Главная » Книги

Корнилов Борис Петрович - Моя Африка, Страница 2

Корнилов Борис Петрович - Моя Африка


1 2 3 4

p; 
   земли здоровье, сбитое в комок.
  
  
   Казалось, это бредовое -
  
  
   словом,
  
  
   метель вокруг ходила колесом,
  
  
   а он откуда выходец?
  
  
   С лиловым,
  
  
   огромным, оплывающим лицом...
  
  
   Глаза глядели яростно и косо,
  
  
   в ночи огнями белыми горя,
  
  
   широкого приплюснутого носа
  
  
   пошевелилась черная ноздря.
  
  
  
  
  
   И дернулась, до десен обнажая
  
  
   все зубы белочистые, губа
  
  
   отпяченная,
  
  
   жирная,
  
  
   большая,
  
  
   мурашками покрыта и груба.
  
  
   Он шел вперед,
  
  
   на памятних похожий,
  
  
   на севере,
  
  
   в метели,
  
  
   чернокожий...
  
  
  
  
  
   Как тучу пронесло перед Семеном
  
  
   И охватило жаром и зимой,
  
  
   и оглушило грохотом и звоном,
  
  
   и ослепило золотом и тьмой...
  
  
   Метель шумела:
  
  
   - Мы тебя уложим,
  
  
   постель у нас мягка и хороша...
  
  
   А он глядел вослед за чернокожим,
  
  
   в пургу,
  
  
   не понимая, не дыша...
  
  
   Хотел за ним -
  
  
   а ноги как чужие...
  
  
   Душило...
  
  
   Надавило на плечо
  
  
   и стыло,
  
  
   стыло,
  
  
   стыло в каждой жиле,
  
  
   потом и хорошо и горячо...
  
  
  
  
  
   Текут моря -
  
  
   и вот он, берег дальний,
  
  
   где отдохнуть от горести не грех -
  
  
   мы ляжем под кокосового пальмой,
  
  
   я принесу кокосовый орех...
  
  
   Усни, усни...
  
  
   Неправда, не пора ли,
  
  
   забыть... Уснуть...
  
  
   Всё хорошо вдали...
  
  
   Виденья перепутались и врали,
  
  
   и понесло.
  
  
   Добычина спасли -
  
  
   его полуживого подобрали
  
  
   и сразу же в больницу увезли.
  
  
   Тяжелый год - по-боевому грозный, -
  
  
   он угрожал нам тучею-копной,
  
  
   он подбирался, дикий и тифозный,
  
  
   и зажигал, багровый и сыпной.
  
  
   Курносая была, пожалуй, рада,
  
  
   насытилась на несколько веков, -
  
  
   от Киева почти до Петрограда
  
  
   поленницы лежали мертвяков.
  
  
   Был человек - уснул,
  
  
   глядишь - не дышит...
  
  
   И ни за что - костей охапка, хлам...
  
  
   Температура за сорок
  
  
   и выше,
  
  
   и разрывало сердце пополам.
  
  
  
  
  
   Завалены больницы до отказа,
  
  
   страна больная - подчистую, сплошь, -
  
  
   по ней ползет кровавая зараза,
  
  
   тифозная, распаренная вошь.
  
  
   На битву с нею -
  
  
   люди на дозорах,
  
  
   земля лежит могилою - дырой -
  
  
   замучена.
  
  
   Температура сорок.
  
  
   И за сорок.
  
  
   И пахнет камфорой.
  
  
  
  
  
   Добычина четвертая палата
  
  
   совсем забита -
  
  
   коек пятьдесят.
  
  
   Тесемочки кофейного халата
  
  
   не шелохнутся -
  
  
   мертвые висят.
  
  
   Запахло сукровицей.
  
  
   Воздух спертый.
  
  
   И, накаляя простынь добела,
  
  
   опять огонь гуляет по четвертой
  
  
   (четвертая предсмертная была).
  
  
   Такой жары,
  
  
   такого горя - вдоволь...
  
  
   За что меня?
  
  
   Ужели не простят?
  
  
   Несет, качает в темноте бредовой,
  
  
   и огненные обручи свистят -
  
  
   про горький дым,
  
  
   слепящий нас навеки,
  
  
   про черную, могильную беду,
  
  
   про то, что мало жизни в человеке...
  
  
   И чудится Добычину в бреду:
  
  
   текут пески куда-то золотые,
  
  
   кипящие,
  
  
   огнями залитые,
  
  
   ни темноты,
  
  
   ни ветра,
  
  
   ни воды,
  
  
   ни свежести, хоть еле уловимой,
  
  
   и только в небо красное лавиной
  
  
   ползет песок, смывая все следы.
  
  
   Застынь, песок...
  
  
   Остановись...
  
  
   Не мучай
  
  
   жарой, переходящею в туман...
  
  
   Вот по песку,
  
  
   по Африке дремучей,
  
  
   цепочкой растянулся караван.
  
  
   Курчавы негры,
  
  
   кожа вся лилова.
  
  
   На неграх стопудовые тюки -
  
  
   они идут, не говоря ни слова,
  
  
   темны,
  
  
   широкоплечи,
  
  
   высоки.
  
  
   Их сотни три,
  
  
   а может, меньше - двести...
  
  
   Неважно сколько...
  
  
   Главное - все вместе
  
  
   носильщики,
  
  
   как лошади они...
  
  
   Куда идут?
  
  
   На негров непохожи,
  
  
   обуты в сапоги шевровой кожи,
  
  
   одетые в бекеши и ремни.
  
  
   Жарки кавалерийские рубахи,
  
  
   клокочет сердца пламенный кусок,
  
  
   тесны ремни,
  
  
   и тяжелы папахи,
  
  
   и шпоры задевают за песок,
  
  
   Песок мерцает, шпорами изрытый,
  
  
   и негры тонут в море золотом...
  
  
   Широкополой шляпою покрытый,
  
  
   погонщик белый гонит их кнутом.
  
  
   Всё завертелось в дикой карусели,
  
  
   а негры вырастают из песка, -
  
  
   на них тюки, как облака, осели,
  
  
   на них папахи, словно облака,
  
  
   ремни скрипучи,
  
  
   сапоги скрипучи,
  
  
   по-львиному оскалены клыки,
  
  
   и галифе лиловые, как тучи,
  
  
   и лица голубые велики,
  
  
   и падая
  
  
   и снова вырастая,
  
  
   хрипят, а дышат пылью золотой -
  
  
   их всех несет жары струя густая
  
  
   по Африке, огнями залитой.
  
  
   Песок течет, дымясь и высыхая,
  
  
   тюками душит,
  
  
   солнце пепелит,
  
  
   и закружилась Африка глухая,
  
  
   ни жить, ни петь,
  
  
   ни плакать не велит.
  
  
   За что такая страшная расплата?
  
  
   Добычин бредит неграми, жарой...
  
  
   Открыл глаза -
  
  
   четвертая палата,
  
  
   сиделка дремлет,
  
  
   пахнет камфарой.
  
  
   На столике стакан воды отварной...
  
  
   Немного воздуха,
  
  
   глоток питья -
  
  
   и снова бестолочь
  
  
   и дым угарный
  
  
   и, может, полминуты забытья.
  
  
   И снова в мире грохота и воя
  
  
   живет каким-то ужасом одним -
  
  
   опять одно и то же бредовое,
  
  
   огромное,
  
  
   и гонятся за ним.
  
  
   Он падает, Добычин,
  
  
   уползая
  
  
   в кустарники колючие...
  
  
   Рывком
  
  
   за ним летит пятнистая борзая
  
  
   и по земле волочит языком
  
  
   и нюхает.
  
  
   Брыластая,
  
  
   сухая,
  
  
   с тяжелым клокотанием дыша,
  
  
   глазами то горя,
  
  
   то потухая,
  
  
   найдет его звериная душа.
  
  
   Нашла его.
  
  
   Захохотала хрипло,
  
  
   залаяла собачья голова...
  
  
   Язык висит,
  
  
   а на язык прилипла
  
  
   какая-то поганая трава.
  
  
   Глядит в глаза.
  
  
   Несет невыносимой,
  
  
   зловонной,
  
  
   тошнотворной беленой, -
  
  
   вонючее, как трупное, -
  
  
   и псиной.
  
  
   Нельзя дышать.
  
  
   И брызгает слюной.
  
  
   Ужели жизни близко увяданье?
  
  
   Погибель непонятна и глупа,
  
  
   и на собачье злобное рыданье
  
  
   бежит осатанелая толпа.
  
  
   Уже алеет небо голубое,
  
  
   всё жарче солнечное колесо,
  
  
   и вяжут белокурые ковбои
  
  
   Добычина волосяным лассо.
  
  
   Его волочат по корням еловым
  
  
   и бьют прикладами наперебой,
  
  
   он - не Добычин,
  
  
   он - с лицом лиловым,
  
  
   с отпяченной и жирною губой.
  
  
   Он африканец, раб и чернокожий,
  
  
   он - бедный трус,
  
  
   а белые смелы...
  
  
   Он кожею на белых непохожий,
  
  
   и только зубы у него белы.
  
  
   И волосы тяжелые курчавы,
  
  
   на кулаки его пошел свинец,
  
  
   под небом Африки его начало,
  
  
   и здесь, в Америке, его конец.
  
  
   Покрыто тело
  
  
   страха острым зудом,
  
  
   прощай, земля...
  
  
   Его зовут: идем!
  
  
   Ведут судить
  
  
   и судят самосудом -
  
  
   и судят Линча старого судом.
  
  
   За то, что черен -
  
  
   по причине этой...
  
  
   И он идет -
  
  
   в глазах его круги, -
  
  
   в бекешу золотистую одетый,
  
  
   в шевровые обутый сапоги.
  
  
   Нога болит -
  
  
   портянкой, видно, стерта,
  
  
   немного жмут нагрудные ремни,
  
  
   застегнута на горле гимнастерка, -
  
  
   ему велят:
  
  
   - Скорее расстегни...
  
  
   Петля готова.
  
  
   Сук дубовый тоже,
  
  
   наверно, тело выдержит -
  
  
   хорош.
  
  
   И вешают.
  
  
   И по лиловой коже
  
  
   еще бежит веселой зыбью дрожь.
  
  
   В последний раз
  
  
   сквозь листья вырезные,
  
  
   дубовые,
  
  
   сквозь облака сквозные
  
  
   в небесную глядит голубизну,
  
  
   где нет людей
  
  
   ни черных
  
  
   и ни белых,
  
  
   где ничего не знают о пределах,
  
  
   где солнце опускается ко сну.
  
  
   Но петля душит...
  
  
   Воздуха и света!
  
  
   Оставьте жить!..
  
  
   И нет земли у ног,
  
  
   и каплют слезы маленькие с веток,
  
  
   кругом темно,
  
  
   и хрустнул позвонок...
  
  
   За что такая страшная расплата?
  
  
   Добычин бредит неграми, жарой...
  
  
   Открыл глаза -
  
  
   четвертая палата,
  
  
   сиделка дремлет,
  
  
   пахнет камфарой.
  
  
   Недели две Добычина носила,
  
  
   кружила бесноватая, звеня,
  
  
   сыпного тифа
  
  
   пламенная сила
  
  
   по берегам безумья и огня.
  
  
   Недели две боролась молодая
  
  
   Добычина старательная плоть
  
  
   с погибелью,
  
  
   тоскуя, увядая,
  
  
   и все-таки хотела побороть.
  
  
   Недели две - две вечности летели,
  
  
   огромные,
  
  
   пылающие,
  
  
   две...
  
  
   Всё Африка,
  
  
   всё негры,
  
  
   всё метели,
  
  
   в больной его кружились голове.
  
  
   И этот бред
  
  
   единый образ выжег
  
  
   соединил, как цельное, в одно
  
  
   всё, что Добычин
  
  
   вычитал из книжек,
  
  
   из "Дяди Тома хижины" давно.
  
  
   И только негры.
  
  
   Будто для парада,
  
  
   прошли перед Добычиным они,
  
  
   обутые в шевровые -
  
  
   что надо...
  
  
   Одетые в бекеши и ремни.
  
  
   В кавалерийских шерстяных рубахах -
  
  
   всё было настоящее добро:
  
  
   оружие
  
  
   и звезды на папахах,
  
  
   кавказское на саблях серебро.
  
  
   И, всем понятиям противореча,
  
  
   прошли они тяжелою стеной,
  
  
   по-видимому, та ночная встреча
  
  
   была тому единственной виной
  
  
   (когда в тифу,
  
  
   в дыму,
  
  
   в буране резком
  
  
   он шел домой
  
  
   и чувствовал: горю...
  
  
   И встретил негра
  
  
   (верить ли?)
  
  
   на Невском,
  
  
   одетого, как выше говорю).
  
  
   Знать, потому
  
  
   и не было покоя
  
  
   Добычину и за полночь
  
  
   и в ночь,
  
  
   хотя, по правде,
  
  
   зрелище такое,
  
  
   пожалуй, и здоровому невмочь.
  
  
   На самом деле -
  
  
   ночью,
 &nb

Другие авторы
  • Цертелев Дмитрий Николаевич
  • Орловец П.
  • Свободин Михаил Павлович
  • Гумберт Клавдий Августович
  • Чертков Владимир Григорьевич
  • Черный Саша
  • Репнинский Яков Николаевич
  • Акимова С. В.
  • Зуттнер Берта,фон
  • Аснык Адам
  • Другие произведения
  • Розанов Василий Васильевич - К 100-летию Пушкинского лицея
  • Клычков Сергей Антонович - Клычков С. А.: Биобиблиографическая справка
  • Бельский Владимир Иванович - Сказка о царе Салтане
  • Джером Джером Клапка - Разговоры за чайным столом и другие рассказы
  • Глинка Михаил Иванович - Письма M. И. Глинки к Л. А. Гейденрейху
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Месть Джироламо Маркезе
  • Андреев Леонид Николаевич - Первый гонорар
  • Шелгунов Николай Васильевич - Русские идеалы, герои и типы
  • Энгельгардт Николай Александрович - В пути погибший
  • Сенковский Осип Иванович - Ученое путешествие на Медвежий Остров
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 196 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа