Главная » Книги

Батюшков Константин Николаевич - Полное собрание стихотворений, Страница 20

Батюшков Константин Николаевич - Полное собрание стихотворений


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

sp;"Умрет, забыт!" Поверьте, нет!
  
  
  Потомство всё узнает:
  
  
  Чем жил, и как, и где поэт,
  
  
  Как умер, прах его где мирно истлевает.
  
  
  И слава, верьте мне, спасет,
  
  
  Из алчных челюстей забвенья
  
  
  И в храм бессмертия внесет
  
  
  Его и жизнь, и сочиненья.
  
  
  Первая половина марта 1817
  
  
  
  92. <В. Л. ПУШКИНУ>
  
  
  Чутьем поэзию любя,
  
  
  Стихами лепетал ты, знаю, в колыбели;
  
  
  Ты был младенцем, и тебя
  
  
  Лелеял весь Парнас и музы гимны пели,
  
  
  Качая колыбель усердною рукой:
  
  
  "Расти, малютка золотой!
  
  
  Расти, сокровище бесценно!
  
  
  Ты наш, в тебе запечатлено
  
  
  Таланта вечное клеймо!
  
  
  Ничтожных должностей свинцовое ярмо
  
  
  Твоей не тронет шеи:
  
  
  Эротов розы и лилеи,
  
  
  Счастливы Пафоса затеи,
  
  
  Гулянья, завтраки и праздность без трудов,
  
  
  Жизнь без раскаянья, без мудрости плодов,
  
  
  Твои да будут вечно!
  
  
  Расти, расти, сердечный!
  
  
  Не будешь в золоте ходить,
  
  
  Друзей любить
  
  
  И кофей жирный пить!"
  
  
  Первая половина марта 1817
  
  
  
   3. УМИРАЮЩИЙ ТАСС
  
  
  
  
  Элегия
  
  
  
  
  ...E come alpestre e rapido torrente,
  
  
  
  
  Come acceso baleno
  
  
  
  
  In notturno sereno,
  
  
  
  
  Come aura o fumo, o come stral repente,
  
  
  
  
  Volan le nostre fame: ed ogni onore
  
  
  
  
  Sembra languido fiore!
  
  
  
  
  Che piu spera, o che s'attende omai?
  
  
  
  
  Dopo trionfo e palma
  
  
  
  
  Sol qui restano all'alma
  
  
  
  
  Lutto e lamenti, e lagrimosi lai.
  
  
  
  
  Che piu giova amicizia o giova amore!
  
  
  
  
  Ahi lagrime! ahi dolore!
  
  
  
  
  "Torrismondo", tragedia di T. Tasso {*}
  {* ... Подобно горному, быстрому потоку, подобно зарнице, вспыхнувшей в ясных ночных небесах, подобно ветерку или дыму, или подобно стремительной стреле проносится наша слава; всякая почесть похожа на хрупкий цветок! На что надеешься, чего ждешь ты сегодня? После триумфа и пальмовых ветвей одно только осталось душе - печаль и жалобы, и слезные Пени. Что мне в дружбе, что мне в любви? О слезы! О горе! "Торрисмондо", трагедия Т. Тассо (итал.). - Ред.}
  
  
  Какое торжество готовит древний Рим?
  
  
  Куда текут народа шумны волны?
  
  
  К чему сих аромат и мирры сладкий дым?
  
  
  Душистых трав кругом кошницы полны?
  
  
  До Капитолия от Тибровых валов,
  
  
  Над стогнами всемирныя столицы,
  
  
  К чему раскинуты средь лавров и цветов
  
  
  Бесценныя ковры и багряницы?
  
  
  К чему сей шум? К чему тимпанов звук и гром?
  
  
  Веселья он или победы вестник?
  
  
  Почто с хоругвией течет в молитвы дом
  
  
  Под митрою апостолов наместник?
  
  
  Кому в руке его сей зыблется венец,
  
  
  Бесценный дар признательного Рима?
  
  
  Кому триумф? - Тебе, божественный певец!
  
  
  Тебе сей дар... певец Ерусалима!
  
  
  И шум веселия достиг до кельи той,
  
  
  Где борется с кончиною Торквато,
  
  
  Где над божественной страдальца головой
  
  
  Дух смерти носится крылатый.
  
  
  Ни слезы дружества, ни иноков мольбы,
  
  
  Ни почестей столь поздние награды -
  
  
  Ничто не укротит железныя судьбы,
  
  
  Не знающей к великому пощады.
  
  
  Полуразрушенный, он видит грозный час,
  
  
  С веселием его благословляет,
  
  
  И, лебедь сладостный, еще в последний раз
  
  
  Он, с жизнею прощаясь, восклицает:
  
  
  "Друзья, о, дайте мне взглянуть на пышный Рим,
  
  
  Где ждет певца безвременно кладбище!
  
  
  Да встречу взорами холмы твои и дым,
  
  
  О древнее квиритов пепелище!
  
  
  Земля священная героев и чудес!
  
  
  Развалины и прах красноречивый!
  
  
  Лазурь и пурпуры безоблачных небес,
  
  
  Вы, тополи, вы, древние оливы!
  
  
  И ты, о вечный Тибр, поитель всех племен,
  
  
  Засеянный костьми граждан вселенны, -
  
  
  Вас, вас приветствует из сих унылых стен
  
  
  Безвременной кончине обреченный!
  
  
  Свершилось! Я стою над бездной роковой
  
  
  И не вступлю при плесках в Капитолий;
  
  
  И лавры славные над дряхлой головой
  
  
  Не усладят певца свирепой доли.
  
  
  От самой юности игралище людей,
  
  
  Младенцем был уже изгнанник;
  
  
  Под небом сладостным Италии моей
  
  
  Скитаяся как бедный странник,
  
  
  Каких не испытал превратностей судеб?
  
  
  Где мой челнок волнами не носился?
  
  
  Где успокоился? Где мой насущный хлеб
  
  
  Слезами скорби не кропился?
  
  
  Сорренто! Колыбель моих несчастных дней,
  
  
  Где я в ночи, как трепетный Асканий,
  
  
  Отторжен был судьбой от матери моей,
  
  
  От сладостных объятий и лобзаний, -
  
  
  Ты помнишь, сколько слез младенцем пролил я!
  
  
  Увы! с тех пор добыча злой судьбины,
  
  
  Все горести узнал, всю бедность бытия.
  
  
  Фортуною изрытые пучины
  
  
  Разверзлись подо мной, и гром не умолкал!
  
  
  Из веси в весь, из стран в страну гонимый,
  
  
  Я тщетно на земле пристанища искал:
  
  
  Повсюду перст ее неотразимый!
  
  
  Повсюду молнии, карающей певца!
  
  
  Ни в хижине оратая простого,
  
  
  Ни под защитою Альфонсова дворца,
  
  
  Ни в тишине безвестнейшего крова,
  
  
  Ни в дебрях, ни в горах не спас главы моей,
  
  
  Бесславием и славой удрученной,
  
  
  Главы изгнанника, от колыбельных дней
  
  
  Карающей богине обреченной...
  
  
  Друзья, но что мою стесняет страшно грудь?
  
  
  Что сердце так и ноет, и трепещет?
  
  
  Откуда я? какой прошел ужасный путь,
  
  
  И что за мной еще во мраке блещет?
  
  
  Феррара... фурии... и зависти змия!..
  
  
  Куда? куда, убийцы дарованья!
  
  
  Я в пристани. Здесь Рим. Здесь братья и семья!
  
  
  Вот слезы их и сладки лобызанья...
  
  
  И в Капитолии - Вергилиев венец!
  
  
  Так, я свершил назначенное Фебом.
  
  
  От первой юности его усердный жрец,
  
  
  Под молнией, под разъяренным небом
  
  
  Я пел величие и славу прежних дней,
  
  
  И в узах я душой не изменился.
  
  
  Муз сладостный восторг не гас в душе моей,
  
  
  И гений мой в страданьях укрепился.
  
  
  Он жил в стране чудес, у стен твоих, Сион,
  
  
  На берегах цветущих Иордана;
  
  
  Он вопрошал тебя, мятущийся Кедрон,
  
  
  Вас, мирные убежища Ливана!
  
  
  Пред ним воскресли вы, герои древних дней,
  
  
  В величии и в блеске грозной славы:
  
  
  Он зрел тебя, Готфред, владыка, вождь царей,
  
  
  Под свистом стрел спокойный, величавый;
  
  
  Тебя, младый Ринальд, кипящий, как Ахилл,
  
  
  В любви, в войне счастливый победитель.
  
  
  Он зрел, как ты летал по трупам вражьих сил,
  
  
  Как огнь, как смерть, как ангел-истребитель...
  
  
  И тартар низложен сияющим крестом!
  
  
  О, доблести неслыханной примеры!
  
  
  О, наших праотцов, давно почивших сном,
  
  
  Триумф святой! победа чистой веры!
  
  
  Торквато вас исторг из пропасти времен:
  
  
  Он пел - и вы не будете забвенны, -
  
  
  Он пел: ему венец бессмертья обречен,
  
  
  Рукою муз и славу соплетенный.
  
  
  Но поздно! Я стою над бездной роковой
  
  
  И не вступлю при плесках в Капитолий,
  
  
  И лавры славные над дряхлой головой
  
  
  Не усладят певца свирепой доли!"
  
  
  Умолк. Унылый огнь в очах его горел,
  
  
  Последний луч таланта пред кончиной;
  
  
  И умирающий, казалося, хотел
  
  
  У парки взять триумфа день единый,
  
  
  Он взором всё искал Капитолийских стен,
  
  
  С усилием еще приподнимался;
  
  
  Но мукой страшною кончины изнурен,
  
  
  Недвижимый на ложе оставался.
  
  
  Светило дневное уж к западу текло
  
  
  И в зареве багряном утопало;
  
  
  Час смерти близился... и мрачное чело
  
  
  В последний раз страдальца просияло.
  
  
  С улыбкой тихою на запад он глядел...
  
  
  И оживлен вечернею прохладой,
  
  
  Десницу к небесам внимающим воздел,
  
  
  Как праведник, с надеждой и отрадой.
  
  
  "Смотрите, - он сказал рыдающим друзьям, -
  
  
  Как царь светил на западе пылает!
  
  
  Он, Он зовет меня к безоблачным странам,
  
  
  Где вечное светило засияет...
  
  
  Уж ангел предо мной, вожатый оных мест;
  
  
  Он осенил меня лазурными крылами...
  
  
  Приближьте знак любви, сей таинственный крест...
  
  
  Молитеся с надеждой и слезами...
  
  
  Земное гибнет всё... и слава, и венец...
  
  
  Искусств и муз творенья величавы,
  
  
  Но там всё вечное, как вечен сам Творец,
  
  
  Податель нам венца небренной славы!
  
  
  Там всё великое, чем дух питался мой,
  
  
  Чем я дышал от самой колыбели.
  
  
  О братья! о друзья! не плачьте надо мной:
  
  
  Ваш друг достиг давно желанной цели.
  
  
  Отыдет с миром он и, верой укреплен,
  
  
  Мучительной кончины не приметит:
  
  
  Там, там... о счастие!.. средь непорочных жен,
  
  
  Средь ангелов, Элеонора встретит!"
  
  
  И с именем любви божественный погас;
  
  
  Друзья над ним в безмолвии рыдали,
  
  
  День тихо догорал... и колокола глас
  
  
  Разнес кругом по стогнам весть печали.
  
  
  "Погиб Токвато наш! - воскликнул с плачем Рим, -
  
  
  Погиб певец, достойный лучшей доли!.."
  
  
  Наутро факелов узрели мрачный дым;
  
  
  И трауром покрылся Капитолий.
  
  
  Февраль - май 1817
  
  
  ПРИМЕЧАНИЕ К ЭЛЕГИИ "УМИРАЮЩИЙ ТАСС"
  Не одна история, но живопись и поэзия неоднократно изображали бедствия Тасса. Жизнь его, конечно, известна любителям словесности. Мы напомним только о тех обстоятельствах, которые подали мысль к этой элегии.
  Т. Тасс приписал {То есть посвятил. - Ред.} свой "Иерусалим" Альфонсу, герцогу Феррарскому ("о magnamimo Alfonso!" {"О великодушный Альфонс!.." (итал.). - Ред.}) - и великодушный покровитель без вины, без суда заключил его в больницу св. Анны, т. е. в дом сумасшедших. Там его видел Монтань, путешествовавший по Италии в 1580 г. Странное свидание в таком месте первого мудреца времен новейших с величайшим стихотворцем!.. Но вот что Монтань пишет в "Опытах": "Я смотрел на Тасса еще с большею досадою, нежели с сожалением; он пережил себя: не узнавал ни себя, ни творений своих. Они без его ведома, но при нем, но почти в глазах его напечатаны неисправно, безобразно". Тасс, к дополнению несчастия, не был совершенно сумасшедший и, в ясные минуты рассудка, чувствовал всю горесть своего положения. Воображение, главная пружина его таланта и злополучии, нигде ему не изменяло. И в узах он сочинял беспрестанно. Наконец, по усильным просьбам всей Италии, почти всей просвещенной Европы, Тасс был освобожден (заключение его продолжалось семь лет, два месяца и несколько дней). Но он недолго наслаждался свободою. Мрачные воспоминания, нищета, вечная зависимость от людей жестоких, измена друзей, несправедливость критиков, одним словом - все горести, все бедствия, какими только может быть обременен человек, разрушили его крепкое сложение и привели по терниям к ранней могиле. Фортуна, коварная до конца, приготовляя последний реши- тельный удар, осыпала цветами свою жертву. Папа Климент VIII, убежденный просьбами кардинала Цинтио, племянника своего, убежденный общенародным голосом всей Италии, назначил ему триумф в Капитолии. "Я вам предлагаю венок лавровый, - сказал ему папа, - не он прославит вас, но вы его!" Со времени Петрарка (во всех отношениях счастливейшего стихотворца Италии) Рим не видал подобного торжества. Жители его, жители окрестных городов желали присутствовать при венчании Тасса. Дождливое осеннее время и слабость здоровья стихотворца заставили отложить торжество до будущей весны. В апреле все было готово, но болезнь усилилась. Тасс велел перенести себя в монастырь св. Онуфрия; и там, окруженный друзьями и братией мирной обители, на одре мучений ожидал кончины. К несчастию, вернейший его приятель, Константини, не был при нем, и умирающий написал к нему сии строки, в которых, как в зеркале, видна вся душа певца Иерусалима: "Что скажет мой Константини, когда узнает о кончине своего милого Торквато? Не замедлит дойти к нему эта весть. Я чувствую приближение смерти. Никакое лекарство не излечит моей новой болезни. Она совокупилась с другими недугами и, как быстрый поток, увлекает меня... Поздно теперь жаловаться на фортуну, всегда враждебную (не хочу упоминать о неблагодарности людей!). Фортуна торжествует! Нищим я доведен ею до гроба, в то время как надеялся, что слава, приобретенная наперекор врагам моим, не будет для меня совершенно бесполезною. Я велел перенести себя в монастырь св. Онуфрия не потому единственно, что врачи одобряют его воздух, но для того, чтобы на сем возвышенном месте, в беседе Святых отшельников начать мои беседы с небом. Молись Богу за меня, милый друг, и будь уверен, что я, любя и уважая тебя в сей жизни и в будущей - которая есть настоящая, - не премину все совершить, чего требует истинная, чистая любовь к ближнему. Поручаю тебя благости небесной и себя поручаю. Прости! - Рим. Св. Онуфрий".
  Тасс умер 10 апреля на пятьдесят первом году {В дествительности Тассо умер 25 апреля 1595 г. на 52-м году жизни. - Ред.}, исполнив долг христианский с истинным благочестием.
  Весь Рим оплакивал его. Кардинал Цинтио был неутешен и желал великолепием похорон вознаградить утрату триумфа. По его приказанию, говорит Жингене в "Истории литературы итальянской", тело Тассово было облечено в римскую тогу, увенчано лаврами и выставлено всенародно. Двор, оба дома кардиналов Альдобрандини и народ многочисленный провожали его по улицам Рима. Толпились, чтобы взглянуть еще раз на того, которого гений прославил свое столетие, прославил Италию и который столь дорого купил поздние, печальные почести!..
  Кардинал Цинтио (или Чинцио) объявил Риму, что воздвигнет поэту великолепную гробницу. Два оратора приготовили надгробные речи: одну латинскую, другую италианскую. Молодые стихотворцы сочиняли стихи и надписи для сего памятника. Но горесть кардинала была непродолжительна, и памятник не был воздвигнут. В обители св. Онуфрия смиренная братия показывает и поныне путешественнику простой камень с этой надписью: "Torquati Tassi ossa hic jacent". {Здесь лежат кости Торквато Тассо (лат.). - Ред.} Она красноречива.
  Февраль - май 1817
  
  
  
   94. БЕСЕДКА МУЗ
  
  
   Под тению черемухи млечной
  
  
   И золотом блистающих акаций
  
  
   Спешу восстановить алтарь и муз и граций,
  
  
   Сопутниц жизни молодой.
  
  
   Спешу принесть цветы и ульев сон янтарный,
  
  
   И нежны первенцы полей:
  
  
   Да будет сладок им сей дар любви моей
  
  
   И гимн поэта благодарный!
  
  
   Не злата молит он у жертвенника муз:
  
  
   Они с фортуною не дружны,
  
  
   Их крепче с бедностью заботливой союз,
  
  
   И боле в шалаше, чем в тереме, досужны.
  
  
   Не молит славы он сияющих даров:
  
  
   Увы! талант его ничтожен.
  
  
   Ему отважный путь за стаею орлов,
  
  
   Как пчелке, невозможен.
  
  
   Он молит муз - душе, усталой от сует,
  
  
   Отдать любовь утраченну к искусствам,
  
  
   Веселость ясную первоначальных лет
  
  
   И свежесть - вянущим бесперестанно чувствам.
  
  
   Пускай забот свинцовый груз
  
  
   В реке забвения потонет
  
  
   И время жадное в сей тайной сени муз
  
  
   Любимца их не тронет.
  
  
   Пускай и в сединах, но с бодрою душой,
  
  
   Беспечен, как дитя всегда беспечных граций,
  
  
   Он некогда придет вздохнуть в сени густой
  
  
   Своих черемух и акаций.
  
  
   май 1817
  
  
  
   95. К НИКИТЕ
  
  
   Как я люблю, товарищ мой,
  
  
   Весны роскошной появленье
  
  
   И в первый раз над муравой
  
  
   Веселых жаворонков пенье.
  
  
   Но слаще мне среди полей
  
  
   Увидеть первые биваки
  
  
   И ждать беспечно у огней
  
  
   С рассветом дня кровавой драки.
  
  
   Какое счастье, рыцарь мой!
  
  
   Узреть с нагорныя вершины
  
  
   Необозримых наших строй
  
  
   На яркой зелени долины!
  
  
   Как сладко слышать у шатра
  
  
   Вечерней пушки гул далекий
  
  
   И погрузиться до утра
  
  
   Под теплой буркой в сон глубокий
  
  
   Когда по утренним росам
  
  
   Коней раздастся первый топот
  
  
   И ружей протяженный грохот
  
  
   Пробудит эхо по горам,
  
  
   Как весело перед строями
  
  
   Летать на ухарском коне
  
  
   И с первыми в дыму, в огне,
  
  
   Ударить с криком за врагами!
  
  
   Как весело внимать: "Стрелки,
  
  
   Вперед! сюда, донцы! Гусары!
  
  
   Сюда, летучие полки,
  
  
   Башкирцы, горцы и татары!"
  
  
   Свисти теперь, жужжи свинец!
  
  
   Летайте ядра и картечи!
  
  
   Что вы для них? для сих сердец,
  
  
   Природой вскормленных для сечи?
  
  
   Колонны сдвинулись, как лес.
  
  
   И вот... о зрелище прекрасно!
  
  
   Идут - безмолвие ужасно!
  
  
   Идут - ружье наперевес;
  
  

Другие авторы
  • Адрианов Сергей Александрович
  • Тэффи
  • Дьяконова Елизавета Александровна
  • Фирсов Николай Николаевич
  • Дан Феликс
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
  • Наживин Иван Федорович
  • Глинка Сергей Николаевич
  • Голицын Сергей Григорьевич
  • Немирович-Данченко Василий Иванович: Биобиблиографическая справка
  • Другие произведения
  • Сумароков Александр Петрович - Надписи
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - Три конца
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Б. А. Вальская. Плавание Н. Н. Миклухо-Маклая на корвете "Скобелев" в 1883 г.
  • Куропаткин Алексей Николаевич - Японские дневники [с 27 мая по 1 июля 1903 г.]
  • Уйда - Ветка сирени
  • Аксаков Иван Сергеевич - О лженародности в литературе 60-х годов
  • Плетнев Петр Александрович - Иван Андреевич Крылов
  • Андерсен Ганс Христиан - Под ивою
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Экономическая основа
  • Воровский Вацлав Вацлавович - А. Н. Плещеев
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 314 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа