Главная » Книги

Шекспир Вильям - Лукреция, Страница 2

Шекспир Вильям - Лукреция


1 2 3 4 5 6

p; Вступают в страсть, как в час - его минуты,
  
  
  И гордость их растет; за ним следя,
  
  
  И платит дань с избытками, ведя
  
  
  Его вперед, к Лукреции, к постели.
  
  
  Так римский вождь спешит к заветной цели.
  
  
  Замк_и_ меж спальней и его стремленьем
  
  
  Разрушены. Уж больше нет преград.
  
  
  Но двери, отворяяся, скрипят;
  
  
  Пророча зло, предупредить хотят
  
  
  О нем, пища, ночные звери - ласки.
  
  
  Он все идет и гонит страх огласки.
  
  
  Дверь неохотно силе уступает.
  
  
  Сквозь скважины и щели погасить
  
  
  Стремится факел ветер, и бросает
  
  
  Свой едкий дым в лицо, и заградить
  
  
  Желает путь - и зло остановить.
  
  
  Но сердца жар раздут желаньем бурным,
  
  
  И факел весь горит огнем пурпурным.
  
  
  Он видит озаряемую светом
  
  
  Лукреции перчатку на полу.
  
  
  Схватив ее с циновки, об иглу
  
  
  Он палец уколол и видит в этом
  
  
  Живой намек - не поддаваться злу;
  
  
  Он говорит ему: "Пойми меня ты:
  
  
  Лукреции уборы даже святы".
  
  
  Увы, его препятствия не властны
  
  
  Остановить; их смысл легко найти:
  
  
  Дверь, ветер - все, что было на пути,
  
  
  Что задержать старалося напрасно, -
  
  
  Случайности. Порой часам идти
  
  
  Подобные препятствия мешают,
  
  
  Пока минуты долг не отсчитают
  
  
  "Так, - мыслит он, - все эти проволочки -
  
  
  Морозы с наступлением весны;
  
  
  Они порой задерживают почки,
  
  
  Но после них так песни птиц звучны!
  
  
  Сокровища с трудом сопряжены:
  
  
  Моряк-купец приходит в край желанный
  
  
  Чрез скалы, рифы, бездны, ураганы".
  
  
  Вот он подходит к двери, что скрывает
  
  
  Лазурь небес заветных грез его.
  
  
  Лишь слабая щеколда отделяет
  
  
  От наслажденья, счастья и всего,
  
  
  В чем видит он желаний торжество.
  
  
  Он так ослаб, что к небесам взывает,
  
  
  Как будто небо злому потакает.
  
  
  Но средь мольбы бесплодной к силе вечной,
  
  
  Чтобы она затее помогла
  
  
  Осуществить порыв мечты сердечной,
  
  
  Его трясет от дрожи: "Я для зла
  
  
  Сюда пришел, - он шепчет, - за дела
  
  
  Подобные, за тяжкий грех растленья
  
  
  Ждет казнь небес, не дар благословенья.
  
  
  Да будут мне любовь с судьбой богами!
  
  
  Решимость укрепляет волю мне.
  
  
  Мысль только сон, пока живет мечтами.
  
  
  Есть отпущенье тягостной вине.
  
  
  Любовь растопит страсть в своем огне.
  
  
  Небесный глаз сокрылся. Тьма ночная
  
  
  Прикроет стыд за наслажденьем рая".
  
  
  Так он сказал. И вот рукой порочной
  
  
  Щеколду отпер; дверь раскрыл ногой.
  
  
  Голубка спит перед совой полночной.
  
  
  Изменник не открыт. Перед змеей
  
  
  Сторонятся, заметив издалека,
  
  
  Но жала зла во сне не видит око.
  
  
  Вот подло он проник в покой, обходит
  
  
  Красавицы постель; и жадный глаз
  
  
  Вращается и сердце властно водит:
  
  
  Покорное, когда ударить час,
  
  
  Руке отдаст настойчивый приказ,
  
  
  И облако, скрывавшее ревниво
  
  
  Луну, рука отбросит торопливо.
  
  
  Нас огненное солнце ослепляет,
  
  
  В глаза ударив прямо из-за туч;
  
  
  Тарквиний, полог распахнув, мигает
  
  
  И щурится. Быть может, так могуч
  
  
  Свет красоты, иль стыд слепит, как луч,
  
  
  Но он закрыл глаза свои мгновенно,
  
  
  Как бы увидев солнце дерзновенно.
  
  
  О, если б им и умереть в затменьи!
  
  
  Злодейство не шагнуло б чрез порог,
  
  
  И Коллатин с Лукрецией бы мог
  
  
  Вкушать на ложе чистом наслажденье.
  
  
  Увы, глаза открылись, и порок
  
  
  Украдет у Лукреции, коварный,
  
  
  Восторг души святой и лучезарный.
  
  
  Она щекою на руку склонилась:
  
  
  Так поцелуй подушки утаен;
  
  
  Та надвое печально разделилась,
  
  
  Чтоб своего достигнуть с двух сторон.
  
  
  Меж двух холмов головки сладок сон.
  
  
  Она лежит невинным изваяньем,
  
  
  А гнусный взор скользит по ней с желаньем.
  
  
  Рука другая свесилась с постели:
  
  
  На зелени покрова белизна -
  
  
  Как маргаритка в зелени в апреле;
  
  
  В испарине, как в жемчугах она.
  
  
  Как златоцветы, очи в неге сна
  
  
  Скрываются до утра в их темнице,
  
  
  Чтоб день красой обвеять сквозь ресницы.
  
  
  О, скромность дивная! О, шаловливость!
  
  
  Как золото, колышет волоса
  
  
  Дыхание. На поле смерти - живость,
  
  
  Вторженье смерти в жизни чудеса.
  
  
  И жизнь и смерть во сне ее - краса.
  
  
  Как будто между ними не боренье,
  
  
  Но в жизни - смерть, а в смерти - вдохновенье.
  
  
  Два мира - грудь невинна и упруга:
  
  
  Шары слоновой кости с голубым.
  
  
  Знакомо им лишь иго их супруга;
  
  
  Они ему принадлежат, он им.
  
  
  Тарквиний вновь тщеславием палим:
  
  
  Как узурпатор гнусный, неуклонно
  
  
  Владельца их он хочет свергнуть с трона.
  
  
  Все, что он видит, - ощущает знойно.
  
  
  Все, что подметит, - алчет, опьянен.
  
  
  Все жадный взор волнует беспокойно;
  
  
  В изнеможеньи страсти, изумлен,
  
  
  С несказанным восторгом видит он
  
  
  Кораллы губ, и жилки голубые,
  
  
  И кожи блеск, и формы неземные.
  
  
  Как жертвою играет лев рычащий,
  
  
  Победой острый голод утолив,
  
  
  Стоит Тарквиний над душою спящей,
  
  
  Страсть созерцаньем пламенным смирив,
  
  
  Он подавить не волен свой порыв.
  
  
  Ты, глаз, смирить безумье страсти в силах,
  
  
  Но кровь зато огнем струится в жилах.
  
  
  Рабы всегда в сраженьи мародеры,
  
  
  Сторонники злодейств и мятежа.
  
  
  В крови, смеясь, они купают взоры,
  
  
  Ни матери, ни дети их, дрожа,
  
  
  Не остановят плачем грабежа.
  
  
  Так сердце бьет тревогу и к атаке
  
  
  Готовится при первом быстром знаке.
  
  
  Мужайся, сердце, под горящим глазом!
  
  
  Глаз водит руку, и его рука,
  
  
  Гордясь такою честью и приказом,
  
  
  Нагой груди касается слегка.
  
  
  Владенья сердца... круглый холм... Пока
  
  
  Рука на нем, - из жилок кровь сбежала,
  
  
  И в башенках бледно и тихо стало.
  
  
  Вся кровь теперь в убежище священном,
  
  
  Где мирно спит царица и, вопя,
  
  
  Доносят ей о действии презренном
  
  
  С стенанием, волнуясь и хрипя.
  
  
  Она глаза открыла, но, слепя,
  
  
  Огонь в глаза ударил нестерпимо,
  
  
  Дохнув в нее волною едкой дыма.
  
  
  В глухую полночь робкое созданье
  
  
  Ужасной грезой вдруг пробуждено.
  
  
  Пред ней виденье страшное... Оно
  
  
  Все члены ей приводит в содроганье.
  
  
  О ужас! Но ужаснее одно:
  
  
  Видение, что ей со сна явилось,
  
  
  В действительность пред взором обратилось.
  
  
  Охваченная ужасом, в мгновенье
  
  
  Она, как птичка, насмерть пронзена,
  
  
  Не смеет глаз поднять на приведенье.
  
  
  Но призраками комната полна:
  
  
  Смятенный мозг их создает без сна,
  
  
  И видя, что глаза боятся света,
  
  
  Их ужасами мучает за это.
  
  
  Его рука на груди обнаженной:
  
  
  Для стен слоновой кости - злой таран.
  
  
  Под нею сердце - только осажденный
  
  
  Безумно бьется до смертельных ран.
  
  
  Рука сильна. О, яростный тиран!
  
  
  Войти он глубже хочет... глух к пощаде...
  
  
  Хотя бы брешь пришлось пробить в ограде.
  
  
  Его герольд язык трубит призывно:
  
  
  "Переговор!" Она, полумертва,
  
  
  Над простыней свой подбородок дивный
  
  
  Приподняла и, вся дрожа, едва
  
  
  Произнесла прерывисто слова:
  
  
  Зачем он здесь? Как смел он в час полночный
  
  
  Явиться к ней с надеждою порочной?
  
  
  "Румянец твой так нежен, - ей открыто
  
  
  Он говорит, - что лилии бледны
  
  
  От зависти и розы смущены.
  
  
  Он оправданье страсти и защита,
  
  
  Он знамя мне для пламенной войны.
  
  
  О, крепость с неприступными стенами,
  
  
  Ты предана твоими же глазами!
  
  
  Я все сказал. Зачем роптать упорно!
  
  
  Тебе краса служила западней.
  
  
  Моей любви должна ты быть покорна.
  
  
  Она тебя для радости земной
  
  
  Мне отдала. Я грежу ей одной.
  
  
  Уж совесть пыл желания гасила, -
  
  
  Твоя краса все снова оживила.
  
  
  Предвижу я все беды покушенья:
  
  
  С шипами роза пышная цветет,
  
  
  Повсюду жало охраняет мед.
  
  
  Все доводы дало мне размышленье,
  
  
  Но воля им не внемлет и влечет.
  
  
  У воли есть для красоты лишь зренье,
  
  
  Закон и долг - ничто для вожделенья.
  
  
  Я в глубине души моей измерил
  
  
  Всю бездну зла, позора и стыда.
  
  
  Но где страстей бушующих узда?
  
  
  Бессилен тот, кто страсти сердце вверил.
  
  
  Возмездье мне - презренье и вражда.
  
  
  Но как мое стремленье ни позорно,
  
  
  Я выполнить решил его упорно".
  
  
  Сказал, и римский меч взвился высоко,
  
  
  Как над совою сокол, и покрыл
  
  
  Холодной тенью жертву, и грозил
  
  
  Вонзить в нее согнутый клюв жестоко,
  
  
  Когда она поднимется. Без сил
  
  
  Внимала птичка клекоту злодея,
  
  
  Под злым мечом от ужаса бледнея.
  
  
  "Лукреция! Ты дашь мне наслажденье.
  
  
  Откажешь - силу я употреблю.
  
  
  Я, взяв тебя, убью, и умерщвлю
  
  
  Бесславного раба, и ради мщенья
  
  
  К тебе в объятья мертвые свалю,
  
  
  Чтоб уничтожить с жизнью знамя чести,
  
  
  И поклянусь, что вас застал я вместе.
  
  
  Твой муж тогда, все переживши, станет
  
  
  Пятном для глаз, мишенью для острот.
  
  
  Твоих родных позор твой в сердца ранит,
  
  
  Без имени потомство возрастет,
  
  
  Презренное, твой образ проклянет,
  
  
  И мнимый грех толпе мальчишек звонкой
  
  
  Надолго станет злою побасенкой.
  
  
  Но уступи - и я твой друг всегдашний.
  
  
  Безвестный грех, как мысль без дела, - сон;
  
  
  Благая цель оправдывает шашни.
  
  
  Нередко яд, умеренно включен
  
  
  В простую смесь, в которой тает он,
  
  
  Не только убивает зло отравы,
  
  
  Но создает лекарства и приправы.
  
  
  Для мужа, для детей склонись к моленьям.
  
  
  Для них позор страшнее, чем чума.
  
  
  Его пятно не смоешь искупленьем,
  
  
  Наследство злей, ужаснее клейма,
  
  
  Которое рабам дает тюрьма,
  
  
  Противней, чем уродство от рожденья:
  
  
  Природа там, а здесь - грехопаденье".
  
  
  Тут он с смертельным взором василиска
  
  
  Смолкает, выпрямляется и ждет.
  
  
  Она, как лань, захваченная низко
  
  
  В пустыне, где защиты не найдет,
  
  
  Где хищный зверь и рыщет, и ревет,
  
  
  Его напрасно молит: зверь бездушен,
  
  
  Не долгу, а желанью он послушен.
  
  
  Когда грозят седые тучи миру,
  
  
  Вершины гор скрывая в темноте, -
  
  
  Из недр земли, подобные зефиру,
  
  
  Восходят вздохи к горней высоте,
  
  
  И гонят тучи в синей пустоте:
  
  
  Так дивный голос усмирил злодея:
  
  
  Плутон внимает музыке Орфея.
  
  
  С бессильной мышкой ночью кот играет,
  
  
  Та мучится, под лапою скользя,
  
  
  Но скорбь ее в нем ярость разжигает...
  
  
  Насытить бездну вздохами нельзя.
  
  
  Закрыта к сердцу светлая стезя.
  
  
  Дождь продолбить порою может камень, -
  
  
  От слез сильнее сладострастный пламень.
  
  
  Ее глаза устремлены с мольбою
  
  
  В морщины бессердечные. То вдруг,
  
  
  В святую речь вольется вздох с слезою, -
  
  
  Они еще милее... То испуг
  
  
  Ей голос обрывает, и вокруг
  
  
  Она глядит и начинает снова,
  
  
  Чтоб произнесть желаемое слово.
  
  
  И заклинает Зевсом всемогущим,
  
  
  Любовью к мужу, рыцарством, слезой,
  
  
  Законом, правдой, светом вездесущим,
  
  
  И дружбою, и небом, и землей, -
  
  
  Пусть он вернется в временный покой
  
  
  И покорится чести неподкупной,
  
  
  А не веленью похоти преступной.
  
  
  "Не воздавай такой ценою черной
  
  
  За все гостеприимство, не мути
  
  
  Священный ключ с водою благотворной:
  
  
  Погубленного снова не спасти -
  
  
  До выстрела добычу отпусти.
  
  
  Тот не стрелок, кто пулею жестоко
  
  
  Сражает самку бедную до срока.
  
  
  Мой муж - твой друг. О, пощади для друга!
  
  
  Ты сам могуч - помилуй для себя.
  
  
  Я слабая, а сеть твоя упруга.
  
  
  Ведь ты не лжив. Оставь, не погубя.
  
  
  Ужель ничто все вздохи для тебя?
  
  
  Когда мужчину можно тронуть плачем,
  
  
  Внемли стенаньям и слезам горячим.
  
  
  Все это здесь, волною океана
  
  
  Как об утес гранитный, в сердце бьет,
  
  
  Чтобы мольбой растрогать великана
  
  
  И уронить в пучину вечных вод,
  
  
  Где весь растает он и пропадет.
  
  
  Не камень ты, - а состраданье кротко,
  
  
  Ему ничто железная решетка.
  
  
  Ты принят мной с почетом, как Тарквиний, -
  
  
  В его личине ты его позор.
  
  
  Всем силам неба жалуюсь я ныне.
  
  
  Ты царственному имени укор,
  
  
  Не тот, кого в тебе признал мой взор,
  
  
  А если тот, не царь, не бог над нами:
  
  
  Те и собой, и миром правят сами.
  
  
  Какой позор на старость безобразно
  
  
  Готовишь ты, когда весна с пятном:
  
  
  Ты - ветвь царей - и так преступен грязно,
  
  
  Что ж совершишь, поставленный царем?
  
  
  Не смыть злодейств, творимых под щитом
  
  
  Преступного и дерзкого вассала.
  
  
  Скрыть зло царя вселенной будет мало.
  
  
  Несчастен царь, который чтим из страха.
  
  
  Счастлив, кого боятся все, любя.
  
  
  Преступники, грозит которым плаха,
  
  
  С презрением укажут на тебя.
  
  
  Одумайся и не губи себя:
  
  
  Царь - подданным зерцало, книга, знанье,

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 193 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа