Главная » Книги

Байрон Джордж Гордон - Абидосская невеста, Страница 5

Байрон Джордж Гордон - Абидосская невеста


1 2 3 4 5 6

p; 
   Как мать в печали безотрадной
  
  
   Вдруг обратилась в камень хладный.
  
  
   Лишенная и чувств, и сил,
  
  
   Очам она являла то же;
  
  
   Лишь, бедная, была моложе;
  
  
   Но, страха тайного полна,
  
  
   Едва опомнилась она, -
  
  
   Как видит: у ворот садовых
  
  
   Вдруг блещет факел роковой...
  
  
   Блеснул один, - блеснул другой,
  
  
   И много, - и огней багровых
  
  
   Свет яркий озаряет сад.
  
  
   "Беги!.. Ты больше мне, чем брат!"
  
  
   И в красном зареве с мечами
  
  
   Злодеи видны меж кустами.
  
  
   Они бегут, они летят,
  
  
   По рощам, в просеках мелькают;
  
  
   Кинжалы, факелы сверкают.
  
  
   Страшнее всех Яфар бежит,
  
  
   Бежит к пещере отдаленной
  
  
   И машет саблей обнаженной,
  
  
   И гневом бешенства кипит.
  
  
   Селим! Ужель судьба решила,
  
  
   Чтоб здесь была твоя могила?
  
  
  
  
  XXIII
  
  
   Отважный смотрит: "Бил мой час -
  
  
   Зулейка! Скоро все свершится!
  
  
   Целуй меня в последний раз
  
  
   Но близко наши, - к ним домчится
  
  
   Призывный звук, - узрят они
  
  
   В кустах багровые огни;
  
  
   Их мало... но чего страшиться!"
  
  
   Вдруг из пещеры он стрелой, -
  
  
   Чеканный пистолет хватает:
  
  
   Раздался выстрел вестовой, -
  
  
   И дева в горести немой
  
  
   Без слез от страха обмирает.
  
  
   "Не слышно... что ж!.. И приплывут,
  
  
   Но уж Селима не найдут.
  
  
   На выстрел мой бегут толпою
  
  
   Злодеи ближнею тропою.
  
  
   Так обнажись, отцовский меч!
  
  
   Ты не видал подобных сеч.
  
  
   О, друг! Прости! Чрез рощу тайно
  
  
   Иди с надеждой во дворец.
  
  
   Тебе разгневанный отец
  
  
   Простит. Но, ах! Чтобы случайно
  
  
   Свинец вблизи не просвистал;
  
  
   Чтоб в очи не блеснул кинжал.
  
  
   Иди... Не бойся за Яфара;
  
  
   Пусть яд был дан его рукой,
  
  
   Пусть скажет: робок я душой;
  
  
   Не дам ему - не дам удара;
  
  
   Но их - я рад, готов разить;
  
  
   Меня ль убийцам устрашить!"
  
  
  
  
   XXIV
  
  
   И он, как вихрь, на склон прибрежный
  
  
   Стремится, выхватив свой меч;
  
  
   Вот первый из толпы мятежной, -
  
  
   Его глава скатилась с плеч.
  
  
   Вот и другой; меч снова блещет, -
  
  
   И труп у ног его трепещет.
  
  
   Но уж он сам со всех сторон
  
  
   Толпою буйной окружен.
  
  
   Селим сечет их, колет, рубит;
  
  
   Достиг до волн береговых,
  
  
   И видит в море удалых.
  
  
   Ужели рок его погубит?
  
  
   К нему бесстрашные в боях
  
  
   Летят на белых парусах;
  
  
   О! Дуй сильнее, ветр попутный!
  
  
   Они спешат, - они гребут,
  
  
   И с лодки в море - и плывут,
  
  
   И сабли блещут в пене мутной;
  
  
   Их дикий взор, как жар, горит,
  
  
   С одежд, с кудрей вода бежит -
  
  
   Вскочили... вскрикнули... сразились;
  
  
   Кипит в саду шумящий бой;
  
  
   Но где ж Зулейки друг младой?
  
  
   Чьей кровью волны обагрились?
  
  
  
  
   XXV
  
  
   От вражьих стрел, от их мечей
  
  
   Неуязвленный, невредимый,
  
  
   Толпой неистовых теснимый,
  
  
   Уж он на взморье, меж друзей;
  
  
   Уж верная ладья манила
  
  
   Его к приветным островам;
  
  
   Уже рука его врагам
  
  
   Удар последний наносила,
  
  
   В тот самый миг... Увы! Зачем
  
  
   Ты медлишь, юноша несчастный!
  
  
   Что оглянулся на гарем,
  
  
   Где не видать тебе прекрасной!
  
  
   Ни тяжкий плен, ни смертный страх,
  
  
   Она одна, одна в очах,
  
  
   Он в ней живет - и в час напасти
  
  
   Надежда льстит безумной страсти;
  
  
   В тот миг свинец летит, свистит:
  
  
   "Вот как Яфар врагов казнит!"
  
  
   Чей слышен голос? Кто свершитель
  
  
   Удара мести в тьме ночной?
  
  
   Кто злобною вблизи рукой,
  
  
   Кто метил выстрел роковой?
  
  
   Чей карабин?.. Он твой, губитель!
  
  
   Ты ядом брата отравил,
  
  
   Ты ж сироту его убил!..
  
  
   И хлещет кровь его струею
  
  
   Над ясной влагою морскою, -
  
  
   И бурных волн прибрежных шум
  
  
   Уносит ропот тайных дум.
  
  
  
  
   XXVI
  
  
   Уже рассвет, - клубятся тучи, -
  
  
   В туман одет небесный свод;
  
  
   Полночный бой у шумных вод
  
  
   Давно замолк; но брег зыбучий
  
  
   Явил с печальною зарей
  
  
   Следы тревоги боевой,
  
  
   Обломки сабли притупленной,
  
  
   И меч еще окровавленный.
  
  
   Заметно было на песке,
  
  
   Как буйные его топтали,
  
  
   Как руки, роясь, замирали, -
  
  
   И под кустом невдалеке
  
  
   Курился факел обгорелый.
  
  
   Вот опрокинутый челнок
  
  
   Волною брошен на песок,
  
  
   И епанча из ткани белой
  
  
   В крови, пробитая свинцом,
  
  
   Висит на тростнике морском, -
  
  
   И быстрый плеск волны упорной
  
  
   Отмыть не может крови черной;
  
  
   Но где же тот, с чьего плеча
  
  
   В крови упала епанча?
  
  
   О! Если б сердце чье хотело
  
  
   Оплакать горестное тело, -
  
  
   Пускай его, пусть ищет там,
  
  
   Где море и кипит, и блещет,
  
  
   И под скалой Сигейской плещет,
  
  
   Стремясь к Лемносским берегам;
  
  
   Над ним морские птицы вьются,
  
  
   Уж хладный труп клевать несутся,
  
  
   И он бесчувственный плывет
  
  
   По произволу бурных вод, -
  
  
   И, колыхался с волною,
  
  
   Качает юной головою,
  
  
   Всплывает, тонет и порой
  
  
   Как бы грозит еще рукой.
  
  
   И пусть клюют морские птицы
  
  
   Его, лишенного гробницы;
  
  
   Иль дикий крик и клев страшней
  
  
   Тлетворных гробовых червей?
  
  
   Был друг один, был ангел милый.
  
  
   Прекрасный спутник прежних дней;
  
  
   Она одна душой унылой
  
  
   Грустила б над его могилой. -
  
  
   И столб с надгробною чалмой
  
  
   Кропила верною слезой;
  
  
   Но светлый взор ее затмился, -
  
  
   И пламень жизни в ней погас
  
  
   Тогда, как рок его свершился,
  
  
   Как бил ему последний час.
  
  
  
  
  XXVII
  
  
   Над Геллеспонтом вопль и стоны!
  
  
   Унылы мужи, плачут жены;
  
  
   Звезда любви, Яфара дочь
  
  
   Последняя семьи надменной!
  
  
   Спешил - скакал и день, и ночь,
  
  
   Но опоздал твой обрученный;
  
  
   Не зреть ему красы твоей,
  
  
   Не для его она очей.
  
  
   И Вульвулла к нему порою
  
  
   Несется с вестью гробовою.
  
  
   Плач громкий на твоем крыльце
  
  
   Подруг бледнеющих в лице;
  
  
   Рабов безмолвных вид печальный, -
  
  
   Корана песни погребальной
  
  
   Протяжный хор - стенанья, вой, -
  
  
   Ему расскажут жребий твой.
  
  
   Селима падшим ты не зрела;
  
  
   Когда в ночи на страшный бой
  
  
   Твой друг пошел, ты обомлела;
  
  
   Он был надеждой светлых дней.
  
  
   Любовью, радостью твоей.
  
  
   Ты видишь - смерть неизбежные;
  
  
   Уж не спасти тебе Селима!
  
  
   И сердце кровью облилось,
  
  
   Впоследнее затрепетало,
  
  
   Вдруг дикий вопль... разорвалось,
  
  
   И разом биться перестало,
  
  
   И тихо все - все тихо стало.
  
  
   Мир сердцу твоему! И мир
  
  
   Над девственной твоей могилой!
  
  
   Ты счастлива - любви кумир
  
  
   Тебя пленял мечтою милой;
  
  
   Один удар тебя сразил;
  
  
   Он вдруг мечты твои убил,
  
  
   Но веры к ним не погубил.
  
  
   Ты жизнь так радостно встречала;
  
  
   Ты не боялась, ты не знала
  
  
   Разлуки, ссоры роковой
  
  
   Стесненной гордости позора,
  
  
   И злобы с тайной клеветой,
  
  
   И мрачной совести укора,
  
  
   Ни язвы той... О! Черных дней,
  
  
   Ночей ужасных плод унылый
  
  
   Безумства дикого страшней.
  
  
   Она, как червь - жилец могилы,
  
  
   Не утихает, не уснет;
  
  
   И этот червь в душе гнездится,
  
  
   Не терпит света, тьмы страшится;
  
  
   Он сердце точит, сердце рвет
  
  
   И все мертвит, а сам не мрет.
  
  
   Беда тебе! Свершитель злодеянья!
  
  
   Напрасно ты главу опепелил,
  
  
   И слезы льешь в одежде покаянья!
  
  
   Кто Абдалу - Селима, кто убил?
  
  
   Ты назвал дочь невестою Османа...
  
  
   Та, чья краса пленила б и султана,
  
  
   Отрада, честь твоих преклонных лет...
  
  
   О! Рви власы, злодей! Ее уж нет,
  
  
   И нет тебя, уж нет, звезда младая!
  
  
   Родимых волн и прелесть и любовь,
  
  
   Твой блеск погас, его затмила кровь.
  
  
   Злодей, страшись, та кровь была родная;
  
  
   Терзайся век, ищи ее везде:
  
  
   "Где дочь моя?" И отзыв скажет: где?
  
  
  
  
  XXVIII
  
  
   В долине меж кустов блистая,
  
  
   Могильных камней виден ряд;
  
  
   И кипарисы там шумят,
  
  
   Не вянет зелень их густая;
  
  
   Но ветви, темные листы
  
  
   Печальны, как любовь младая
  
  
   Без упованья и мечты.
  
  
   В долине той есть холм унылый,
  
  
   Одет муравчатым ковром,
  
  
   И роза белая на нем
  
  
   Одна над тихою могилой
  
  
   Цветет, - но так нежна, бледна,
  
  
   Как бы тоской посажена.
  
  
   Она сама грустит, томится,
  
  
   И чуть повеет ветерок, -
  
  
   Уже и страшно за цветок.
  
  
   Но что ж! И бурный вихрь промчится,
  
  
   И грянет гром, и дождь польет,
  
  
   А роза все цветет, цветет;
  
  
   И если кто грозы вреднее
  
  
   Ее сорвет, - свежей, милее
  
  
   Она с румяною зарей
  
  
   Опять над мягкой муравой.
  
  
   Иль гений тайный, но чудесный
  
  
   Кропит ее росой небесной,
  
  
   И пестун розы молодой?
  
  
   Меж дев Эллады слух несется,
  
  
   Что роза не цветок земной,
  
  
   Когда ни дождь, ни ветр, ни зной,
  
  
   Ничто до розы не коснется:
  
  
   Не нужен ей весенний луч,
  
  
   Не страшен мрак осенних туч, -
  
  
   Над нею птичка, гость эфирный,
  
  
   Незримая в долине мирной,
  
  
   Поет одна в тиши ночей,
  
  
   И райской арфы сладкогласной
  
  
   Дивней напев ее прекрасный;
  
  
   То не иранский соловей;
  
  
   Такой живой, сердечной муки
  
  
   Его не выражают звуки. -
  
  
   Зайдет ли кто, - уж он всю ночь
  
  
   От птички не отходит прочь,
  
  
   И слушает в раздумьи пенье,
  
  
   И плачет, и в душе волненье, -
  
  
   Как бы в груди проснулась вновь
  
  
   Тоской убитая любовь.
  
  
   Но так отрадно слезы льются,
  
  
   Часы так сладостно несутся,
  
  
   И так не тягостна печаль,
  
  
   Что сердцу горестному жаль,
  
  
   Как вдруг пленительное диво
  
  
   Расцвет огнистый прекратит,
  
  
   И невидимка замолчит.
  
  
   Иным в тоске мечталось живо,
  
  
   Но кто жестокий упрекнет,
  
  
   Что в песне жалкой и любимой
  
  
   Почти всегда певец незримой
  
  
   Зулейки имя намекнет?
  
  
   Над ней тот кипарис надгробный,
  
  
   Где влажный звук, словам подобный,
  
  
   Звенит и тает в тьме ночной;
  
  
   Тот мягкий дерн над девой чистой,
  
  
   Где вдруг расцвел цветок душистый
  
  
   Неувядаемой красой.
  
  
   Здесь был вечернею зарею
  
  
   Могильный мрамор положен;
  
  
   Наутро камня нет, - и он
  
  
   Ужели смертного рукою
  
  
   На дальний берег унесен?
  
  
   И нам гласит рассказ восточный:
  
  
   Когда сраженный злобой мощной,
  
  
   Селим был шумною волной
  
  
   Лишен святыни гробовой;
  
  
   Тогда вблизи крутого ската
  
  
   На взморье камень был найден, -
  
  
   И этот камень наречен:
  
  
   "Подушкой мертвого пирата",
  
  
   На нем пловцы в полночной тьме
  
  
   Видают голову в чалме!
  
  
  
   А роза все не увядает,
  
  
  
   Томится, снова расцветает,
  
  
   Прекрасна и бледна под чистою росой,
  
  
   Как щеки красоты при вести роковой.
  
  
  
  
  ПРИМЕЧАНИЯ
  Поэма создана в первой половине ноября 1813 г. в течение одной недели. 5 Декабря 1813 г. поэт занес в дневник: "Абидосская невеста" вышла в четверг 2-го декабря... она отвлекла мои мысли от действительности и заняла их вымыслом; от себялюбивых сожалений обратила к живым воспоминаниям и увела в страну, которая в моей памяти окрашена самыми радужными и самыми зловещими, но неизменно яркими красками".
  Краткие примечания Байрона к "Абидосской невесте" подтверждают, что в Османской империи, которую поэт посетил в 1810 г., его внимание привлекла не только восточная экзотика, но и те стороны жестокой действительности (национальная рознь, религиозный фанатизм, жестокий семейный деспотизм), которые запечатлелись в его памяти окрашенными "самыми зловещими красками".
  
  
  
  
  Эпиграф
  В качестве эпиграфа к поэме Байрон взял строки из стихотворения "Ае fond kiss" Роберта Бернса (1759-1796).
  
  

Другие авторы
  • Шаврова Елена Михайловна
  • Анненская Александра Никитична
  • Репина А. П.
  • Муравьев Михаил Никитич
  • Нечаев Егор Ефимович
  • Никитин Иван Саввич
  • Бирюков Павел Иванович
  • Мартынов Иван Иванович
  • Кречетов Федор Васильевич
  • Перро Шарль
  • Другие произведения
  • Кони Анатолий Федорович - Резюме Председателя Суда по делу В. Засулич
  • Плавильщиков Петр Алексеевич - Плавильщиков П. А.: Биографическая справка
  • Баратынский Евгений Абрамович - Из письма к Путята Н. В. и С. Л., ("С Хлюстиным...")
  • Короленко Владимир Галактионович - С. Полтавский. Тихий ураган
  • Карамзин Николай Михайлович - Из писем Н. М. Карамзина
  • Белинский Виссарион Григорьевич - С. Машинский. На позициях историзма
  • Керн Анна Петровна - Письма А. П. Керн к Пушкину и Пушкина к А. П. Керн
  • Гаршин Евгений Михайлович - Де Пуле Михаил Федорович
  • Сенкевич Генрик - Пан Володыевский
  • Сементковский Ростислав Иванович - Е. Ф. Канкрин. Его жизнь и государственная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 115 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа