Главная » Книги

Раевский Владимир Федосеевич - Стихотворения, Страница 6

Раевский Владимир Федосеевич - Стихотворения


1 2 3 4 5 6 7

л глас вокруг народный
  
  
   Вослед спасителей царей:
  
  
   "Они достойны алтарей!"
  
  
   И средь веселий и забавы,
  
  
   _При кликах торжества и славы_.
  
  
   Простясь надолго с суетой,
  
  
   Сокрылся в край от нас далекий,
  
  
   Где вечный холод, снег глубокий,
  
  
   Где Лена, Обь своей волной
  
  
   В гранитные брега плескают
  
  
   И меж незнаемых лесов
  
  
   До моря ледяных брегов,
  
  
   Волнуясь, быстро пробегают;
  
  
   Где все в забвеньи мрачном спит,
  
  
   Где чуть лишь слышен глас природы.
  
  
   Но где живут сыны _свободы_,
  
  
   Где _луч учения блестит_.
  
  
   Твои там отческие лары,
  
  
   Там мир и счастие с тобой,
  
  
   Туда кровавою рукой
  
  
   Войны губительные кары
  
  
   Не принесет никто с собой;
  
  
   Там, упиваяся блаженством,
  
  
   Ты с милой Лизою своей
  
  
   Счастливей мрачных богачей
  
  
   И, не гордясь одним первенством,
  
  
   Облегшись в неге на грудь к вей,
  
  
   Лобзаешь руки белоснежны;
  
  
   Встречаешь взор в восторге нежный,
  
  
   Неведомый сердцам царей;
  
  
   Иль, сидя у огня, мечтаешь
  
  
   О друге - воине твоем
  
  
   И дни, когда с тобой вдвоем
  
  
   Мы были, ты воспоминаешь;
  
  
   Но я, мой друг, в краю чужом,
  
  
   Как путник _сирый и бездомный,
  
  
   Всегда в своих желаньях скромный_,
  
  
   Не знаю, где и отчий дом.
  
  
   Блажен, кто в утренний рассвет
  
  
   За дымом горним не стремился;
  
  
   А я среди цветущих лет
  
  
   С семейной жизнию простился,
  
  
   И подчинен законам бед,
  
  
   Гонимый лютостью судьбины,
  
  
   Я нем среди толпы людей.
  
  
   С оледенелою душой
  
  
   Конца я _тайной жду причины_.
  
  
   И струны скромные цевницы
  
  
   Звучат напев печальный мой,
  
  
   И чувства им вторят слезой
  
  
   При появлении денницы.
  
  
   В груди моей пермесский жар,
  
  
   Среди столь бедственных волнений.
  
  
   Не угасил мой ангел-гений;
  
  
   Природою мне данный дар
  
  
   Лучом ученья озарился
  
  
   И я свободною душой
  
  
   Перед могучею рукой
  
  
   Еще, еще не преклонился.
  
  
   Для неизвестного певца
  
  
   Потомство не сплетет венца,
  
  
   Но мне талант мой в утешенье.
  
  
   И дружбы беспристрастный глас
  
  
   Мне будет радостней сто раз,
  
  
   Чем тысячи зоилов мненье.
  
  
   Но кто, мой друг, не испытал
  
  
   В сем океане бурь волнений
  
  
   И кто без сильных преткновений
  
  
   До цели верной достигал?
  
  
   Здесь все подвержено сомненью.
  
  
   Начало и конец один.
  
  
   Надежда - спутник огорченья.
  
  
   И счастья развращенный сын,
  
  
   Средь нети, роскоши забвенья,
  
  
   Пьет чашу гибели своей
  
  
   И на груди неверных фей
  
  
   Томится сам от _пресыщенья.
  
  
   Быть может_, колесо скользнет
  
  
   Фортуны в оборота быстрой,
  
  
   И мне из тучи свет блеснет,
  
  
   И путь мой твердый, каменистый
  
  
   Везде цветами порастет.
  
  
   И я, как путник утомленный,
  
  
   Для жизни новой пробужденный.
  
  
   Взгляну на пристань и покой
  
  
   И брошу гибкий посох свой.
  
  
  
   ПРЕДСМЕРТНАЯ ДУМА
  
  
  Меня жалеть? О люди, ваше ль дело?
  
  
  Не вами мне назначено страдать.
  
  
  Моя болезнь, разрушенное тело -
  
  
  Есть жизни след, душевных сил печать.
  
  
   Когда я был младенцем в колыбели,
  
  
   Кто жизни план моей вершил,
  
  
   Тот волю, мысль, призвав к высокой цели,
  
  
   У юноши надменного развил.
  
  
  Среди молений и проклятий,
  
  
  Средь скопища пирующих рабов,
  
  
  Под гулами убийственных громов
  
  
  И стонами в крови лежащих братии -
  
  
   Я встретил жизнь, взошла заря моя.
  
  
   Тогда я не горел к высокому любовью,
  
  
   Великих тайн постигнуть не желал,
  
  
   Не жал руки гонимому украдкой
  
  
  И золотой надежды сладкой
  
  
  Жильцу темницы не вливал.
  
  
  Но для меня свет свыше просиял!
  
  
  И все, что мне казалося загадкой,
  
  
   Упрек людей болезненно сказал...
  
  
   Тогда пришла пора безмолвного страданья,
  
  
   Но что ж? Страданья сладки мне, когда любовь им мать,
  
  
   И я за целый век безумного веселья
  
  
  Мгновенья! скорбного не соглашусь отдать.
  
  
  Не для себя я в этом мире жил
  
  
  И людям жизнь я щедро раздарил,
  
  
  Не злата их, - я ждал одной улыбки.
  
  
  И что ж? Как парий, встретил я -
  
  
  Везде одни бледнеющие лица.
  
  
  И друг и брат не смог узнать меня.
  
  
   Но для меня блистал прекрасный луч денницы,
  
  
   Как для других людей;
  
  
   Я вопрошал у совести моей мою вину -
  
  
   Она молчала... и светлая заря в душе моей сияла.
  
  
  И помню я моих судей,
  
  
  Их смех насильственный, их лица,
  
  
  Мрачнее стен моей темницы,
  
  
  И их значительный вопрос:
  
  
   "Ты людям славы зов мятежный,
  
  
   Твой ранний блеск, твои надежды
  
  
   И жизнь цветущую принес...
  
  
   Что ж люди?..
  
  
  Когда гром грянул над тобою,
  
  
  Где были братья и друзья?
  
  
  Раздался ль внятно за тебя
  
  
  Их голос смелый под грозою?
  
  
   Нет, их раскрашенные лица
  
  
   И в счастья гордое чело
  
  
   При слове "казни и темницы" -
  
  
   Могильной краской повело".
  
  
  И что ж от пламенных страстей,
  
  
  Надежд, возвышенных желаний.
  
  
  Мольбы я набожных мечтаний
  
  
  В душе измученной моей
  
  
  Осталось? Познанье верное людей,
  
  
  Жизнь без желаний, без страстей,
  
  
  Все та же воля, как закон,
  
  
  Давно прошедшего забвенье
  
  
  И пред могилой тихий сон.
  
  
   Но добродетель! Где ж непрочный
  
  
   Гордый храм, твои жрецы,
  
  
   Твои поклонники-слепцы
  
  
   С обетом жизни непорочной?
  
  
  Где мой кумир, и где моя
  
  
  Обетованная земля?
  
  
  Где труд тяжелый, но бесплодный?
  
  
  Он для людей давно пропал,
  
  
  Его никто не записал.
  
  
   И человек к груди холодной
  
  
   Тебя, как друга, не прижал.
  
  
  Давно несу я в сердце камень,
  
  
  Никто, никто его не приподнял,
  
  
  Но странника всегда одушевлял
  
  
  Высокий дух, страстей заветный пламень.
  
  
   Там за вершинами Урала
  
  
   Осталось все, что дух живило мой -
  
  
   Мой светлый мир, - я внес в Сибирь с собой
  
  
   Лишь муки страшные Тантала.
  
  
  И жизнь моя прошла как метеор.
  
  
  Мой кончен путь, конец борьбе с судьбою,
  
  
  Я выдержал с людьми опасный спор -
  
  
  И падаю пред силой неземною!
  
  
  К чему же мне бесплодный плач людей?
  
  
  Пред ним отчет мой кончен без ошибки.
  
  
  Я жду не слез, не скорби от друзей,
  
  
  Но одобрительной улыбки!
  
  
  
  
  ПРИМЕЧАНИЯ
  Плач негра. В негре нетрудно угадать русского крепостного, возвращающегося к своему безрадостному рабству. Тема стихотворения являлась в эти годы особо животрепещущей. В то же время тема торговли неграми, похищенными в Африке и перевезенными в Америку, была сама по себе волнующей, и к ней обращались наиболее прогрессивные писатели. Раевский следовал традиции Радищева (в "Путешествии из Петербурга в Москву"), перешедшей к следующему поколению передовых русских литераторов ("Негр" Попугаева). Тему пробуждения гнева в угнетенном народе находим и в стихотворении Гнедича "Перуанец к испанцу".
  Картина бури.. Напечатано в "Украинском журнале" 1825 года. Это стихотворение, как и некоторые другие (см. ниже), появившиеся в 1824-1825 годах в "Украинском журнале", написаны до 1822 года; об этом свидетельствуют автографы, находящиеся среди бумаг, отобранных при аресте. Возможно, что в печать эти стихотворения Раевского, томившегося в Тираопольской крепости, устраивал Андрей Раевский, старший брат Владимира Федосеевича, сотрудничавший в "Украинском журнале". "Картина бури" публикуется по автографу. Основное разночтение последних пяти стихов журнального текста:
  
  
   Здесь дева робкая дрожит,
  
  
   Взор старца к небу устремился!
  
  
   Пловец в волнах погибель зрит,
  
  
   Оратай и ближний лес сокрылся,
  
  
   Сильней и ветр и дождь шумит,
  
  
   Огнь бледный заревом мерцает;
  
  
   Перун из черных туч летит,
  
  
   И раздробленный дуб пылает!
  Элегия 1 ("Раздался звон глухой..."). Первоначально именовалось: "Элегия А. Ф. Р." и "На смерть юноши". Печатается по беловому автографу. В "Приложении" дополнительно публикуется черновой вариант под названием "Элегия А.Ф.Р.". "Элегия 1" -обратила на себя внимание членов Военносудной комиссии. Особенно остановили стихи "Почто разврат, корысть, тиранство ставят трон" и т. д. Раевского спрашивали: "Где вы видели, чтобы преступник был покрыт рукой правительства?" На последний вопрос Раевский достаточно ясно ответил, комментируя рассуждение о рабстве. Он привел целый список примеров, свидетельствовавших о беззаконии помещиков и "корысти тиранства". Но и эти стихи относились к той же действительности, в частности - к помещику Ширкову, который зарезал девицу Алтухову и был "покровен правительства рукою". В своем ответе в связи с "Элегией 1" Раевский намекал именно на эти примеры: "Я бы мог привести из древней и новой истории множество тому примеров, но так как эти стихи только написанные в минуту мечтаний и ненапечатанные, то они просто относились не к лицам, а к воображению и расположению духа моего, - впрочем таковое сочинение и цензурными правилами не было воспрещено; у Державина в разных местах "Вельможи", "Властителям и судиям", "Счастию" и у многих знаменитых писателей находятся места гораздо сильнее, но как скоро ни лица не названы, ни время, то и цензура не удержала бы таковых выражений; у Державина, не помню какая ода, начинается:
  
  
   Доколь владычество и славу
  
  
   Коварство будет присвоять?
  
  
   Весы, кадило, меч, державу
  
  
   В руках злодейских обращать?
  Здесь "доколь будет" относилось как бы к настоящему. Но стихи сии, как и тысячи сильнейших, видел я в печати, не только писанные для самого себя". Ссылкой на Державина, на его образцы поэзии Раевский хотел прикрыть подлинный смысл своего стихотворения. Но правда и то, что Раевский испытал сильнейшее влияние Державина. Как и другие поэты-декабристы (Глинка, Рылеев), Раевский в Державине видел гражданского поэта XVIII столетия. Ответ Раевского был рассчитан на недальнозоркость членов Военно-судной комиссии. Элегия представляет собой своеобразный род философско-политической (медитации, наиболее характерной для поэзии Раевского.
  Элегия 2 ("Шумит осенний ветр..."). Так же, как и предыдущая элегия, обратила на себя внимание Военно-судной комиссии, усмотревшей в ней скрытые политические рассуждения. Комиссия потребовала объяснить подробнее: "Какой переворот и какую бурю вы здесь подразумевали? Ибо, судя физически, натуральный день не может родить вечной радости и вечного устройства? И какого грозного дня вы желали, чтобы врата свободы отверзлись и добродетели луч возблистал". Назвав свою вторую элегию "Элегией к осени", Раевский утверждал, что "не только никакого переворота, но вовсе никаких подобных тому идей не имел: я выражал то, что в то время ощущал: это было осенью; следственно, писавши в такое мрачное время, имел и мысли мрачные". Оправдание Раевского не удовлетворило следователей; они понимали, что ссылка на осень и "мрачное юремя" - очередная отговорка. Это были декабристские стихи. "Трон злобы", "свобода", "добродетель", "устройство", "неустройство" - типично политические символы, идущие от фразеологии декабристской поэзии и публицистики.
  Смеюсь и плачу. Написано, повидимому, не ранее 1818 года (не позднее 1822 г.). Первая строфа была опубликована Семевским в 1909 году ("Общественные и политические идеи декабристов"). Ссылка Раевского на Вольтера ("Жан, который плачет, и Жан, который смеется", 1772) не свидетельствует о "подражании". Общей является лишь идея сатиры: смех и слезы над общественным злом.
  Военно-судная комиссия обнаружила в этом стихотворении Раевского "те же мысли", что и в рассуждении о рабстве крестьян. "Разница та, что в одном месте вы изложили оное прозою, а здесь стихами: для чего же вы одно и то же называете своим и не своим?" - спрашивали Раевского, и он не отрицал, что "мог означенную мысль почерпнуть из сочинения о рабстве". В стихотворении говорится о восточном деспотизме. Надо сказать, что восточные мотивы в поэзии и прозе декабристов всегда служили поводом для злободневных ассоциаций. Деспотизм русского самодержавия очень часто выступал в Образах восточного, турецкого деспотизма. В самом конце стихотворения Раевский направляет свою сатиру прямо против русского самодержавия. Визирь - титул высших государственных чиновников на магометанском Востоке. Спагис - спаги, солдат турецкой конницы. Дают луну, бунчук - речь идет о знаках власти, даваемых наместнику султана. A rebours - наоборот (термин карточной игры). Армидины сады - волшебные сады Армиды, куда она завлекла крестоносца Ринальдо. Там забыл он о всех своих предприятиях и обязанностях ("Освобожденный Иерусалим" Тассо). Погибли жертвою предрассуждений века - имеются в виду гонения и несправедливости, которые постигли величайших людей. Сократ был обвинен в том, что своим философским учением якобы развращает юношество, погиб в тюрьме. Овидий был сослан Августом; одной из причин гонения была поэма "Наука любви", которую объявили развращающей. Сенека подвергался гонениям за свои знаменитые речи, был вынужден кончить жизнь самоубийством по повелению Нерона, подозревавшего в нем заговорщика. Лукреций кончил жизнь самоубийством. Тасс претерпел жестокую и несправедливую критику своей поэмы "Освобожденный Иерусалим" и клевету придворной знати. По распоряжению герцога Феррарского Т. был в заключении семь лет. Талант его был убит преследованиями. Колумб после своего знаменитого путешествия был закован по распоряжению властей и в цепях доставлен в Испанию. Последнее его путешествие, доставившее новые открытия, сопровождалось страшными лишениями и полным равнодушием испанских властей. Умер среди непрестанных хлопот и огорчений. Камоэнс вынужден был писать в тяжелых условиях военной службы и тюремных заключений, умер в нищете. Галилей подвергался гонениям и тюремному заключению за свое новое учение о движении земли. Херил - бездарный греческий трагик, пользовавшийся милостью властей. Как конь Калигулы - конь, которого римский император Калигула, возомнивший себя божеством, привел в сенат в качестве консула. Как в Мексике - жестокости при завоевании Южной Америки и Канады. Все эти стихи посвящены произволу власть имущих и, несомненно, имеют в виду судьбы русских замечательных людей и самодурство русских властителей. Я вижу, Глазунов за деньги продает - имеется в виду то, что графоман-поэт граф Хвостов сам покупал в книжных лавках (Глазунова и др.) свои сочинения, так как они никому не были нужны. Премудрость под седлом, Скотинина... - этот незаконченный стих, вероятно, заканчивался так: "Премудрость под седлом, Скотинина на троне".
  Там далее: провинциал Mинос. Черновой фрагмент из не дошедшей до нас сатиры. В бумагах Раевского, отобранных в 1822 году при аресте, сохранились отдельные отрывки без начала и конца. Стихотворение, так же как и другие произведения Раевского того же сатирического направления, несомненно связано с влиянием идей Союза Благоденствия, побуждавшего передовых литераторов к осуждению существующего строя и нравов дворянско-чиновной знати (самодурство властей, злоупотребления вельмож, крепостническая жестокость, косность и узость кругозора так называемого светского общества). По своему содержанию и характеру к дайной сатире примыкают и такие стихотворения, как: "Глас правды", "Сатира на нравы", "Смеюсь и плачу", а также философские элегии ("Элегия 1", "Элегия 2"), тоже включающие элементы сатиры. Полагаем, что к этой сатире относятся стихи "Безумцы, оградясь обрядами, мольбой", сохранившиеся на отдельном листе, которые ранее печатались как отдельное стихотворение {"Пушкинский юбилейный сборник". Ульяновск, 1949, стр. 275. Публикация П. С. Бейсова.}:
  
  
  Безумцы, оградясь обрядами, мольбой
  
  
  И верой, следствием вериг предрассужденья,
  
  
   Чем ближе к крыше гробовой,
  
  
  Тем злоба их сильней, тем чаще преступленья...
  
  
  В груди с ехидною, с поникшею главой,
  
  
  Со взором, алчущим неутолимой мести,
  
  
   Слепцы под сединой
  
  
  Идут порокам вслед, как вслед добра и чести!
  
  
  Страшусь и бегаю от обществ и судей,
  
  
  Где слышу грозное пифическое мненье,
  
  
  Смысл многозначущий бессмысленных речей,
  
  
  Где все против меня кричат с ожесточеньем:
  
  
  Не верит кошкам он, не верит чесноку,
  
  
  Не верит мумии всесильной Озириса,
  
  
  Не верить он дерзнул спасителю-быку
  
  
  И храмы позабыл священные Мемфиса!
  Первоначально после стиха "Идут порокам вслед, как вслед добра и чести!" следовали стихи:
  
  
  Отец в неистовстве гнетет своих детей
  
  
   И чистую их радость,
  
  
   И наслажденье юных дней,
  
  
   И окрыленну младость
  
  
  Мрачит гонением, гиеною страстей, -
  
  
  И юность во слезах течет невозвратимо!
  
  
  Не милы нивы ей отеческих полей,
  
  
   Не ясен и ручей родимый...
  
  
  И прелесть счастия с денницею златой
  
  
  Проходят как мечта и гибнет жизни сладость,
  
  
  И времени забав, беспечности младой
  
  
  Предшествует всегда суровая превратность.
  И новых Мессалин - высокопоставленных распутниц. Мессалина - жена римского императора Клавдия, прославилась своим беспутством и тем, что принуждала других женщин к разврату. Ни гений Лейбница в листах Ф водицей - имеется в виду произведение Лейбница "Феодицея" с ее основной идеей оправдания происхождения зла. Для будущих времен пройдет, как блеск Элиды. - На северо-западе Греции в архаические времена находился культурный центр Элида, где совершались Олимпийские празднества. С конца V века до н. э. значение Э. падает. Атлантида - см. "Вечер в Кишиневе".
  Глас правды. Печатается по беловому автографу. В беловой редакции 6-я и 7-я строки последней строфы первоначально читались:
  
  
  
  Как тяжкий рассечен ярем
  
  
  
  Отмщенья праведным мечем...
  Раевский заменил эти тираноборческие строки либеральной концовкой о разумном монархе, который дает народу свободу и справедливые законы. Видимо, Раевский написал концевые стихи исключительно из соображений цензурного порядка, предполагая свое стихотворение опубликовать в печати.
  Сохранились черновые фрагменты "Гласа правды", которые мы воспроизводим в "Приложении". Имеются и другие наброски, в которых речь идет о "ничтожных рабах" и о царе - "любимце низкой славы":
  
  
   А вы, ничтожные рабы
  
  
   Пороков, зла и ухищрений,
  
  
   Склонивши выи и колени,
  
  
   Почто возносите мольбы
  
  
   Творцу добра, не преступлений?
  
  
   И клирный глас и псалмопенье
  
  
   Ярем позорный не сотрут!
  
  
   Погрязшие во тьме разврата,
  
  
   Вотще в раскаянья - отрада,
  
  
   Везде - позор и стыд вас ждут.
  
  
   Цари, любимцы низкой славы,
  
  
   Дерзнете ль в слепоте своей
  
  
   Мечтать о вечности честей
  
  
   И презирать судьбы уставы?
  
  
   Жизнь наша переменный сон,
  
  
   И быстро исчезает он!..
  
  
   Где ж луч отрады, цель стремленья?
  
  
   Где в духе горний свет -
  
  
   Ум свыше молний и сует!
  Сатурн губительной рукою - время, все уничтожающее. Сатурн или Крон - бог времени в античной мифологии.
  Г. С. Батенькову ("Хотя глас дружества молчанью твоему..."). Датируется предположительно началом 1817 года, т. е. временем, когда Батеньков только что приехал в Сибирь, где начал служить под началом Сперанского, Послание является блестящей характеристикой будущего декабриста, ближайшего друга Раевского - Гавриила Степановича Батенькова (1793-1863). Батеньков вместе с Раевским воспитывался в Дворянском полку при кадетском корпусе, вместе они воевали в 1812 году и вместе мечтали о свободе отечества. "По вступлении в кадетский корпус, - писал Батеньков 22 марта 1826 года Следственному комитету, - я подружился с Раевским... С ним проводили мы целые вечера в патриотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы развивали друг другу свободные идеи, и желания наши, так сказать, поощрялись ненавистью к фронтовой службе. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича". Дружба и единомыслие соединяли двух декабристов до конца жизни Батенькова, хотя друзья расстались еще задолго до декабристских событий (в 1816 году). Два послания к Батенькову, дополняя друг друга, дают представление об общих интересах и взглядах. Батеньков в посланиях Раевского - храбрый воин и патриот, философ, астроном и математик. Раевский вводит в поэтическую речь своих философских посланий специальные термины и намеки, понятные адресату. Послания насыщены умозрительным и политическим содержанием. В этом их оригинальность, их отличие от обычных камерных карамзинистских посланий. С Невтоном, с Гершелем в планетах отдаленных - т. е. читал знаменитых астрономов. Те ж Эйлер и Лагранж в сияющих глазах - т. е. математиче

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 436 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа