся ответить наилучшим образом на эти требования". Эти
обстоятельства - не случайность, которую можно устранить, но требования
новых форм жизни, в которых я должен испытать себя и к которым должен
приготовить себя, как я готовил себя к предшествующей форме жизни. Я говорю
про ту возможность, что вас разгонят, запрут, сошлют (хотя этого не может
быть). Впрочем, вы все это знаете так же, как я. Как только центр один, то и
все радиусы совпадают, я это много раз замечал. Пишу это потому, что это
самое думаю для себя, и еще потому, что люблю всех вас и хочу наибольшего с
вами общения. Напишите, кто составляет ваши 15 человек. Напишите и то, как
идут работы. Ну, пока прощайте!"
Колонии эти, большею частью, существовали от 2 до 3 лет. Их было
значительное количество. Насколько нам известно, кроме первой Алехинской
колонии в Дорогобужском уезде, Смоленской губернии, существовала подобная же
колония, основанная его братом в Харьковской губернии, около Харькова, затем
в Тверской губернии, основанная Новоселовым, на Волге, в Самарской губернии,
на юге России, основанная группой молодых, по преимуществу евреев, в
Глодоссах и, наконец, на Кавказе, около Нальчика. Кроме того, под влиянием
тех же идей образовался целый ряд одиночных поселений людей, не считавших
себя готовыми к общинной жизни. К ним также присоединялись для работы
некоторые члены, переходящие с места на место. Эти поселения были более
прочны, и многие из них существуют и теперь, представляя ценные культурные
центры.
Это общинное движение перекинулось и за границу и отразилось образованием
колоний в Англии, Франции, Голландии, Германии и Америке. Претерпев
некоторые эволюции, эти колонии существуют и теперь.
Конечно, англичане как люди наиболее практические и серьезные дали
наибольшее развитие этому делу. Руководителем их явился молодой талантливый
пастор одной из свободомыслящих сект, Джон Кенворти, приезжавший в 1895-1896
годах ко Л. Н-чу в Москву. Привыкший к свободным формам общественных
организаций, он, возвратившись в Англию, основал "Братскую церковь" близ
Лондона, в Кройдоне; стал издавать журнал, посвященный пропаганде идей и
различных сведений, полезных общине, под названием "Новый порядок" (New
Order). И затем образовалась недалеко от Лондона, в Эссексе, в местечке
Перле, земледельческая колония, которая, эволюционируя, существовала
довольно долго и следы которой можно найти и теперь. Немного забегая вперед,
я приведу письмо Л. Н-ча к одному из членов "Братской церкви", писанное в
1896 году и ярко выражающее отношение Л. Н-ча к подобного рода организациям:
"Дорогой друг!
Я получил ваше интересное письмо и очень желаю ответить вам, особенно по
поводу преобразования и духовного роста, который произошел в среде ваших
друзей "Братской церкви". Мне не нравится это название, и было бы очень
хорошо, если бы реформа коснулась и его.
Я думаю, что большая часть мирового зла происходит от нашего желания
видеть осуществление того, к чему мы стремимся, но к чему еще не готовы и
потому довольствуемся подобием того, что должно быть. Насильническое
правительство есть ничто иное, как подобие хорошего порядка, который
поддерживается тюрьмами, виселицами, полицией, армией и рабочими домами.
Действительного порядка не существует. Но все, что сопротивляется ему,
скрыто от наших взоров в тюрьмах, исправительных заведениях и вертепах. И я
полагаю, что этот недуг оттого так долго остается неизлечимым, потому что он
скрыт.
То же самое и с братством или с церковными обществами. Они то же подобие.
Не может быть общины святых между грешниками. Я думаю, что члены общины для
того, чтобы сохранить подобие святости, должны совершать много новых грехов.
Мы так созданы, что не можем стать совершенными каждый отдельно, по
очереди или группами, но (по самой природе вещей) только все вместе.
Теплота одной капли или частицы передается другим. И если возможно
сохранить жар в одной частице так, чтобы он не передавался другим и от этого
не уменьшался, это было бы доказательством того, что то, что мы считали за
жар, не есть настоящий жар.
И потому я думаю, что если бы наши друзья направили на внутренний духовный
рост все то количество внимания и энергии, которое они посвящают на
поддержание внешней формы общины между ними, это было бы лучше и для них, и
для дела Божия. Общины и другие внешние организации кажутся мне полезными и
законными только тогда, когда они суть неизбежные последствия
соответствующего внутреннего состояния. И потому, если два человека по
соображению, что им выгоднее жить в одном доме и есть один обед, сказали бы
друг другу: "Давай будем жить в одном доме и обедать вместе", очень мало
вероятия, чтобы они устояли и жили вместе, не ощущая очень многих невыгод и
неприятностей, которые превысили бы ожидаемые выгоды и радости; но если два
человека, часто встречающиеся, полюбили бы друг друга и стали бы совершенно
равнодушны к своему образу жизни и к еде, и сказали бы друг другу: "Зачем
нам жить врозь, если нам безразличен наш образ жизни и наша пища и нам
приятнее жить вместе?", тогда, весьма вероятно, что такие люди будут жить
вместе до смерти. Более того: если бы один из этих людей был равнодушен к
своему образу жизни и пище и полюбил бы другого, то такие два человека
подошли бы один к другому. И потому главное основание для организации общины
лежит в душе каждого человека. Люди естественно тянутся друг к другу (в этом
тайна божеской любви), и для того, чтобы соединиться, нужно каждому сделать
себя способным к единению, и тогда единение воспоследует. Если даже мы
думаем, что единение может быть достигнуто нашими собственными усилиями и в
этом случае, предварительно, мы должны стать готовыми к единению.
Мне также очень интересно то, что вы говорите об анархистах и об их
приближении к нам. Дай Бог, чтобы это было так. Сообщите мне более подробно,
когда узнаете об этом.
Помоги вам Бог в вашей работе.
Лев Толстой".
28 июля 1896 г.
Мы полагаем, что приведенны
|
Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
|
Просмотров: 550
| Рейтинг: 0.0/0 |
|
|