Главная » Книги

Зарин Андрей Ефимович - Бегство из плена

Зарин Андрей Ефимович - Бегство из плена


  

А. Е. Зарин

Бегство из плена

(Рассказ офицера)

  
   "Клятву верности сдержали": 1812 год в русской литературе
   М., "Московский рабочий", 1987.
  
   В плен меня захватили сейчас же после Бородина. Мы отступили к Можайску. 29-го августа меня выслали на разведку. Выехал я с отрядом 16 человек и почти тотчас же был окружен неприятелем. Стал отбиваться, подо мной убили лошадь, я упал и меня забрали. Оказался я пленником при корпусе Виктора.
   Меня записали и отвели в сторону, где я увидел толпу своих товарищей по несчастью. На огромном пространстве, позади фур и зарядных ящиков, в цепи итальянских егерей, стояли, сидели и лежали пленники. Здесь были и офицеры, и солдаты, молодые и старые, здоровые и раненые. Ко мне тотчас подошли два офицера.
   - Милости просим,- сказал один, здороваясь со мною, н мы познакомились.
   Один был артиллерийским капитаном по фамилии Федосеев, а другой - поручик Волынского пехотного полка Нефедов. Один был толстый, плешивый, с седыми волосами, а другой - молоденький и очень веселый. Оба они были взяты в Бородинском бою.
   - Нашего полку прибыло, значит,- сказал Нефедов.
   - Все-таки Бонапарту хвалиться нечем,- сказал Федосеев.- Смотрите! это все пленные чуть не от Смоленска!-и он указал рукою на все пространство, окруженное часовыми. На лужайке было примерно до пятисот человек. Понятно, это немного.
   - Но ведь столько же в каждом корпусе,- сказал Нефедов.
   - Пусть! будет тысячи 3, 4. Это всего! нечем хвалиться. Да что! - с жаром заговорил Федосеев.- Я, надо вам сказать, был взят на Шевардинском редуте {Бой у Шевардина был 24-го августа. Французы взяли этот редут. (Примеч. А. Зарина.)}. У моего фейерверкера осколком ядра банник вышибло, а банник меня по голове. Я потерял сознание, а тут меня и взяли. Когда я очнулся, редут наш взят, стоят в нем французы и между ними сам Наполеон. Слышу, говорит: "Много ли пленных?" - "Пленных нет",- отвечают ему (по правде, человек 20 раненых взяли). "Как пет, почему нет?" - "Русские предпочитают умирать, нежели сдаваться в плен". Наполеон даже потемнел. "Будем их убивать",- сказал он и отошел {Исторически верно. Этот разговор записан у Сегюра. (Примеч. А. Зарина.)}. Нет, похвалиться ему нечем! - окончил Федосеев.
   - Что же мы стоим. Пойдемте знакомиться да и закусить вам надо,- сказал Нефедов, и мы пошли по лагерю. У костра сидела группа солдат в оборванных мундирах и в белых парусиновых штанах, на которых видны были пятна крови. Почти не было между ними здоровых: у кого была перевязана голова, у кого рука, а двое лежали на земле, прикрытые шинелями.
   - Вот,- сказал Федосеев,- эти умирают. Один раз сделали им перевязку и бросили.
   Дальше была группа солдат и простых мужиков, среди них были чиновник и священник. Потом, тоже у костра, сидели офицеры. Когда мы подошли к ним, один встал п крикнул мне:
   - Ротмистр Скоров! как вы попали? идите к нам! Зто оказался мой сослуживец, майор Кручкнин.
   Мы поцеловались. В Бородинском бою он повел два эскадрона в атаку и не вернулся. Вахмистр видел, как он упал с коня. Все считали его убитым.
   - А я жив,- объяснил майор,- меня конь в грудь ударил, и я сознанье потерял. Очнулся в плену.
   Мы сидели у костра. Я познакомился со всеми, и меня угостили чаем.
   - Это все наше,- сказал один офицер,- от маркитантки. Пока деньги есть.
   - Разве вам не отпускают довольства? - спросил я.
   Кручинин махнул рукой:
   - Нам полагается рис, галеты, кофе, порцион мяса, ром и полбутылки красного вина, но у них у самих нечего есть, и нам дают одни галеты.
   - На Москву рассчитывают,- засмеялся Нефедов.
   - Скажите, отдадут Москву? дадут еще бой? сильно мы пострадали? - посыпались на меня вопросы.
   Я ничего не мог ответить.
   Я знал только, что Кутузов решил дать бой 27-го августа, но ему донесли, что от второй армии осталась едва половина, и он приказал отступить. Знал, что убит генерал Тучков и смертельно ранен общий любимец Багратион.
   Рассказал все, что знал, и всем стало грустно. Все задумались.
   Казалось, что Наполеон и вправду идет, как победитель, и легко может занять Москву.
   В это время заиграли рожки.
   - Это значит спать,- сказал Кручинин,- вы со мной! идемте.
   Он поднялся и повел меня в свое помещенье. У него оказалась палатка. В ней копошился маленького роста коренастый солдат.
   - Гаврюков,- сказал майор,- с нами еще один будет.
   - Слушаюсь,- ответил солдат и оглянулся. У него было широкое, открытое лицо все в рябинах от оспы.
   Он улыбнулся и сказал:
   - Так что всем местов хватит.
   Но в крошечной палатке места было мало. Мы легли на охапки сена, прикрытого попонами, головами друг к другу, а Гаврюков лег у самого входа в палатку.
   Надвинулась ночь. В лагере все стихло, только время от времени доносились окрики часовых да ржание коней.
   Я был утомлен и скоро заснул.
   Так окончился день 27-го августа, мой первый день в плену.
   На другой день, едва мы проснулись, как Гаврюкоз сказал нам:
   - Сейчас выступают. Приказ был собираться.
   Действительно, в лагере все было в движении. Мы напились чаю и сейчас же должны были идти.
   Всех нас сбили в одну толпу, окружили теми же егерями, офицер сделал нам перекличку и затем скомандовал: "Вперед!"
   Мы двинулись. Позади нас в неуклюжей фуре везли тяжко раненных.
   Приключений с нами никаких не было. Обращались хорошо, и офицер, командующий конвоем, был поистине добрый малый. Он нередко присаживался к нашему костру во время остановок и очень мило беседовал с нами.
   Он был пьемонец. Маленького роста, живой, как ртуть, с смуглым подвижным лицом, с горящими глазами, он, когда разговаривал, то махал руками, делал гримасы и сверкал белыми, как бумага, зубами.
   - Отчего вы нам есть не даете? все галеты да галеты? - спрашивали мы его.
   - Откуда возьму? - и он разводил руками,- у нас у самих ничего нет. Хорошо, если поймаем курицу. Солдаты едят конину.
   - Куда мы едем? верно, скоро будет сражение?
   - Сражение! Кутузов будет ждать нас под Москвой. Наполеон разобьет его, и мы войдем в Москву и заключим мир,- при этом офицер весело смеялся.
   Звали его Карузо, Антонио Карузо.
   Мы все возмущались мыслию, что Наполеон может запять Москву. Мы были уверены, что наша армия стеной заслонит священный город и в него можно войти будет только по трупам.
   - Это будет страшнее Бородина,- говорил Нефедов.
   - Наполеон, я уверен, не решится принять сражения,- говорил Федосеев.
   То же думал и я, и все другие, но вышло не по-нашему.
   30 августа мы в своей пленной семье отпраздновали именины нашего государя, и славный Карузо не мешал нам даже кричать "ура!". В складчину мы купили рома, сахара, лимонов и сделали отличную жженку, на которую пригласили и его. Он пил с нами. Мы стали пить за победу нашего оружия.
   Тогда он усмехнулся и сказал:
   - Трудно!
   - Почему?
   - Потому что Наполеон непобедим. Это одно. А другое - мы очень хотим занять Москву. У нас нет совсем продовольствия, мы устали, нам надоело идти, и мы будем так рваться в Москву, что нас никто не удержит.
   Расстались мы дружно. На следующий день снова пошли и 1-го сентября были уже недалеко от Москвы.
   Сердца наши замирали и бились. Каждую минуту мы ждали, что вот-вот начнется бой, но до нас не доносилось не только пушечной канонады, но даже ружейного выстрела.
   И вдруг вечером, когда Карузо окончил перекличку, он подошел к нам и, сверкая белыми зубами, сказал:
   - Ну, завтра мы в Москве у вас будем! Кутузов побоялся сражаться и увел свою армию. Она пройдет через Москву сегодня, а мы войдем завтра!
   - Быть не может! - воскликнул Нефедов. Карузо пожал плечами и отошел.
   На нас напал словно столбняк.
   Если бы то был Барклай-де-Толли, мы бы но удивились, но Кутузов - избранник народа!..
   Простодушный Гаврюков вернул мне утраченный покой. Когда перед сном Кручинин сказал ему про страшное известие, Гаврюков спокойно ответил:
   - Наш дедушка знает, что делает. Надо быть, тут французам и крышка!
   - Дурак ты! - крикнул на него Кручинин; но впоследствии Гаврюков оказался прав.
  
   На другой день вечером мы входили в Москву. С утра в нее вошли войска Мюрата. Мы шли, и нас поражала пустынность улиц. Везде французские солдаты - и нигде ни одного русского.
   - Надо быть, благородные французы всех разогнали. Поди разбойничают теперь,- сказал Федосеев.
   - Вы забыли Смоленск? - воскликнул Нефедов,- там жители оставили город. Здесь то же!
   Сердце во мне затрепетало. Что бы я сделал? Я сжег бы дом и оставил его. Так сделал и каждый русский. Подошедший Карузо подтвердил догадку Нефедова.
   - Вы удивительный народ,- сказал он.- С вами трудно воевать. /Кители бросили город, императора никто не встретил, все дома заперты, а по улицам бегают выпущенные из тюрем.
   Мы невольно улыбнулись.
   - Смотрите, а что это? - вдруг крикнул один из наших.
   Мы оглянулись.
   В стороне Китай-города к небу подымались клубы дыма и сверкало багровое пламя.
   - Пожар!
   - Это мы сжигаем свой город,- сказал торжественным голосом Нефедов.
   - Вы дикари! - закричал Карузо и поднял руки кверху.
   Нас поместили сперва в чьем-то доме на Петровке, но скоро весь квартал охватило пламенем, и нам пришлось спасаться.
   Карузо завел нас в маленькую каменную церковь св. Мирония.
   - Здесь не сгорим,- сказал он и велел устраиваться.
   Душа возмущалась, сердце горело. Этот Карузо расположился со своим лейтенантом и двумя сержантами в алтаре. Престол они обратили в стол, в священные сосуды наливали вино и пили. Солдаты не отставали от них. Они вешали на углы образов свои мундиры, к святым ликам прислоняли ружья, на плащаницу сложили свои ранцы.
   Пленные солдаты крестились и говорили:
   - Накажет их господь!
   В душе каждого кипело негодование.
  
   Я, собственно, хотел рассказать про свой побег, а не про плен. Все знают, что делали французы во время своего месячного пребывания в Москве. Как горела Москва, как грабили город, как среди обилия и богатства французы нуждались в хлебе, как прекрасная армия обратилась в шайки разбойников без послушания, без уважения к начальникам.
   Это все знают.
   У нас церковь скоро превратилась в какой-то огромный склад всевозможных вещей. Чего не притаскивали с собой солдаты и даже сам Карузо. Часы, канделябры, шубы, шали, платья, страусовые перья, посуду, картины, скрипки - все, что могли найти в богатом доме; и тут же - головы сахара, банки варенья, бутылки вина, пряники, кофе, изюм, пастила, горчица, сардинки, кожи, чай - словом, все, что могли найти в кладовых и лавках. Все, кроме хлеба и мяса. Была колбаса, ветчина, копченая рыба да и то - первые две недели. Потом уже ели пряники и коврижки. Кто находил мешок муки и картофеля, почитался счастливцем.
   По ночам у нас в церкви происходили сцены, каких нельзя выдумать.
   В паникадилах зажигали свечи. Сам Карузо, заходившие к нему офицеры и сержанты устраивали пьянство. Напившись пьяны, они наряжались в шубы, шали, богатые платья и устраивали танцы под звуки кларнета.
   На нас не обращали никакого внимания. Только стерегли. Мы были постоянно голодны.
   Карузо, когда не был пьян и не уходил на грабеж, разговаривал с нами, но веселость его исчезла.
   - Вы совсем дикие люди,- говорил он,- и не умеете воевать. Теперь вам надо заключить мир, а вы словно умерли. Что делать нам? Черт возьми! Я не для того шел сюда, чтобы издохнуть с голоду или замерзнуть! - и он сердито сверкал черными глазами.
   Кручинин говорил: "А ведь наш Гаврюков прав. Дедушка знал, что делает!"
  
   7-го октября к нам вошли офицеры и какой-то генерал. Карузо достал список с нашими именами и стал читать; генерал делал отметки и отдавал приказания. Потом ушел. Оказалось, нас для чего-то разделили на четыре части и каждую, одну за другой, повели из церкви, а потом из Москвы. Мы простились с Карузо. В партии, в которую я попал, со мной остались Кручинин, Гаврюков и Нефедов.
   Мы не знали, куда теперь решили идти французы, по видимо было, что они отступают. Во всех движениях была какая-то лихорадочная поспешливость.
   - Идите, идите! - кричали нам и отстававших били прикладами, а потом - мы узнали - просто убивали всякого, кто не мог поспеть. А таких было много. Все мы отощали от голода. Почти со всех нас солдаты стащили сапоги, и мои ноги были покрыты царапинами и ссадинами. Кручинин наколол ногу щепкой и хромал. Здоровых почти не было.
   Почти бегом французы дошли до Фоминского. Кручинин уже не мог идти, и я с Гаврюковым его тащили.
   Вдруг все остановились. В войске заметно было какое-то смятение. Раздались выстрелы,
   Гаврюков как-то сразу загорелся.
   - Ваше высокородие, сраженье,- сказал он,- бежим к нашим.
   Он словно угадал мои мысли. Уже в Москве я замышлял побег.
   - Как побежим,- ответил я,- майор совсем идти не может.
   - А я его понесу. Будьте без сумления.
   - Но как же мы убежим?
   - А я, ваше высокоблагородие, буду момент ловить.
   - Лови! - согласился я и подошел к Кручиниву.
   Он лежал. Нога его распухла и была завернута в тряпки. Я сел подле него и передал слова нашего солдатика.
   - Я согласился, потому что и тяжко быть в плену, а здесь и омерзительно. Все равно, мы изнеможем и лас убьют где-нибудь на привале,- окончил я.
   Майор только простонал.
   - С богом! - сказал он.
   - Как с богом! мы тебя не оставим.
   В это время канонада усилилась, несмотря на то, что уже начало смеркаться.
   В лагере никто не думал о сне. Звучали трубы, гремели барабаны, раздавались команды. Время от времени уходили полки и отряды.
   Уже ничего не было видно. Надвинулась ночь. Я сидел подле майора и ждал верного Гаврюкова. Он появился неслышно.
   - В самый раз, ваше благородие. Идем! - проговорил он.
   Я вскочил на ноги.
   - Майор, подымайся, идем! - сказал я.
   Кручинин махнул рукою.
   - Я вас свяжу только. Идите одни!
   - Ты с ума сошел! вставай и иди! мы поможем!
   Я приподнял его и взял под руку.
   - Веди! - сказал я Гаврюкову.
   - Тут, ваше благородие, потихоньку надо, а потом ползком, а там бегом,- проговорил он.
   - Ну, веди! видно будет.
   И мы пошли. Впереди подвигался Гаврюков, которого я едва различал в темноте, за ним - я с Кручининым.
   У черты нашего стана пылал костер, усиливая темноту ночи, и вокруг него сидели наши часовые, о чем-то оживленно беседуя.
   Мы прошли мимо них. Впереди предстояло самое трудное: надо было пройти через две цепи часовых.
   Мы крались, как кошки.
   Кручинин мог идти потихоньку и поэтому не затруднял нас. Гаврюков шел уверенно и смело. Я не знал, куда мы идем, но видел, что костры неприятеля все понемногу отодвигаются влево.
   Вдруг послышались голоса и шаги.
   - Ложись! - прошептал Гаврюков, и мы тотчас растянулись на земле. Я попал в холодную лужу.
   Чуть не касаясь нас, прошло несколько солдат.
   Один говорил:
   - Завтра горячо будет! император решил пробиться.
   Другой ответил:
   - Наши, говорят, уже взяли. Надо удержать только.
   Это они говорили про первый бой у Малоярославца.
   С этими словами они скрылись, а мы еще минуты две лежали как трупы. Гаврюков толкнул меня.
   - Теперя ползком и в случае чего - наземь,- прошептал он.
   Мы поползли. Он, вероятно, успел хорошо узнать дорогу, потому что смело полз вперед, завел нас в какой-то овраг, заставил пробираться через кусты и, наконец, сказал:
   - Вот и вышли!
   Даже не верилось. Неужели мы на свободе? Я вскочил на ноги и помог майору подняться. Он встал с легким стоном.
   - Теперя бежать надо,- сказал Гаврюков,- французский лагерь мы оставили, а только тут они кругом шмыгают. Пока до света уйти надо.
   Я подхватил Кручинина, и мы пошли, но скоро он застонал и опустился на землю. - Не могу. Бегите одни.
   - Глупости! мы тебя потащим!
   - Пожалуйте, ваше благородие! - сказал Гаврюков, нагибаясь и подставляя спину.- Помогите им ухватиться! - сказал он мне. Я помог. Кручинин охватил его плечи руками. Гаврюков поднялся.
   До сих пор я изумляюсь, откуда у этого малорослого солдатика взялась такая сила!
   Мы пошли снова. Шли какой-то полянкой, потом рощей. Гаврюков обессилел и остановился.
   - Отдохнем!
   Мы все опустились на траву.
   Было холодно. Наступал рассвет, и ударил утренний мороз. Все кругом было покрыто белым инеем. Мы буквально щелкали зубами, но развести костер нельзя было и думать.
   Вероятно, я задремал, потому что вдруг увидел яркое осеннее утро, не заметив постепенного рассвета.
   По поляне во весь опор мчалась кавалерия, а за нею с грохотом везли пушки.
   Вдали раздались выстрелы.
   С французского лагеря послышались звуки горна.
   - Рощей и пойдем,- предложил Гаврюков. Кручинин поднялся сам, и мы поплелись. Гаврюков по дороге разыскал сук и дал его майору вместо костыля.
   Впереди нас разгорался бой.
   Мы слышали треск ружейных выстрелов и грохот пушек.
   Вдруг прямо перед нами показался казачий отряд.
   Я думаю, в этот момент мы испытали то чувство, которое испытывают потерпевшие крушение, увидев в море корабль.
   Гаврюков побежал, махая руками, и закричал не своим голосом. Один из казаков нас заметил, и отряд поскакал к нам.
   Плен окончился.
   Я знаю, что рассказал нескладно, потому что я - солдат и мне легче владеть саблей, чем пером, и управлять конем, нежели речью.
   Пусть всякий воображением своим дополнит пережитое мною в плену и в ночь нашего бегства.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Бегство из плена (Рассказ офицера). Впервые опубликовано в кн.: Зарин А. Е. Незабвенный год. СПб., 1912.
  
   С. 306. ...после Бородина.- Бородинское сражение состоялось 26 августа (7 сентября) 1812 г.
   С. 307. Банник - артиллерийская принадлежность, цилиндрическая щетка на длинном древке для чистки (банения) и смазки канала ствола орудия, а в то время и для заряжания.
   С. 308. Маркитанты - торговцы съестными припасами и предметами солдатского обихода, сопровождавшие войска в лагеря, на маневрах, в походах и во время войн.
   С. 308. ...убит генерал Тучков.- Речь идет, по-видимому, о Тучкове 4-м Александре Алексеевиче.
   С. 309. ...он был пьемонец - уроженец Пьемонта - северо-западной области Италии.
   С. 311. Китай-город - исторический район Москвы, включавший Красную площадь и кварталы, примыкавшие к Кремлю.
   С. 312. Паникадило - в православном храме - свисающая с потолка люстра из множества свечей и лампад.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 452 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа