Главная » Книги

Корнилов Борис Петрович - Моя Африка, Страница 3

Корнилов Борис Петрович - Моя Африка


1 2 3 4

sp;
  
   в Петрограде,
  
  
   в метелицу
  
  
   (запомнится навек)
  
  
   в бряцающем
  
  
   воинственном наряде
  
  
   громадный
  
  
   чернокожий человек,
  
  
   (У нас в России -
  
  
   волки,
  
  
   снег
  
  
   и Волга,
  
  
   дожди растят мохнатую траву,
  
  
   леса...)
  
  
   Добычин
  
  
   сомневался долго,
  
  
   что он такое видел наяву.
  
  
   До самой выписки из лазарета
  
  
   станковая,
  
  
   цветиста,
  
  
   тяжела,
  
  
   молниеносная картина эта
  
  
   в его воображении жила.
  
  
   Чем ближе дело шло к выздоровленью,
  
  
   надоедали доктора, кровать,
  
  
   по твердому душевному веленью,
  
  
   он знал, что - буду это рисовать,
  
  
   что скоро... скоро...
  
  
   Через две недели
  
  
   я нарисую эту
  
  
   хоть одну
  
  
   про негра, уходящего в метели,
  
  
   в Россию сумрачную,
  
  
   на войну.
  
  
   Он вышел из больницы.
  
  
   Стало таять.
  
  
   Есть теплота в небесной синеве.
  
  
   Уже весна,
  
  
   как раньше, золотая
  
  
   и полыньи всё шире на Неве.
  
  
   Всё зимнее и злое забывая,
  
  
   весна, весна -
  
  
   как весело с тобой!
  
  
   И хлюпает,
  
  
   и брызжет мостовая,
  
  
   и всё же хорошо на мостовой.
  
  
   Опять гадаю о поездке дальней
  
  
   до берегов озер или морей,
  
  
   о девушке моей сентиментальной,
  
  
   о самой лучшей участи моей.
  
  
   Веду свою весеннюю беседу
  
  
   и забываю, льдинками звеня,
  
  
   что из-за лени к морю не поеду,
  
  
   что разлюбила девушка меня.
  
  
  
  
  
   Окраина,
  
  
   Московская застава -
  
  
   бревенчатые низкие дома,
  
  
   тиха, и молчалива, и устала,
  
  
   а почему - не ведаешь сама.
  
  
   Березы машут хилыми руками.
  
  
   Ты счастья не видала отродясь,
  
  
   кисейной занавеской и замками,
  
  
   стеной ото всего отгородясь.
  
  
   Вся в горестных и сумеречных пятнах,
  
  
   тебе бы только спрятаться скорей
  
  
   от непослушных,
  
  
   злых
  
  
   и непонятных,
  
  
   веселых сыновей и дочерей.
  
  
   Без боли,
  
  
   без раздумий,
  
  
   без сомненья,
  
  
   не плача,
  
  
   не жалея,
  
  
   не любя,
  
  
   без позволенья
  
  
   и благословенья
  
  
   они навек уходят от тебя.
  
  
   У них любовь и ненависть другая,
  
  
   а ты скорби
  
  
   и скорби не таи,
  
  
   и, лампой керосиновой моргая,
  
  
   заплачут окна серые твои.
  
  
   Здесь каждый дом к несчастиям привычен,
  
  
   знать, потому печален и суров,
  
  
   и неприветлив...
  
  
   И когда Добычин
  
  
   пришел сюда в один из вечеров -
  
  
   на лестнице всё так же
  
  
   сохнет веник,
  
  
   видна забота,
  
  
   маленький покой,
  
  
   опять скрипят четырнадцать ступенек,
  
  
   качаются перила под рукой.
  
  
   Он постучал.
  
  
   - Елена дома?
  
  
   - Дома.
  
  
   Крюки и цепи лязгнули спеша.
  
  
   - Елена, здравствуй!
  
  
   - В кои веки... Сема...
  
  
   Где пропадал, пропащая душа?
  
  
   Пел самовар хвалебную покою,
  
  
   что тот покой - нарало всех начал,
  
  
   и кот ходил мохнатою дугою
  
  
   и коготками по полу стучал.
  
  
   Мурлыкая, он лазил на колени,
  
  
   свивался в серебристое кольцо...
  
  
   Опять Елена...
  
  
   (Впрочем, о Елене.
  
  
   Она в рассказе новое лицо.)
  
  
   Шестнадцать лет.
  
  
   Но плечи налитые,
  
  
   тяжелые.
  
  
   Глаза - как небеса,
  
  
   а волосы до звона золотые,
  
  
   огромные -
  
  
   до пояса коса.
  
  
   Нездешняя, какая-то лесная,
  
  
   оборки распушились по плечам,
  
  
   и непонятная.
  
  
   Почем я знаю,
  
  
   какие сны ей снятся по ночам,
  
  
   какие песни вечером тревожат,
  
  
   о чем вчера скучала у окна.
  
  
   Да и сама она сказать не может,
  
  
   какая настоящая она.
  
  
  
  
  
   Вы все такие -
  
  
   в кофточках из ситца,
  
  
   любимые, -
  
  
   другими вам не быть, -
  
  
   вам надо десять раз перебеситься,
  
  
   и переплакать,
  
  
   и перелюбить.
  
  
   И позабыть.
  
  
   И снова, вспоминая,
  
  
   подумаешь,
  
  
   осмотришься кругом -
  
  
   и всё не так,
  
  
   и ты теперь иная,
  
  
   поешь другое,
  
  
   плачешь о другом.
  
  
   Всё по-другому в этом синем мире,
  
  
   на сенокосе,
  
  
   в городе,
  
  
   в лесу...
  
  
   А я запомню года на четыре
  
  
   волос твоих пушистую лису.
  
  
   Запомню всё, что не было и было.
  
  
   Румяна ли? Румяна и бела.
  
  
   Любила ли? Пожалуй, не любила,
  
  
   и все-таки любимая была.
  
  
  
  
  
   Шестнадцать лет.
  
  
   Из Петрограда родом.
  
  
   Смешные стоптанные каблуки.
  
  
   Служила в исполкоме счетоводом
  
  
   и выдавала служащим пайки.
  
  
   Стрельба машинки.
  
  
   Льется кровь - чернила -
  
  
   зеленая,
  
  
   жирна и холодна...
  
  
   Своих родных она похоронила,
  
  
   жила, скучала, плакала одна.
  
  
   Но молодости ясные законы
  
  
   (она всегда потребует свое), -
  
  
   и вот они с Добычиным знакомы,
  
  
   он провожает до дому ее,
  
  
   он говорит:
  
  
   - Я нарисую воздух,
  
  
   грозу,
  
  
   в зеленых молниях орла -
  
  
   и над грозою,
  
  
   над орлом,
  
  
   на звездах -
  
  
   чтобы моя любимая была.
  
  
   Я нарисую так, чтоб слышно было -
  
  
   десятый вал прогрохотал у скал,
  
  
   чтобы меня любимая любила,
  
  
   чтобы знамена ветер полоскал.
  
  
   Орел разрушит молний паутину,
  
  
   и волны хлещут понизу, грубы...
  
  
   И скажут люди, посмотрев картину,
  
  
   что то изображение борьбы,
  
  
   что образ мой велик и символичен:
  
  
   то наша Революция, звеня,
  
  
   летит вперед...
  
  
   И назовут меня:
  
  
   художник Революции Добычин.
  
  
   Мечтание, как песня до рассвета,
  
  
   нисколько не противное уму,
  
  
   огромное и сладкое...
  
  
   А это
  
  
   и дорого и радостно ему.
  
  
   Мила любови темная дорога,
  
  
   тиха,
  
  
   неутомительна,
  
  
   длинна.
  
  
   И много ль надо девушке?
  
  
   Немного -
  
  
   которая к тому же влюблена.
  
  
   Всё золотое.
  
  
   Вечер непорочен
  
  
   и, кажется, уже неповторим...
  
  
  
  
  
   (Любви в рассказе воздано.
  
  
   Но, впрочем,
  
  
   мы о любви еще поговорим.)
  
  
  
  
  
   Тяжелый год - по-боевому грозный, -
  
  
   земля в крови, посыпана золой, -
  
  
   повсюду фронт:
  
  
   в Архангельске - морозный,
  
  
   на Украине - пламенный и злой.
  
  
   Башлык, черкеска, галифе - наряды...
  
  
   Война, война...
  
  
   И песни далеки...
  
  
   Идут на бой дроздовские отряды
  
  
   и Каппеля отборные полки.
  
  
   И побежали к морю, завывая
  
  
   дурным, истошным голосом, леса...
  
  
   Греми, лети, тачанка боевая,
  
  
   во все свои четыре колеса.
  
  
   Гуляй вовсю по родине красивой,
  
  
   носи расшитый золотом погон,
  
  
   в Орле воруй,
  
  
   в Бердичеве насилуй,
  
  
   зеленым трупом пахнет самогон.
  
  
   Ты, родина, в огне великом крепла.
  
  
   Идут дроздовцы, воя и пыля,
  
  
   и где прошли - седая туча пепла,
  
  
   где ночевали - мертвая земля,
  
  
   заглохшее, кладбищенское место,
  
  
   осина обгорела,
  
  
   тишина...
  
  
   И нет невесты - где была невеста,
  
  
   и нет жены - где плакала жена.
  
  
   Так нет же,
  
  
   не в покорности спасенье
  
  
   (запомни это правило земли),
  
  
   мы покидали и любовь и семьи
  
  
   во имя славы, радости, семьи!
  
  
   Седлали чистокровных полукровок -
  
  
   седые степи, белая трава,
  
  
   на бархатных полотнищах багровых
  
  
   мы написали страшные слова.
  
  
   Такое позабудется едва ли, -
  
  
   посередине зарева и тьмы
  
  
   мы за любовь за нашу воевали,
  
  
   и ненависть приветствовали мы.
  
  
   Ни сожаленье,
  
  
   ни тоска
  
  
   ни разу,
  
  
   что, может быть,
  
  
   судьба - кусок свинца...
  
  
  
  
  
   (Но мы вернемся все-таки к рассказу,
  
  
   которому недолго до конца.)
  
  
  
  
  
   Мурлычет кот - кусок седого пуха.
  
  
   Молчит Елена.
  
  
   Самовар горит.
  
  
   И о разлуке тягостно и глухо
  
  
   вполголоса Добычин говорит:
  
  
   - Я не могу...
  
  
   Она неотвратима...
  
  
   Пойми меня,
  
  
   уж несколько недель,
  
  
   как я рисую -
  
  
   эта же картина
  
  
   про негра, уходящего в метель,
  
  
   и всё не то...
  
  
   Он шел тогда, сверкая,
  
  
   покачиваясь,
  
  
   фыркая,
  
  
   звеня,
  
  
   и шашка и бекеша не такая,
  
  
   какая на картине у меня.
  
  
   И всё не так,
  
  
   всё пакостно,
  
  
   всё худо...
  
  
   Ужели это мне не по плечу?
  
  
   Хоть раз его увидеть.
  
  
   Кто?
  
  
   Откуда?
  
  
   Всё разузнать, поговорить хочу.
  
  
   Ты отпусти меня, не беспокоясь, -
  
  
   я никогда не попаду в беду,
  
  
   приеду скоро...
  
  
   Сяду в агитпоезд...
  
  
   Его на фронте всё-таки найду...
  
  
   Не плачь, моя...
  
  
   Всё чепуха пустая...
  
  
   Добычин встал.
  
  
   Добычин говорит.
  
  
   Мурлычет кошка, когти выпуская.
  
  
   Елена плачет.
  
  
   Самовар горит.
  
  
   Страна летела, дикая, лесная -
  
  
   бои,
  
  
   передвижение,
  
  
   привал,
  
  
   тринадцатая армия,
  
  
   восьмая...
  
  
   И только где Добычин не бывал!
  
  
   Выспрашивал, мечту оберегая.
  
  
   Война была совсем невесела,
  
  
   и конница Шкуро и Улагая
  
  
   еще вовсю хоругвями цвела.
  
  
   Еще горели села и местечки
  
  
   со всем своим накопленным добром,
  
  
   но все-таки погоны на уздечке
  
  
   уздечку украшали серебром.
  
  
   И говорили конники:
  
  
   - Деникин,
  
  
   валяй, мотай,
  
  
   не наводи тоску,
  
  
   из головы, собака, сука, выкинь
  
  
   Россию, православную Москву...
  
  
   А мы тебя закончим на амине,
  
  
   на Страшном, гад, покаешься суде...
  
  
   И только негра не было в помине,
  
  
   как говорили конники, нигде.
  
  
   - Китайцы здесь, конечно, воевали,
  
  
   офицеров закапывали в грязь...
  
  
  
  
  
   И только раз,
  
  
   однажды на привале,
  
  
   с конноармейцами разговорясь...
  
  
  
  
  
   Конноармеец, маленький и юркий,
  
  
   веселой рожею румян и бел,
  
  
   за полчаса стоянки и закурки
  
  
   рассказывал,
  
  
   захлебывался,
  
  
   пел...
  
  
   Он говорил на стороны, на обе,
  
  
   шаманя,
  
  
   декламируя

Другие авторы
  • Мраморнов А. И.
  • Фонвизин Денис Иванович
  • Потемкин Петр Петрович
  • Третьяков Сергей Михайлович
  • Огнев Николай
  • Миллер Всеволод Федорович
  • Лонгинов Михаил Николаевич
  • Борн Иван Мартынович
  • Миллер Орест Федорович
  • Гольцев Виктор Александрович
  • Другие произведения
  • Тургенев Иван Сергеевич - Часы
  • Позняков Николай Иванович - Злое дело
  • Диккенс Чарльз - Рождественская песнь в прозе
  • Соловьев Всеволод Сергеевич - Воспоминания о Ф. М. Достоевском
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Революционер
  • Пальмин Лиодор Иванович - Л. И. Пальмин: биографическая справка
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - В раздвинутой дали
  • Куприн Александр Иванович - О романе П.Н. Краснова "От двуглавого орла к красному знамени"
  • Некрасов Николай Алексеевич - Заметки о журналах за сентябрь 1855 года
  • Горький Максим - Речь на открытии Второго пленума правления Союза советских писателей 2 марта 1935 года
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 207 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа