Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - День Петра, Страница 2

Толстой Алексей Николаевич - День Петра


1 2

й. Но красное, с толстыми, круглыми щеками лицо его не прояснялось. Он уже отсунул блюдо и, положив локти на стол, грыз янтарный чубук, - по-прежнему выпуклые глаза царя были точно стеклянные, невидящие. И страх стал одолевать гостей: уж не прискакал ли курьер из
  Варшавы с недобрыми вестями? Или в Москве опять неспокойно? Или кто-нибудь здесь из сидящих провинился?
  Вынув изо рта чубук, Петр сплюнул под стол и проговорил, морщась от подперевшей отрыжки:
  - Ну-ка, архидьякон, подь сюда.
  Князь Шаховской, надувшись индюком, отставляя посох, приблизился.
  - Во имя отца моего Бахуса и Венерки, шленды, девки греческой, вопиющий ко мне насытится, и зовущий меня упьется, - загнусил он, закрывая голые, желтоватые глаза.
  - Я с тобою не шучу, - перебил Петр, и внезапно вздулась жила у него поперек лба; остекленевшими глазами он оглядел гостей, чуть подольше задержавшись на столе, где сидели прусские офицеры. - Я тебя в шу" ты не нанимал, сам просился. .
  Он фыркнул носом и стал совать палец в трубку.
  - Что-то чересчур стараешься! Перестарался, перестарался. Вот что! Боюсь, про нас с тобой говорить станут лишнее. Скажут, пожалуй, - царский шут...
  Он не докончил, как часто бывало, свою мысль и стиснул зубы, скрипнул ими, сдерживая гримасу.
  - Боюсь твоим стараньем, да, да... стараньем че-резмерньш, как бы на меня твой колпак не надели бы часом... С рогами... Собираются... Знаю... Ведь говорят, говорят, слышал, небось... Рогатый колпак, небось, пригожее мне, чем корона.
  И опять повернул голову направо, налево, пронзительно всматриваясь. Его несвязные, пьяные слова, темный их смысл усугубили страх между гостями. Похоже было на то, что царь опять напал на какой-то заговор, и каждый испуганно оглянулся, отодвинулся от приятеля. Меньше других смутились светлейший, привыкший ко всячинке, да Шаховской. Его притворно пьяные, теперь умные, щелками, глаза напряженно следили за каждым из порывистых движений царя. Он понимал, какие тайные мысли жгли государя, и, внезапно пододвинувшись, сказал с растяжкой, по-мужицки:
  - Брось, Пахом, вот осерчал из-за какой дряни. На, возьми, не жалко, - и с громким, слезливым вздохом снял с себя митру и подал царю.
  Петр усмехнулся дико и вдруг с коротким, как кашель, хохотом надвинул на голову картонный колпак.
  - Архидьякон, - закричал он, - князю земли кланяйся, поклонись, аминь.
  Взял за бороду Шаховского у самого подбородка, нагнул три раза к себе, запрокинул его лицо, схватил со стола жбан с водкой и стал лить ее князю в разинутый рот.
  Шаховской, булькая, пил. Оторвался, собачьими, страдающими глазами взглянул на государя и снова прильнул. Наконец, коленки его начали дрожать часто, мелко, руки в широких рукавах поднялись, бессильно шевеля пальцами; тройная перцовая лилась мимо рта по стихарю.
  - Будя, - прошептал он и зашатался. Видно было, что и царю сильно ударил хмель. Бросив Шаховского, он вышел в залу и крикнул музыкантам:
  - Чаще, чаще! - подхватил боярыню какую-то, обнял ее спину, притиснул полную, голую грудь к осыпанному пеплом кафтану и принялся отбивать дробь тяжелыми ботфортами, кружиться и сигать по всей зале, увлекая и кружа едва поспевающую за ним, взмокшую боярыню - княгиню Троекурову.
  Светлейший тем временем быстро пораскинул умом и, два раза, для совета, добежав до княгинюшки, приготовил все, что на потребу Купидону, и ждал только минутки. Когда Петр угомонился, прислонясь к колонне и вытираясь рукавом, Меншиков подбежал на цыпочках и шепнул ему что-то. Слышали, как Петр воскликнул с пьяным весельем:
  - Ну, ну, идем, - и, -широко шагая и махая руками, проследовал впереди светлейшего во внутренние покои.
  Светлейший, в одном камзоле, придерживая руку у горла и кланяясь, провожал государя на крыльце, благодарил за милость.
  - Иди, иди к гостям, без тебя уеду, - закашлявшись от ветра, проворчал Петр и обсунул на полушубке ременный пояс. Ночь была темная, секло косой изморозью. Перед крыльцом, над замерзшими колеями грязи покачивались фонари в руках конюхов. Вдалеке, с фонарем же, проходили человек семь в тулупах - ночной караул, тускло поблескивая торчащими во все стороны алебардами.
  Светлейшего пришлось силой втолкнуть в дверь, дабы притворным своим ласканьем не надоедал чрезмерно; за окнами все еще играла музыка; свистел ветер в обглоданной сосне близ дома; роптала и билась о сваи ледяная, невидимая сейчас Нева; только желтели па ней и качались корабельные фонари; фыркали, смутно серея поблизости, выездные и верховые лошади; а Петр все еще стоял на крыльце, надвинув до бровей шапку.
  Сытый, и пьяный, и утешенный всем человеческим, царь точно прислушивался, как из этой сытости снова, не вовремя, когда спать просто надо, поднимается жадная, лихая душа, неуспокоенная, голодная.
  Никаким вином не оглушить ее, ни едой, ни весельем, ни бабьей сыростью. Ни покоя, ни отдыха. И не от этой ли бессонной тревоги зиму и лето скачет Петр в телегах и дилижансах, верхом и в рогожных кибитках, с Азова в Архангельск, с Демидовских чугунолитейных заводов под Выборг, в Берлин, на Олонецкие целебные воды? И строит, приказывает, судит, казнит, водит полки и видит: коротки дни, мало одной жизни...
  - Лошадь! - сказал Петр.
  Конюха с фонарями шарахнулись. Подъехала давешняя двуколка с рябым, скрюченным от холода солдатом... Петр грузно влез в сиденье. Застоявшийся вороной жеребец, сменивший давешнего старичка каракового, перебирая ногами, начал было приседать, подкидывать передом.
  - Шалишь! - крикнул Петр, рванул вожжами и стегнул жеребца, махнувшего раза три в оглоблях и затем размашистой, легкой рысью понесшего валкую двуколку в темноту. На дороге испуганно посторонился ночной караул и далеко вдогонку крикнул: "Смирно". А потом солдатики шепотом рассказывали в шинке:
  "Вот было страха ночью! Идем мы, значит, всемером, а он на вороной лошадищи как дунет мимо нас вихрем, лошадища огромная, а сам сидит как копна. Разве человеку мыслимо в таком виде ездить: уж больно велик, темен".
  У Тайной канцелярии Петр бросил вожжи, скользя и спотыкаясь, подошел к воротам, цыкнул на караульных:
  "Глаза протри, не видишь кто..." и, перебежав дворик, сильно хлопнул наружной дверью.
  Варлаама привели и оставили с глазу на глаз с государем. На углу стола плавал в плошке огонек. Шипели, с трудом разгораясь, дрова в очаге. Петр, в шубе и -шапке, сидел глубоко в кресле, облокотясь о поручни, подперев обеими руками голову, словно вдруг и смертельно уставший, Варлаам, выставив бороду, глядел на царя.
  - Кто тебе велел слова про меня говорить? - спросил Петр негромко, почти спокойно.
  Варлаам вздохнул, переступил босыми ногами. Царь протянул ему раскрытую ладонь:
  - На, возьми руку, пощупай, - человек, не дьявол. Варлаам пододвинулся, но ладони не коснулся.
  - Рук не могу поднять, свернуты, - сказал он.
  - Много вас, Варлаам? Скажи, пытать сейчас не стану, скажи так.
  - Много.
  Петр опять помолчал.
  - Старинные книги читаете, двуперстным крестом спастись хотите? Что же в книгах у вас написано? Скажи.
  Варлаам еще пододвинулся. Запекшийся рот его под спутанными усами раскрылся несколько раз, как у рыбы. Он смолчал. Петр повторил:
  - Говори, что же ты,
  И Варлаам, кашлянув, как перед чтением, и прикрыв воспаленными веками глаза, начал говорить о том, что в книге Кирилла сказано, что "во имя Симона Петра имеет быть гордый князь мира сего - антихрист", и что на генеральном дворе у спасителя не нарисована рука благословляющая, и у образа пресвятыя богородицы младенца не написано, и что попам-де служить на пяти просфорах больше не велено, и что скорописные новые требники, где пропущено "и духа святого", те попы рвут и топчут ногами, и в мирянах великая смута и прелесть, и что у графа Головкина у сына красная щека, да у Федора Чемоданова, у сына ж его, пятно черное на щеке, и на том пятне волосы, и что такие люди, сказано, будут во время антихристово.
  Петр, казалось, не слушал, подперев кулаками щеку. Когда Варлаам кончил и замолк, он повторил несколько раз в раздумье:
  - Не пойму, не пойму. Лихая беда, действительно. Эка - наплели!.. Тьма непролазная.
  И долго глядел на разгоревшиеся поленья. Затем поднялся и стоял, огромный и добрый, перед Варлаамом, который вдруг зашептал, точно смеясь всем сморщенным, обтянутым лицом своим:
  - Эх ты, батюшка мой...
  Тогда царь стремительно нагнулся к нему, взял за уши и, словно поцеловать желая, обдал жарким табачным и винным дыханием, глубоко заглянул в глаза, проворчал что-то, отвернулся, глубоко надвинул шапку, кашлянул:
  - Ну, Варлаам, видно мы не договорились до хорошего. Завтра мучить приду. Прощай.
  - Прощай, батюшка!
  Варлаам потянулся, как к родному, как к отцу обретенному, как к обреченному на еще большие муки брату своему, но Петр, уже не оборачиваясь, пошел к двери, почти заслонив ее всю широкой спиной.
  За воротами, взявшись за скобку двуколки и на минуту замедлив садиться, он подумал, что день кончен - трудовой, трудный, хмельной. И бремя этого дня и всех дней прошедших и будущих свинцовой тягой легло на плечи ему, взявшему непосильную человеку тяжесть: одного за всех.
  Р2 Г52
  Тексты печатаются по изданию: А. Н. Толстой. Полное собрание сочинений в 15-ти т. М., Гослитиздат, 1946 - 1953.
  Срставитель и автор предисловия С. Г. Боровиков
  Толстой А. Н.
  ТГ52 Четыре века/Сост. и автор предисл. С. Г. Боровиков; Худож. Е. В. Карелина. - М.: Сов, Россия, 1980. - 512 с, ил.
  В сборник повестей и рассказов Алексея Николаевича Толстого вошли произведения 10 - 20-х годов - периода преобладания "малого жанра" в творчестве писателя. Здесь и повести "Мишука Налимов", "Приключения Расте-гина" - сатира на дикие нравы заволжского степного барства, и "Егор Абозов" - яркая картина нравов декадентского Петербурга, и повесть "Похождения Невзорова", показывающая духовное вырождение "бывших" русских - эмигрантов. В книге помещены также остросоциальные, сатирические, исторические рассказы А. Н, Толстого, отражающие различные стороны таланта замечательного писателя.
  70301 - 167
  т-----100 - 1980 4702010100
  М-105(03)80 Р2
  (c) Издательство "Советская Россия", 1980 г., составление и предисловие.
  Алексей Николаевич Толстой
  ЧЕТЫРЕ ВЕКА
  Редактор Т. М. Мугдев.
  Художественный редактор Г. В. Щотина.
  Технический редактор М. У. Шиц.
  Корректор Т. Б. Лысенко.
  ИБ Š 1972
  Сдано в наб. 26.12.79. Подп. в печать 28.05.80. Формат 84Х108 1/32. Бумага типографская Š 1. (200 000 экз.), бумага тип. Š 2 (200.000 экз.). Гарнитура академическая. Печать высокая. Усл. п. л. 26,88. Уч.-изд, л. 27,59. Тираж 400 000 экз" Заказ Š 1027. Цена 2 р. 60 к. (бум. тип. N 1), цена 2 р. 50 к, (бум. тип. Š 2). Изд. инд. ЛХ-230,
  Издательство "Советская Россия" Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 103012, Москва, проезд Сапунова, 13/15. Книжная фабрика Š 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии я книжной торговли, г" Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25.

Другие авторы
  • Языков Д. Д.
  • Козлов Петр Кузьмич
  • Случевский Константин Константинович
  • Радлова Анна Дмитриевна
  • Бересфорд Джон Девис
  • Поплавский Борис Юлианович
  • Горчаков Михаил Иванович
  • Д-Аннунцио Габриеле
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Римский-Корсаков Александр Яковлевич
  • Другие произведения
  • Андреев Леонид Николаевич - Защита
  • Ричардсон Сэмюэл - Английские письма, или история кавалера Грандисона (Часть вторая)
  • Добролюбов Николай Александрович - Любопытный пассаж в истории русской словесности
  • Врангель Николай Николаевич - Художественная жизнь Петербурга
  • Герцен Александр Иванович - Фельетоны
  • Сологуб Федор - Победа Смерти
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - (О Маяковском)
  • Тургенев Иван Сергеевич - Отрывки из воспоминаний - своих и чужих
  • Леонтьев Константин Николаевич - Исповедь мужа (Ай-Бурун)
  • Княжнин Яков Борисович - Траур, или Утешенная вдова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 239 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа