Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Дама и фефела, Страница 2

Лесков Николай Семенович - Дама и фефела


1 2 3

е еще другую, иного склада и иного лада: ее краткая история представляет в своем роде бытовую картинку.

    XIII

  Я выше сказал, что Зинаида Павловна была уроженка подгородней слободы. Мать ее была солдатка и занималась плетением кружев на клюшках, а отцом случилось быть усатому поляку, офицеру гусарского полка, стоявшего в городе постоем. От этого случайного союза родилась писаная и несчастная красавица Зинка, которую пятнадцати лет, в ужасный голодный год, тяжкая домашняя нужда, а может быть и материнская подлость, продали купцу-мукомолу. Купец, заплатив за девчонку деньги, взял с нее что хотел, а "остальную часть" бросил. Остальное это было вся ее душа и все тело, доставшиеся теперь на посмеяние людям.
  Так Зинка начала страдать, и пряталась от всех, и покрывала платком косу, боясь, чтобы нравственные соседи не вымазали ночью дегтем ворот у ее матери. Ее почти никто не видал, но если кто видел, тот замечал, что она "ужасно красива", и почитал себя в праве мануть ее на грех. И в самом деле, как ни глодало ее горе, она все хорошела и, наконец, попала на глаза пожилому сапожнику, который так ею пленился, что прямо спросил ее:
  - Пойдешь или нет за меня, если посватаю? Девушка отвечала:
  - На мне был грех.
  - Знаю, да ничего не сделать: надо помиловать. Если ты согласна, я посватаю. Она отвечала:
  - Я пойду.
  Ей было все равно, лишь бы перестать косой трепать, но сапожник был парень сметливый, он любил женскую красоту, да умел и дела делать; он явился к купцу и сказал:
  - Ваше степенство! Так и так, был такой грех, разумеется, не в укор вашей чести, потому она девушка бедного звания, но я теперь хочу ее за себя взять, с жалости, чтобы покрыть ее грех, так как ей от людей проходу нет, то вот она меня послала к вам - благословить ее просит. Не обессудьте, ваше степенство!
  Купец был в хорошем расположении и отвечал, что "лик божий" ему над Зинаидой "держать зазорно", а он так просто дает ей сто рублей на приданое.
  Сапожник поклонился в ноги и, получая деньги, поцеловал руку, а затем женился на Зинаиде, разумеется ни слова не сказав ей о подаренном ей от купца приданом. В браке с сапожником Зинаида пробыла три года. Родила трех детей, сначала дочь, а потом двух мальчиков. Муж ее был человек аккуратный и чудесный мастер, и прошлым ее не упрекал, но до того был ревнив, что даже не позволял ей разговаривать ни с одним мужчиной. По словам Зинаиды Павловны, он ее ревновал даже к "деревянной ноге" и много раз этою же самою ногой ее бил. Раз она претерпела от него такое наставление, что ее даже сочли мертвою, и это ей досталось за то, что она похристосовалась с своим родным дядей.
  - Но, однако, - говорила Зинаида Павловна, - бил он меня недаром, потому что я ужасно его ненавидела.
  Когда же этот самый драчун-муж заболел и приступил умирать, то он стал так ужасно тосковать, что Зинаида Павловна над ним разжалобилась, и когда он стал ее просить, чтобы она "сняла образ Курской Заступницы и поклялась, что после него не пойдет ни за кого замуж, то она сняла Заступницу и заклялась".
  Сапожник умер, а оставшаяся под клятвою бедная красавица его вдова начала оберегать свои обеты, и хотя ее сватали несколько человек, но она ни за кого замуж не пошла, а как покойник ей ничего на детей своих не оставил, то она для их воспитания "три раза в мамках служила".
  Каждый из этих трех эпизодов был неотвратим.

    XIV

  Начались эти приключения у самой могилы сапожника. Прежде чем гроб успели засыпать, тут случился француз-живописец, который видел, как молодая вдова стояла и плакала, держа в растерянности одного ребенка у груди, а двух прижимала к себе другою рукой. Француз имел живое воображение и доброе сердце: он подал женщине десять рублей и велел ей прийти к себе вместе с детьми, и чтобы все они были в этом же самом платье. Они так и пошли, да у них и не было ничего другого, чтобы надеть на себя. Так француз их и "отрисовал" на картине, совсем как живых, и велел еще и еще приходить, и всякий раз давал за это по три рубля. Зинаида Павловна этим очень поправилась и боялась только, что доход ее прекратится, как только кончится "рисовка". Однако опасение ее было напрасно - "рисовка" кончилась, благополучное соотношение не прекратилось, но только лишь переменилось. Как скоро француз кончил одну картину, он "детей отставил", а матери сказал: "Теперь, chere amie, {Милый друг (франц.).} мы будем делать другую фигуру". И он велел ей приходить одной и переодеваться у него в очень нарядный крестьянский убор, после чего она должна была брать в руки сноп соломы, путаные васильки и серп, и так она стояла, пока он произвел еще одну картину, которая стояла на одной из парижских художественных выставок с надписью: "Devouschka krapivouscou jala", но и после этого француз продолжал ее поддерживать и доставлял ей с детьми что им было нужно, но зато она была беременна... и бог весть для какой надобности. К счастию, однако, бог дал, что это вышло прекрасно: у живописца ее часто видел один генерал, большой любитель всего хорошего, и он уже давно стал ей подмигивать глазки, но тогда француз его остановил и сказал:
  - Chacun a son tour, mon general! Chacun a son tour. {Каждый в свой черед, генерал! Каждый в свой черед (франц.).}
  И когда пришел его "tour", генерал сказал Зинаиде Павловне, чтобы она не робела, что его жена тоже в таком же положении, и если Зинаида пожелает, ее охотно могут взять в мамки, причем генерал обещал тоже разместить в приюты ее детей, которых теперь было уж четверо.
  Зинаида Павловна пошла и в генеральский дом мамкою, а француз пошел с свободными руками.
  - En attendant vive 1amour et vive la bagatelle! {А пока - да здравствует любовь и да здравствует легкомыслие! (франц.).}
  Генерал по доброте и простоте тоже был не хуже француза, но, кроме того, он был и человек могущественный и устроил всех четырех ребятишек Зинаиды Павловны, а зато и его дитя было прекрасно выкормлено, но незадолго перед тем временем, когда ребенка надо было отнимать от груди, генеральша уехала в Ниццу к больному отцу, а генерал сам наблюдал за порядком в детской, и результатом этого вышло, что бедная Зинаида Павловна опять пострадала, подпав своей ужасной судьбе, которая не хотела дозволить, чтобы ей хоть что-нибудь сошло без последствий. Генерал, впрочем, тоже ее "не оставлял", а она, дождавшись своего времени, поступила в мамки на третье место, где опять на ее несчастие то субботам брали в отпуск кадетика. И тогда Зинаида Павловна на себя рассердилась и в четвертый раз в мамки уже не пошла, потому что, по ее соображениям, "в семейных домах жить невозможно". А в это самое время осиротела ее племянница Праша и стала заводить себе прачечную. Зинаида Павловна пришла к ней и предложила жить вместе:
  - А то со мною просто ужасти что случается! Праша ей ответила:
  - И лучше!
  И вот мы увидали их вместе, бокастенькую деловитую Прашу хозяйкою, а вальяжную и величественную Зинаиду Павловну ее правою рукой.
  Что эти женщины могут управить "прачечное заведение", в этом можно было не сомневаться, но как они станут управлять сами собой - об этом можно было гадать надвое. Но, однако, прошел год, и они обе держали себя в порядке. Изредка я встречал Прашу на улице, но чаще видел ее в окно, как она гладила с мокрым от пота лбом и простиралась по гладильной доске не только обеими руками, но даже взбиралась на нее и коленом. Вид она всегда имела деловой, бодрый и озабоченный.
  Зинаида Павловна работала спрохвала: она не любила каленого утюга, а больше "прыскала да складывала".
  Один раз в течение первого года их хозяйства я заходил посмотреть на литераторского наследника и застал его в отличном положении: он ползал по полу настоящим санкюлотом, с заткнутым за пояс подолом, и махал деревянною ложкой, а неподалеку от него катался горшок с пшенною кашей: всяк ли еще имел в детстве такое благополучие!

    XV

  Прошло два и три года. Дело у Праши приняло значительные размеры, и жилось им всем хорошо: стирали и "салфеточное" и всякое другое белье уже на несколько гостиниц, и все ими были довольны. Особенно славилась их блестящая выводка пятен "без фимии". Секрета своего против пятен красного вина Праша никому не открывала. Он, очевидно, был очень важен, хотя, по ее словам, он состоял "из самых последних пустяков".
  Хорошо или дурно быть такою секретницей, об этом она не думала, да ей это "с тем было и открыто, чтобы другим не говорить". Это надо соблюсти, иначе никому не будет действовать.
  Упомянутое достопримечательное средство "показала" ей одна бедная барынька на пароходе: она была из бедных полячек и ехала к мужу в Сибирь, а муж у нее до ссылки его содержал трактир и удивительно в чем провинился: к нему пришли бунтари и говорят:
  - Мы, брат, голодны, давай есть, а то повесим. Он им не стал подавать, а они сами взяли, поели и ушли. Тогда пришли наши и спрашивают:
  - У тебя ели? Он говорит:
  - Да, - все взяли и съели!
  Наши его побили, и посудили, и в Сибирь сослали. Ему и там хорошо.
  Полячка на пароходной палубе стыла с своими ребятами.
  Праша над нею сжалилась и услужила ей кипятком, просушила их обувь и платьишко и "простирнула" детское бельишко, а полячка ей за это и сказала секрет. Вот он ей теперь и пригодился.
  Одно одолевало Прашу, что она безграмотна, за это она укоряла своих родителей:
  - Зародят нас, да так безграмотными фефелами и пустят: вот мне теперь надо много счетов, а писать некому.
  Появился какой-то писарь, человек средних лет, по имени Апрель Иваныч. Он был поляк, но состоял счетчиком в русской артели, где его имя "Аврелий" переделали по-русски в "Апрель". Он был человек трезвый, рассудительный и чрезвычайно учтивый. Держал он себя с большим достоинством: не унижался и не лез на фамильярность. Праша его приговорила приходить к ней и писать ей "счета", а он был тронут ее скромностью и не хотел с нее ничего брать за эти занятия, но Праша этого не приняла. Она знала, что женщинам даром ничего не делают, и пример в этом была у нее Зинаида Павловна, которую теперь беспокоили дети, начавшие выходить из приютов. Француза и генерала уже и след простыл.
  Через год ее старшую девочку шестнадцати лет уже выдали замуж за молодого артельщика, с которым их сосватал Апрель Иваныч. Что за милый человек! Зинаида Павловна была очень ему благодарна и называла его Апрель Мартычем, а дочери своей дала в благословение все образа, какие у нее были, оставив себе всего только одну курскую заступницу. Кроме того, она сделала ей несколько соответствующих случаю советов и особенно велела ей первой ступить на подножье и топнуть ногой, когда будет идти "Павла чтение". Собирала невесту и выдавала ее Праша, которая тоже хвалила Апреля Иваныча за его "учливость", и особенно за то, что он "о сироте позаботился". Так нравился он и другим женщинам, с которыми ласково говорил и в свободное время читал всем "Телемака".
  Праша думала, что он "к ним привьется", и именно на счет Зинаиды Павловны, которая всем нравилась. Правда, что она не работница, но ведь зато как хороша! Пусть женится: она им поможет, вместе жить будут. Но вдруг все это повернулось иначе, и Праша пришла ко мне в неодолимом смущении и истерическим тоном заговорила:
  - Я, право, не знаю... такое обретение... Апрель Иваныч меня замуж просит.
  И как это сказала, так села и заплакала.
  - Что же вы, идете или нет?
  - Да я и не знаю.
  - Стало быть, идете.
  - Нет, не знаю, а, во-первых, он такой учливый и сироту-девушку устроил, а, во-вторых, моего мальчика любит и им Пеленака читает, да подите-ка еще сколько у него и других книжек, и сам он бесчастный, потому что ведь никакой у него близкой души нет. Это же правда истинная! Я долго не верила, и другие мне тоже говорили: "Поверь, это он к тебе подлещается, потому что у тебя свое хозяйство, а все поляки льстивые", но это же ведь глупость, и я этому никогда ни за что не поверю, потому что есть всякие люди в каждом народе, но когда по весне мой мальчик заболел при смерти, так Апрель Иваныч над ним ночей не спал, и теперь дитя его, можно сказать, больше меня любит.
  - Это вас к нему и расположило?
  Праша хотела сказать что-то коротко и откровенно, но вместо того опять заморгала с слезами и истерично отвечала:
  - Я этого не понимаю... не знаю, что именно! А только он же один понял, что дитя такого отца, что надо ему открыть все понятия. Вот я его за это... не знаю как уважаю!
  И она хотела еще что-то изъяснять, но опять заплакала.
  - Так и прекрасно, - говорю, - вы, Прашенька, и выходите.
  - Вы советуете?
  - Да что же? Отчего нет?
  Она молчала, потупив глаза вниз, и, покрасневши, прошептала:
  - Отчего же мне это... как будто стыдно?
  - Вы разве обещали не выходить? Она покачала головою и отвечала:
  - Покойник об этом никогда и не говорил. Она остановилась, вздохнула и добавила:
  - Ведь это тогда... все только я его обожала и себя не помнила за это счастие, а он только так... - И курской заступнице вы не клялись?
  - Нет, - отвечала она с тихою улыбкой и сейчас же вздохнула и сквозь слезы добавила: - Я ведь ничего не утаила, я сказала: "Апрель Иваныч! слов нет, что я очень вами за все благодарна и могу следовать, но только с кем я это дитя получила, то у меня тот человек посейчас в сердце, и я после него ни для кого уже особенных чувств не нахожу". А он мне ответил: "Значит, если и я помру, хорошо делавши, то вы и обо мне хорошо вспомните". Тут уж я взволновалась и говорю: "Что же вы это так себя сокрушаете: сами сватаетесь и сами себя хороните?" А он говорит: "Смерти никогда забывать не следует". А я говорю: "Ну, уж это нет... Послушайте, это так вовсе не надо... Станьте рядом, да давайте скорее лучше помолимся, вы по своей вере, а я по своей: пусть что на м бог даст, то и будет".
  И когда они помолились, то бог им дал то, что они сделались мужем и женою.

    XVI

  Апрель Иваныч оказался прекрасным человеком: он нежно любил скромненькую Прашу и удивительно заботился о "писательском сыне". Он завел в, доме вечерний кружок у чайного стола и всем здесь читал "Телемака", поясняя из него, что люди живут вовсе не так, как бы надобно жить. К этому же у него служили "Павел и Виргиния", а сам для себя он читал еще более забористые вещи, как-то: "Оправдание Сократово" и "Слово похвальное Марку Аврелию." А затем в жизни со всеми был ласков, и прост, и любезен.
  У Праши с Апрелем родилось еще двое детей: мальчик Абрамчик и девочка Пелагеичка. Зато из домашнего штата Праши стала выбиваться Зинаида Павловна, с которою опять начались "туры", и причиною их были дети и жасмины. Выше было сказано, что дети удивили Зинаиду Павловну тем, что они начали подрастать одно вслед за другим, чего мать их совсем не ожидала и совершенно растерялась от этой неожиданности. Она делала все, что могла: плакала и молилась на коленях, но дети все-таки оставались "без предела", а у самой Зинаиды на заплаканных глазах, которым, кажется, надо бы померкнуть и ввалиться, вместо того выскакивали ужасные ячмени, или, как она их называла, "жасмины". Чтоб избавиться разом от жасминов и от детей, Зинаида Павловна готова была выпить самую злую отраву и даже раз выпила пузырек нашатырного спирта и произвела в доме дворовый скандал: в прачечную набежали жильцы, в числе которых были длинный немец "Аплетон", занимавшийся починкою плетеной мебели, и гимназист, который занимался перед окном выпиловкою и потому назывался "Пропилеи". Оба они приняли участие и бегали в аптеку, а потом все стали попадаться Праше на глаза и, наконец, подрались на лестнице. На другой день сухая и жилистая жена "Аплетона" нагло заглянула в окна прачечной и сказала: "Шлюхи!" А бабушка "Пропилея", встретив Прашу, сообщила ей, что она "своего" будет запирать, и вы-де "свою" обуздайте.
  Апрель Иваныч не вмешивался, но его стали тревожить ночами движения у двери, и раз он там нашел Зинаиду Павловну, которая ему прямо, но странно сказала:
  - Что, Апрель Мартыч? Очень мне, друг милый чего-то скучно!
  И она так сжала ему руку, что точно хотела его куда-то увлечь за собою.
  От Праши это осталось скрытым, и Зинаида Павловна изредка только посматривала за двери и говорила, что ей как-то все "кошкой пахнет".
  Праша смотрела на нее и отвечала:
  - Смотри, у тебя это болезнь.

    XVII

  Задавались чрезвычайно беспокойные ночи, когда коты совсем не знали покоя сами и не хотели позволять спать людям: они мяукали, скреблись, прыгали, падали с высот вниз, и опять царапались вверх, и, настигая друг друга, дрались так, что сыпалась шерсть, и затем вновь падение и вновь беготня. Эта возня так беспокоила жильцов, обитавших в квартирах, имевших один выход, что то из одного, то из другого жилья среди ночи отворялись двери, и оттуда или кто-нибудь манул домой своего кота, или же чья-нибудь негодующая рука швыряла что попало, чтобы испугать и разогнать полунощников. Так было и в тот раз, когда Апрель Иваныч, придя из бани, лег поранее и хотел уснуть покрепче, а вместо того он и совсем не мог заснуть от повторявшегося за дверями шума. Он встал и при свете лампадки увидел, что был второй час ночи, но на лестнице за дверью нет-нет и опять раздавалось движение.
  "Что за наглые негодяи!" - подумал Апрель и, сунув ноги в туфли, схватил лучинную корзинку с остатками мелких углей и подкрался к двери с тем, чтобы быстро ее растворить и швырнуть корзинкой в котов, как только они зашевелятся ближе.
  Ему и не пришлось долго ждать, потому что немедленно же учинился шум, и с лестницы вниз что-то слетело и замешалось у двери. Апрель Иваныч сию же секунду быстро толкнул дверь, но как она оказалась едва притворенною, то он не соразмерил силы с сопротивлением, сам выпал наружу и очутился с своею корзинкой на грязном полу в куче с "Пропилеем" и "Аплетоном", которые извивались, тормоша один другого за кудри, между тем как чья-то свободная нога наступила на самого Апреля, и в открытую дверь его квартиры скользнула женская фигура.
  Апрель Иваныч догадался, что это была Зинаида, и возвратился домой очень сконфуженный, испачканный углем и с порядочным ушибом в колене.
  Он покачал головою, вздохнул, обтерся и лег, не сказав ни слова жене ни в первую минуту, ни тогда, когда Праша через полчаса встала с кровати, надела юбку и кофту и прилегла на коротеньком диванчике. Еще через некоторое время она тихонько встала и неслышными шагами пошла к той же двери, от которой отошел ее муж. Но Праша была осторожнее Апреля Иваныча: она ощупала крючок двери и нашла, что он откинут, тогда она тихо отодвинула дверь и сейчас же ухватила своею рукой руку Зинаиды Павловны и потащил а ее к себе, но та сделала движение, чтоб освободиться, и на этот шум с верхней площадки сразу слетели две фигуры и сразу схватились друг с другом. Это опять были они: "Аплетон" и "Пропилей".
  Праша отлично их узнала и еще решительнее вцепилась в Зинаиду и втащила ее назад, а на дверь наложила крючок.
  Теперь Зинаида шла без сопротивления и, придя в свою комнатку, тихо села на кровать и закрыла лицо руками.
  Праша хотела тотчас же выйти, но Зинаида Павловна сама ее удержала:
  - Что же ты уходишь? - спросила она. - Лучше теперь и ругай, уж кстати!
  - Да как ты это выходишь, что тебя даже вовсе не слышно?.. Этак нас обокрадут.
  - Ну и что ж делать?
  Зинаида ткнулась лицом в подушку и заплакала.
  - О чем же ты плачешь?
  - О том, что мне тебя стыдно.
  - Что ж, я тебе не мать и не сестра, а племянница...
  - Это все равно... Зачем ты замуж пошла? Пока ты не выходила, и я жила прелестно, а теперь вот... поползло и поехало.
  - Что же, я тебе помешала жить?
  - Скучно стало.
  - Отчего?
  - Сама не знаю: погляжу на вас - и скучно, а лягу - спать не могу.
  - Отчего ж это?
  - Не знаю. Сначала дремота, и спать хочу, а потом вдруг как кот... и от кота буркота...
  - Молилась бы на ночь.
  - Извольте!.. Еще как и молюсь! И батюшке все говорила, и он все, все, все мне разъяснил, как это и называется, что блюд и что преблюдеяние, но все это ничего не значит! Встань, пожалуйста, на стул - задерни занавеской заступницу.
  - Не хочу.
  - Нет, сделай милость, закрой ее! Праша встала и задернула образ ситцевой занавеской.
  Тогда Зинаида Павловна ее попросила:
  - Возьми, пожалуйста, достань там сткляночку...
  - Неужели еще пить станешь?
  - Да нет, что за глупости!.. Там богоявленская вода... Сбрызни меня скорее, сбрызни!
  - Не хочу! - отвечала Праша и, махнув рукой, спрыгнула со стула, чтобы уйти, но Зинаида Павловна схватила своею рукой ее руку и удержала.
  - Что это с тобой? - спросила сконфуженно Праша.
  - Вот сделала так и - ничего более... Не пущу!
  - А я с тобой говорить не хочу.
  - Отчего? Послушай!.. отчего?
  - Для чего ты двух держишь!
  - Кто их держит? Проклятые!.. один другому шагу ступить не дают.
  - Да уж остановись на чем-нибудь!
  - Да как же я могу на одном остановиться, когда я их только и вижу, как они вдвоем друг с дружкой сражаются!
  - За что же сражаются?
  - Ну, что расспрашивать!
  - Нет, окромя всяких шутков?
  Но Зинаида плакала и, вместо разъясняющего ответа, поцеловала племянницыну руку и опять проговорила:
  - Вот и ничего более!
  - Ну и прощай!
  - Да, и прощай, Пахита, прощай! А когда Праша подошла к двери, она ее окликнула и еще раз сказала:
  - Прощай же, Пахита, прощай!
  Праша не придала этому прощанию никакого особенного значения, а такое значение здесь было, потому что на другой день Зинаида Павловна, никем не замеченная, исчезла из дома племянницы и уже никогда более к ней не возвратилась.
  Детей своих в Петербурге она поручала Апрелю Иванычу, который и в самом деле устроил, что требовалось. Зинаида Павловна отозвалась Праше из Киева. "Не думай, будто я от своих детей убежала, - писала она, - это несправедливо, но меня обидел фершел, который давал не того лекарства от жасминов, и я не захотела оказать себя при замужней дочери, чтоб ей не было стыдно".
  Прашу и замужнюю дочь Зинаиды Павловны это известие очень рассердило. Дочь говорила: "Пусть к нам и не возвращается", но Апрель Иваныч заступался за "слабую женщину", и это познакомило Прашу с подозрительностью и ревностью, под влиянием которых она находила большое утешение в том, что такая "слабая женщина" от них отъехала.
  С этих пор прошло пять лет жизни тихой и совершенно счастливой, и когда писательский сын был уже в третьем классе гимназии, Апрель Иваныч вдруг стал сбираться к родным в свою "поляцкую сторону" и, несмотря на многие неудобства, уехал туда грустный, а возвратился еще грустнее, и как раз в это самое время пришло ужасное письмо от Зинаиды Павловны, возвещавшей Праше, что она живет тем, что чистит ягоды для варенья и что бог тогда же давно дал ей "двойку зараз, мальчика и девочку".
  Праше показалось, что это что-то сверхъестественное и не к добру.
  - Как это... женщина уже за сорок лет, и столько уже было детей, и потом еще вдруг - сразу рождается пара! Это к несчастью!

    XVIII

  Праша поскорее послала в Киев "на зубок" десять рублей, но не написала родственнице никакого письма. Ей было не до того: Апрель Иваныч возвратился в Петербург из своей стороны какой-то расстроенный и с такою скрытною скорбью, что Праша в этом не могла разобраться и понять: в чем дело зависит. Одно время она подумала, не получил ли он каких-нибудь невыгодных для нее сравнений, и сейчас же подумала, чего ей может в его глазах недоставать, и нашла это. Раз утром, когда Апрель Иваныч, по своему обычаю, внимательно осмотрел и пристегнул ранец к плечам уходившего в гимназию писательского сына, Праша походила за мужем с места на место и наконец сказала:
  - Апрель Иваныч! вы не думайте, что я другой веры.... я за вами последую. Он растрогался и поцеловал у нее руку, и сказал, что ничто такое не нужно и ничего беспокойного нет.
  - Ну, а на всякий случай, - продолжала Праша: - вы это знайте... Мы нигде не пропадем. Но Апрель Иваныч опять уверил ее, что ничего нет, Праша успокоилась и отвечала:
  - Значит, и слава богу. Только руки моей, пожалуйста, никогда не целуйте.
  - Отчего?
  - Я этого не стою!
  - Не стоите!.. Вы сами не знаете, чего вы стоите!
  - Ну, оставим это!.. Я не привыкла... Право, голубчик, не надобно... Я устыждаюсь... Я лучше вас просто так поцелую... потому что я вас теперь ведь люблю... Что вы с недоверием смотрите?! Нет, это верно, верно! Я не солгу, ни за что не солгу... Вот когда вы со мною женились, я вас тогда еще не любила, я вам так и сказала, что "уважать вас я уважаю, но особенно не люблю", потому что тогда еще другой человек у меня всем моим сердцем командовал, а теперь...
  - Неужли вы его позабыли?
  - Нет!.. Ах, нет, друг мой! Нет! А только, извините ж меня, ведь если мы об этом заговорили, то я должна правду сказать: теперь я ни о нем, ни о вас порознь не думаю, а оба вы вместе для меня как будто в одно слились... Право, это правда, правда, истинная правда! Он, вы, я - это будто совсем все одно, и это, что было тогда, и что сейчас есть, и что дети рождаются - это как-то как будто мимо уплывает.
  Апрель все ее благодарил и успокоивал, но она видела, что он сам не спокоен, и она спрашивала его про родину: где живет его сестра? Нельзя ли послать ей пять фунтов кофею? Правда ли это была, будто у них наши взыскивали с тех, кто своих покормит?
  Апрель Иваныч отвечал жене "будто как из-под неволи" и вдруг забредил о какой-то огромной артельной растрате, которую будто он сделал не по своей воле. Но никакой артельной растраты не было, а Апреля Иваныча пришлось отвезти в сумасшедший дом. Пасынок о нем страшно скорбел, и скорбь его перешла в страдание, когда его превосходный вотчим вскоре же умер, истерзанный мучительною тревогой. Вот вам и Зинаида Павловна и ее "двоешка"!
  И с какой стати и для чего ей было нужно писать о всех таких происшествиях в Петербург? Чистила бы себе в Киеве ягоды, и кончено! Да и Праше некогда и нет никакой надобности рассуждать о пустяках. У нее теперь уже не один сын, а трое детей, а кормилица у них опять одна она, безграмотная фефела, и начальство ей не поможет.
  В тот же день, как схоронили Апреля Иваныча, литераторский сын стал писать для матери ее прачечные счета и наблюдал, как читают мальчик Абрамчик и девочка Пелагеичка.
  Дела у Праши были опять по-старому: через год еще пошли в школу и Абрамчик с Пелагеичкой, а когда они там подучились, их отвели: Абрамчика к дяде повару, а девочку Пелагеичку поставили крахмалить и гладить. Другой карьеры им не намечалось, но старший их брат, "литераторский сын", все еще учился и достиг того, что "вышел на лекаря". Мать преисполнилась восторгом, что это она вывела, и не знала, что бы такое сделать, чтобы дать ход своему сердцу. Она вспомнила о Зинаиде и решила съездить в Киев "отблагодарить бога" и посмотреть, что там делает Зинаида. Может быть, ей худо, и она стыдится прийти назад. Надо ее обласкать, и увезти к себе, и жить с нею вместе... И надо это поскорее: нельзя откладывать примирения - смерть так и ходит.
  Праша отправилась в Киев, ощущая в себе прилив теплого и нежного чувства; переезжая Днепр, она любовалась видом и плакала, а на другой день пошла в пещеры и, как прачка, заметила, что везде бы все надо помыть. В тот же день она пошла искать по Киев у Зинаиду Павловну, но не могла ее найти: ни в одном конфектном заведении ее не знали. Праше только случайно удалось напасть на след Зинаиды Павловны через посредство послушников монастырской гостиницы, которые все ее знали, но путь к ней был не прост. Послушники указали Праше на двух лиц, имевших в том месте значительное положение. Это были два так называемые старца, которые сидели на сходах лестницы с чашками, прося подаяния... Один из них был слепец Ереней, а другой кривоустый Игнаша. Они просили милостыню, но были люди очень достаточные и даже имели в городе дом. Зинаида была у них "за хозяйку".
  Праша своим ушам не верила, но это была правда: она пошла разыскивать Зинаиду и нашла ее, ибо она действительно находилась в хозяйках у двух старцев, из которых только один мог видеть благообразие ее лица, именно Игнат "Кривоустый", а "слепец" Ереней мог ценить лишь другие ее достоинства.
  На хлебах у старцев Зинаида Павловна еще раздобрела и потерпела от лет только в том отношении, что у нее выпало много волос и она облысела; но зато она теперь обвязала себе голову ярким полосатым платком и ходила как святочная туркиня, что опять ей было очень к лицу и делало ее интересною.
  Если б ее увидел в этом уборе давний ее обожатель, француз, то в нем, наверное, опять могла бы заиграть его художественная фантазия, и он мог бы выпустить новое произведение, достойное и его и Зинаиды Павловны.

    XIX

  Обе фефелы встретились на пороге и были так изумлены, что обе сначала молчали дольше, чем было пристойно друзьям, а потом хотя и заговорили, но их разговор оказался без толка.
  Хозяйка спросила гостью:
  - Ах, это ты?.. Ну, скажите пожалуйста! Праша, Прашенция!.. Всходи же скорее!
  Праша вошла и тотчас же села. "Туркиня", повязанная фуляром, ей не нравилась. А та продолжала спрашивать:
  - Как же ты поживаешь? Апрель Иваныч помер!.. Что, брат, поделаешь? Я за него подавала на часточку. Хотя он и не нашей веры, но это можно. Раздевайся, Прашенция!
  А Праша слушала Зинаиду Павловну и смотрела на нее, а сама удивлялась, отчего у нее до сих пор все такая же пышная и белая шея, и Праша сказала:
  - А что, у тебя теперь твои ячмени уже не бывают? - Бывают! - отвечала Зинаида Павловна. - А ты стала совсем пожилая!
  - Еще бы! Сын уже на лекаря вышел. Твои дети тебе кланяются.
  - Ох, не говори мне про детей!
  - Отчего?.. Все хорошо.
  - Все равно... Какая я мать?
  - Ничего. Бог даст, будет иначе.
  - Нет, уж поздно!
  Праша очень хотела продолжать разговор, но им не о чем было более говорить, и никакого применения для тех нежных чувств, с которыми ехала Праша, не оказывалось. Зинаида Павловна потчевала Прашу тем и другим и водила ее по дому, показывала, где спит слепой и где кривоустый. Дом был не маленький, и у всех свои помещения. У слепого было немножко грязновато, но он ведь ничего не видит, а у кривоустого все было совсем как у хорошего купца: и образник и конторка. Спальня Зинаиды Павловны была вся застлана тюменьским ковром, в ней стоял пребольшой образник, в котором серединное место занимала ее курская заступница. Перед этою образницей горели три лампады, а напротив в углу за пологом взбита большущая перина, уложенная на такой высокой двуспальной кровати, что для входа на нее приставлена была у ног скамейка. Кровать была крепкая, но аляповато выкрашенная темно-зеленою масляною краской с розами на столбиках.
  Зинаида Павловна стала показывать гостье свое мастерство, которого она прежде не знала.
  Праша увидала глубокие тростниковые корзины, полные разноцветных лоскутьев плису, Манчестеру и иных материй. Из всего этого Зинаида Павловна с девочкой шили шапочки, которые старцы продавали. Зинаида Павловна стала перечислять, как это выгодно. "Мне, - говорила она, - лоскутки носят жидовки, а они берут от шитвиц, а где те достают, я уж того дела не знаю".
  - Крадут, - сказала Праша.
  - Не знаю, но только я у них на полтину куплю, а нашью шапочек на пятьдесят рублей...
  Разговаривая таким, образом, Зинаида Павловна водила Прашу по дому, показывая ей то за одною, то за другою дверью боковуши, чуланцы и кладовушечки, а сама участливо ее расспрашивала:
  - Ну, а как же ты сама, моя милая Пашенция, в рассуждении того прочего?.. Или еще в самом деле до сих пор все вдовеешь по-настоящему?
  - Ну, а то как же еще!.. Разумеется, вдовею.
  - Ах, мой друг, в "разумеется" еще иногда что-нибудь "под" - разумевается.
  Праша услыхала в этих словах что-то "несвойственное" и застенчиво сказала: "Еще что выдумай побесстыжее!"
  А как Зинаида Павловна в ответ на это захохотала, то Праша метнулась от нее в сторону и налегла рукою на какую-то дверь, которая легко растворилась и открыла небольшую светлую комнату с широким мягким диваном, на котором сидел по-турецки, заложив ногу на ногу, здоровеннейший мужчина с косматою головою, в длинном, черном одеянии, перетянутом широким ремнем по здоровому чреву.
  Перед ним на столе стояли графины, бутылки, тарелки, табак и папиросные гильзы, а в руке у него была гитара, и когда Праша его увидала, ей показалось, что он одновременно, за раз пользовался всеми своими способностями, то есть пил, жевал, курил и играл на гитаре, а вдобавок, увидав обеих женщин, простер к ним свои радушные объятия и весело крикнул:
  - Ходите обе до купы!
  Праша метнулась назад и с гневом отшвырнула Зинаиду Павловну, которая как будто хотела отрезать ей отступление, - и она задрожала и спутала у себя в голове все соображения, кроме того, что тут ужасно и опасно. А Зинаида Павловна, как всегда равнодушная к тому, что к массе ее грехов, обнаружился еще один грех, доброжелательно убеждала свою вдовствующую племянницу:
  - Брось-ка ты свои лоханки, Прашенция, и оставайся здесь,, я тебя с душеполезным монахом познакомлю. - Но этого Праша так испугалась, что сейчас же начала прощаться, а когда Зинаида еще хотела ей что-то показывать, она ответила:
  - Нет, пусти скорей, мне у тебя страшно.
  - Да чего-о? - Не знаю... я испугалась, - и она ушла, так нелепо простившись, что ничего не сказала о детях и не жалела, что не говорила ни о чем дельном.
  - Я почему-то вдруг поняла, - говорила она, - что чем говорить о том, о чем нельзя говорить, лучше молчать.
  Она осталась только еще на один день, чтобы посмотреть, "как Владимира памятнику церемонию делают", и, увидав, как в престрашный жар несколько солдат в мундирах упали замертво на мостовую, совсем расстроилась и уехала на север. По дороге в вагонах успокоилась и стала размышлять, что ей еще нельзя быть в толпе, что она человек тихий и ей нужна тишина. Дети ее на ногах, и у всех у них есть свой ум и рукомесло, ей уже можно теперь пожить для себя.
  - А как для себя хорошо пожить! Я этого, вообразите, во всю жизнь никогда не думала, а тут вдруг как будто кто-то точно стоит в потемочках в уголке вагона и мне напоминает, что хотя я прожила в большом счастье, но я ведь мужа с женой разлучила, что об этом забывать худо, а лучше думать об этом!
  И это ей сделало пользу.

    ХХ

  Один великий человек сравнивает нашу жизнь на земле с положением пассажиров, едущих на корабле, который совершает далекое плавание. Кормчий пускает их погулять по острову, к которому пристало судно, но дает всем наставление не отходить далеко и спешить назад на корабль по первому звуку призывной трубы. Кто ходит недалеко и помнит о своем кормчем, тот не прозевает его сигнала, и поспеет в свое время, и поплывет далее, а кто заберется далеко и там расположится, как дома, тот или совсем сигнала не услышит, или если и услышит, то не успеет прибежать на корабль, а останется на этапном острове, где ему казалось, что тут его настоящее жительство, и тогда так и придется ему оставаться на острове с дикарями, которые готовы поесть друг друга.
  Праша, очевидно, ходила не дальше того, откуда она могла услыхать то, что ей надо было услышать, чтобы не жить с дикарями. Первою приметой, что до слуха Праши долетел отзывающий звук, было то, что она стала равнодушна к таким вещам, на которые ранее всегда обращала внимание. Она всегда любила быть в аккурате, и вдруг начала выходить на улицу в пальто, надетом в один рукав и ли вовсе внакидку, "по-генеральски".
  Это заметили лавочники и дворники и говорили:
  - Преудивительно, никогда так не ходила; всегда, бывало, идет в аккурате, а теперь одну руку в один рукав всунет, а другую забудет, и еще локоть подопрет, - совершенно старый генерал ползет.
  Ей об этом шутя говорили, "о она как будто не понимала даже, о чем речь, и продолжала "ходить по-генеральски", а потом стали замечать, что она перестала возражать и спорить, и на многое старалась "смотреть мимо", и потом вдруг перестала бояться крыс, мертвых и грозы и ничего решительно не желала, кроме тихого уединения, которого ищут околевающие животные.
  Она сдала свое заведение и на вырученные маленькие деньги купила себе маленькое хозяйство в Финляндии, где обмывала и обшивала выкармливаемых крестьянами подкидышей воспитательного дома.
  От здешней ли тишины или от чего другого, в уме Праши стали проявляться понятия, каких прежде не было: сообразно перемене понятий она изменяла и свои отношения к тому, до чего это касалось. Так, например, она не только не хотела говорить что-либо в о вред людей того края, где стала жить, - это делают и другие, кому законность и порядок приятнее произвола и беспорядка, - но она утратила всякий вкус к похвальбе и неохотно приезжала из своей избы в Петербург. Зато она имела то, чего разумно искала: по кой.
  Одной неугомонной Зинаиде Павловне суждено было делать последние испытания духовного и умственного роста Праши. Престарелая красавица была угнетаема потребностью делиться своими успехами в свете и неожиданно прислала неграмотной Праше письмо, в котором извещала ее, что из двух киевских старцев Зинаиды Павловны один, Слепой, вышел из их компании и, найдя себе в Киеве племянницу, уехал с нею жить в Воронеж, а зато другой старец, "кривоустый", так Зинаиде покорился, что "поженился на ней законным браком". Зинаида Павловна, с одной стороны, была очень рада, что теперь она опять замужняя, а с другой - она боится, как бы ей не было наказания от бога за то, что она поклялась не выходить замуж после своего первого мужа.
  Праша не хотела ей отвечать на это.
  - Если б я сама умела писать, я бы ей написала, что уже как мне теперь сорок лет, то мне в это время все источники жизни должны затвориться.
  Соседние сироты-дети и чухны Прашу скоро узнали и полюбили, и она их тоже.

    XXI

  Из чухон у Праши даже завелся один приятель; это был беднейший старик Авель. Они жил как гном, в. какой-то земляной норе, и Праша его спервоначалу даже немножко пугалась. Низенький, кривоногий и косматый и притом очень старый, но черноволосый без седины; одет всегда в овечьей куртке, черною шерстью вверх, а штаны из кожи. Днем он сидел над своею ямкой и плел кошели, а сам пел. Все что-то пел, а ночью опять выползал и долго-долго бродил между большими каменьями, а потом взлезал на камень и дремал. Праша скоро узнала, что старый Авель человек не страшный, и перестала его бояться. А потом спросила его: что он поет?
  Он отвечал:
  - Сальми.
  - А зачем сидишь наруже ночью?
  - Лушаю.
  - Что же ты слушаешь?
  - Чего усами услыхать нельзя,
  "Должно быть, он помешанный, - подумала Праша, а выходить из избушки и сидеть наруже и ей понравилось. - Сидишь в тишине и до того утихнешь, что вдруг что-то слышишь: точно как будто Апрель Иванович Пеленака читает".
  - Авель! - говорит Праша, - я у вас научилась сидеть на дворе ночью.
  - Хоросо... сити!
  - А для чего вы, Авель, вокруг камня ходите? Авель не понял и замотал головою.
  - Для чего вы на другую сторону все смотрите? Авель понял, как хотел, и отвечал:
  - И ты смотри на другую сторону!
  И Праше понравилось, что Авель говорит о небесном: как смотреть "на другую сторону жизни".
  Ей стало приятно смотреть, как чухонский лохматый Авель старается услыхать слухом неслышное и заглянуть на сторону невидимую, и она стала выходить ночью и подолгу сидеть с Авелем здесь между камнями. Сурово, строго и свежо как в воздухе, так и на душе. И капитанская труба с судна нет-нет да и раздастся, раз от разу зычнее.
  Наконец была даже Праше наивысшая радость: от нее совсем отступил бледнолицый страх смерти. Но жизнь иногда еще трогала.

    XXII

  Раз Праша получила письмо; она отгадала, что это от Зинаиды Павловны, и спрятала его до свидания со мною. Письма Зинаиды Павловны Праша понимала за небезопасное по своему содержанию, соблазнительное чтение, которое могло смущать неопытные души. И то, которое находилось теперь в ее руках, было такое же: отцветшая красавица начинала его приветом "Паше-Праше-Пашенции", а потом извещала, что, бог дал, она овдовела и теперь уже "по батюшкиному благословению определилась в монастырь", где начальницею та самая дама, у которой Праша "мужа отбила".
  Праша побледнела и вздрогну

Другие авторы
  • Измайлов Владимир Васильевич
  • Мид-Смит Элизабет
  • Энгельгардт Александр Платонович
  • Яворский Юлиан Андреевич
  • Дмитриева Валентина Иововна
  • Моисеенко Петр Анисимович
  • Толмачев Александр Александрович
  • Писарев Модест Иванович
  • Наседкин Василий Федорович
  • Флобер Гюстав
  • Другие произведения
  • Чулков Георгий Иванович - Подсолнухи
  • Огарев Николай Платонович - Н. П. Огарев: биографическая справка
  • Крюков Федор Дмитриевич - К источнику исцелений
  • Житков Борис Степанович - Храбрый утёнок
  • Полонский Яков Петрович - Свежее преданье
  • Карамзин Николай Михайлович - Виргилиева Энеида, вывороченная наизнанку
  • Писемский Алексей Феофилактович - Хищники
  • Зозуля Ефим Давидович - Зозуля И. Д.: биографическая справка
  • Самарин Юрий Федорович - Письма о материализме
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ал. Осповат. От "примирения" - к "действию"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 185 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа