Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Грозный адмирал, Страница 2

Станюкович Константин Михайлович - Грозный адмирал


1 2 3 4 5

мбирного пива, выписываемого им из Англии, он кинул быстрый взгляд на своих подданных, поспешно уплетавших рыбу, с опасностью, ради адмирала, подавиться костями, - и вдруг заговорил, продолжая вслух выражать то, что бродило у него в голове, и не особенно заботясь о красоте и отделке своих импровизаций:
  - Мальчишка какой-нибудь... офицеришка... Шиш в кармане, а кричит: "Человек, шампанского!" Вместо службы, как следует порядочному офицеру, на лихачах... "Пошел! Рубль на чай!" Подлец эдакой! По трактирам да по театрам... Папироски, вино, карты, бильярды... По уши в долгу... А кто будет платить за такого негодяя? Никто не заплатит! Разве какая-нибудь дура мать! Такому негодяю место в тюрьме, коль скоро честь потерял... Да! В тюрьме! - энергично подчеркнул адмирал, возвышая свой и без того громкий голос, точно кто-нибудь осмеливался выражать сомнение. - А поди ты... Пришел этот брандахлыст в трактир, гроша нет, а он: "Шампанского!" - снова повторил адмирал, передразнивая голос этого воображаемого "негодяя", без гроша в кармане требующего, по мнению адмирала, шампанского.
  Все отлично понимали, что грозный адмирал главным образом имел в виду отсутствующего беспутного Леонида. Но и Николай, добродушный и веселый поручик, не без некоторого права мог наматывать на свои шелковистые темные усы адмиральскую речь, ибо тоже был повинен и в лихачах, и в ресторанах, и в долгах, хотя и не походил, разумеется, в полной мере на того "брандахлыста", которого рисовала фантазия грозного адмирала.
  И Николай, как и все сидевшие за столом, слушал грозного адмирала, опустивши глаза в тарелку и со страхом думая: как бы отец не проведал об его долгах и не лишил сорока рублей, которые давал ежемесячно. Сережа слушал без особенного внимания, занятый думами о речи, которую он, по примеру маркиза Позы, скажет адмиралу после обеда. Эти думы, однако, не помешали ему переглянуться с сестрой Анной взглядом, говорящим, что "бенефис" к нему не относится.
  Гриша не опустил очей своих долу. Напротив, он впился в адмирала своими большими и красивыми голубыми глазами и весь почтительно замер, боясь, казалось, пропустить одно слово и внимая, как очарованный. И его нежное румяное лицо женственной красоты светилось выражением безмолвного одобрения доброго, преданного сына, сознающего, что он чист, как горлица, и что отцовские угрозы его не касаются.
  Но напрасно он тщился обратить на себя внимание адмирала. Ветлугин не видал его, а смотрел через головы, куда-то в угол столовой, и, после небольшой паузы, снова заговорил:
  - ...В тысяча семьсот девяносто шестом году, когда меня с братом Гавриилом привезли в морской корпус, покойный батюшка дал нашему дядьке пять рублей ассигнациями для нас... И с тех пор ничего не давал... Я офицером на свое жалованье жил... Каждая копейка в счету... И никогда не должал... А теперь?.. Всякий: "Пожалуйте, папенька, денег!" Шалыганы!.. Государственного казначейства мало мотыгам!
  Гриша одобрительно хихикнул, правда, очень тихо, но адмирал услыхал и, взглянув на сына, совершенно неожиданно крикнул со злостью:
  - А ты чего вылупил на меня свои буркалы, а? Думаешь: совершенство!.. Образцовый молодой щеголь?! Тихоня?! Очень уж ты тих... Из молодых да ранний... Просвирки старым генеральшам подносишь? Через баб думаешь в адъютанты попасть, а? У генеральш на посылках быть!.. Просвирки?! Это разве служба?.. Мерзость!.. Вздумай у меня только в адъютанты... Я тебя научу, как служить... А то просвирки!.. Что выдумал, молодчик?.. Я с заднего крыльца не забегал. Помни это, тихоня! А еще Ветлугин! В кого ты? - презрительно закончил адмирал.
  Гриша слушал, бледный, давно опустив свои прелестные глаза. Все испытывали тяжелое чувство, и Анна, казалось, страдала более всех за брата, которому отец бросал в глаза такие обвинения.
  Между тем Никандр, бесстрастный и мрачный, уже целую минуту стоял около адмирала с блюдом жаркого. Адмирал наконец повернул голову и взял кусок телятины. Он ел и по временам разражался отрывистыми фразами:
  - Шиш в кармане, а тоже: "шампанского"!.. Брандахлысты!.. Просвирку?! Лакейство... Нечего сказать: служаки...
  Наконец он смолк, и все вздохнули свободнее. Остальным не попало. Туча иссякла.
  - А ты что, Анна?.. Нездорова? - вдруг обратился адмирал к дочери, заметив ее бледное лицо.
  Тон его был, по обыкновению, сух и резок, но в нем звучала нежная нотка.
  Это внимание, необыкновенно редкое со стороны адмирала, смутило Анну своею неожиданностью, и она первое мгновение молчала.
  - Глуха ты, что ли? Я спрашиваю: нездорова?
  - Нет, я здорова, папенька...
  - Бледна... Выпей марсалы! - резко приказал адмирал.
  Анна послушно выпила полрюмки марсалы.
  - Дохлые вы все какие-то! - кинул адмирал с презрительным сожалением, покосясь на обеих дочерей, и поднялся с места.
  Все встали и начали креститься, за исключением адмирала. Затем дети поклонились отцу и стали подходить к ручке адмиральши.
  Адмирал прошел к себе, а остальные направились на половину адмиральши пить кофе. Адмиралу кофе подавали в кабинет.
  Один лишь Сережа, несмотря на просьбы Анны, оставался в столовой, решительный, взволнованный, готовый исполнить свое намерение. Уж в голове его готова была горячая речь, которой он надеялся тронуть грозного адмирала.
  
  
  
  
  VII
  И, несмотря на решимость, Сережа все-таки испытывал жестокий страх при мысли, что вот сейчас он пойдет к грозному адмиралу. Этот страх пред отцом оставался еще с детства, когда, бывало, после каждого утреннего посещения отцовского кабинета для пожелания папеньке доброго утра, няня Аксинья обязательно должна была менять ребенку панталончики, - такой панический трепет наводил один вид грозного адмирала на впечатлительного ребенка.
  Детство пролетело быстро, и Сережу с юга отправили в морской корпус. Оттуда он ходил по праздникам к доброй и умной тетке, сестре матери, у которой было совсем не так, как дома. У тетки чувствовалось свободно и легко. Дядя был старый профессор, мягкий и ласковый. К ним ходили учителя и студенты, и слышались совсем иные речи. Под влиянием этой обстановки и этих речей и вырастал Сережа, пока адмирал не переехал в Петербург, и Сереже опять приходилось проводить праздники в отчем доме.
  Но семя уже было заброшено в душу юноши, да и время было горячее, увлекавшее не одних юношей. И Сережа в корпусе упивался журналами, читал Белинского, обожал Добролюбова и, посещая иногда тетку, слушал восторженные речи людей, приветствовавших зарю обновления, жаждавших света знания...
  Сережа все еще стоял у окна в столовой и не решался идти. Двери кабинета были открыты. Адмирал еще не ушел спать, а сидел за письменным столом и отхлебывал маленькими глотками кофе.
  "Уж не поговорить ли завтра утром?" - промелькнуло в голове юноши.
  Но в это мгновение Анна появилась в дверях столовой, и Сереже вдруг стало стыдно за свое малодушие. Он сделал ей знак рукой и с отвагой охотника, идущего в берлогу медведя, несмотря на умоляющий шепот Анны, храбро вошел в кабинет и в ту же секунду совсем забыл свою давно приготовленную речь.
  Грозный адмирал поднял голову и, казалось, глядел не особенно сурово.
  - Папенька, - начал Сережа нетвердым, дрожащим голосом, - я пришел к вам с большой, большой просьбой, от которой зависит вся моя будущая жизнь...
  Этот горячий, взволнованный тон, это возбужденное открытое лицо юноши, с дрожавшими на глазах слезами, в первую минуту изумили адмирала.
  - Какая там будущая жизнь?.. Что нужно? - удивленно спросил он.
  - Я бы хотел серьезно учиться, чтобы быть со временем действительно полезным человеком... Папенька! Позвольте мне перейти из корпуса в университет.
  - Что? - вдруг крикнул адмирал. - Повтори, что ты сказал?
  И глаза адмирала зажглись огоньком. Колючие его усы заходили. Он, видимо, еще сдерживался и даже иронически улыбался, намереваясь сперва поиграть с этим смелым "щенком".
  - Я говорю: разрешите мне поступить в университет! - повторил Сережа уже более твердым голосом.
  Это было уж слишком! Адмирал, казалось, не верил своим ушам.
  - В университет!! Бунтовать?! И ты, щенок, осмелился просить! Ты смел, негодяй?.. Я тебе дам университет, пащенку эдакому!
  Сережа вспыхнул, и ноздри его задрожали, как у степного коника. Какая-то волна подхватила его. Он смело взглянул в лицо адмирала и сказал:
  - Я вас серьезно прошу об этом, но если вы не позволите, я все равно...
  Бледный и грозный вскочил адмирал, как ужаленный, с кресла. С секунду он уставил свои стальные глаза на сына. Скулы его ходили. Он весь вздрагивал.
  - Мерзавец! Ты смел?..
  И с поднятым кулаком и с искаженным от гнева лицом он двинулся к сыну.
  Сережа стал белей рубашки, и его черные глаза заблестели, как у волчонка. Он отступил шага два назад и, инстинктивно сжимая кулаки, крикнул каким-то отчаянным голосом, в котором были и угроза и мольба:
  - Убейте, если хотите, меня, но бить я себя не позволю! Слышите... Я не боюсь вас!
  Глаза обоих встретились, как две молнии. Должно быть, в глазах Сережи было что-то такое страшное и решительное, что грозный адмирал вдруг остановился, опустил кулак и каким-то подавленным, хриплым голосом произнес:
  - Вон отсюда, мерзавец!
  Сережа вышел, весь дрожа от волнения, чувствуя какой-то жгучий трепет и в то же время радостное ощущение одержанной победы над грозным адмиралом. Теперь уж он его физически не боялся, и ему вдруг стало жаль отца.
  Анна, видевшая сцепу в кабинете, трепещущая и скорбная, встретила брата в коридоре, увела в свою комнату и, усадив на кушетку, крепко обняла его и залилась слезами. Сережа улыбался и плакал, утешая сестру.
  А грозный адмирал как сел в кресло, так и закаменел в нем. Неподвижно просидел он весь вечер и все, казалось, не мог сообразить происшедшего. До того все это было невозможно, до того непонятно адмиралу, привыкшему к безусловному повиновению и не знавшему никогда никакой препоны своей воле. И вдруг этот щенок! Эти решительные, смелые глаза! Уж не перевернулся ли свет?..
  Он переживал едва ли не впервые горечь стыда и унижения и невольно чувствовал, что побежден щенком, - чувствовал, и злоба охватывала старика.
  Но, несмотря на эту злобу, когда он пережил ее остроту, там, где-то в глубине его души, пробивалось невольное чувство уважения к этому смелому, энергичному щенку. И отцовская кровь говорила, что этот щенок - его сын по характеру.
  Все домашние, кроме Анны; были поражены и возмущены поступком Сережи. Адмиральша всплакнула, говорила, что дети ее в гроб сведут (хотя трудно было ожидать этого, судя по ее наружности), и бранила Сережу. Теперь он не может показаться на глаза отцу, пока отец его не простит... И как он смел противоречить отцу? Гадкий мальчишка! Сережа слушал упреки матери самым покорным образом и, когда адмиральша кончила, поцеловал ее так детски-горячо, что адмиральша опять всплакнула, послала Анну в спальню за флаконом со спиртом и внезапно объявила, что она совсем больна. И, в подтверждение этого факта, она приняла томный вид, легла на диван, велела покрыть себя шалью и принести французский роман.
  Вера прямо объявила, что Сережа помешался, а Гриша прошипел, что Сереже несдобровать...
  - Попадет он куда-нибудь! - многозначительно прибавил Гриша...
  - Будь уверен, что только не в адъютанты, - поддразнил Сережа.
  Весь вечер он провел у Анны в комнате. Чай туда ему подал сам Никандр и так сочувственно глядел на "барчука" и подал ему таких вкусных кренделей, что Сережа особенно горячо поблагодарил его и сказал:
  - Скоро волю объявят, Никандр Иванович...
  - То-то... скоро, говорят, Сергей Алексеич... А вы не отчаивайтесь, - неожиданно прибавил Никандр, - потерпите, и вам воля будет!..
  На следующее утро адмирал надел мундир и поехал к морскому министру просить о немедленном назначении Сережи на корвет, отправляющийся через две недели в кругосветное плавание на три года.
  Министр с удовольствием обещал исполнить желание адмирала, хоть и несколько удивился такому желанию...
  - Сын ваш кончает курс... Осталось всего полгода... Будущим летом и отправили бы молодца, ваше высокопревосходительство... Или очень уж хочется ему в море?
  - Он-то не хочет, да я этого хочу, ваше превосходительство.
  - А что, разве пошаливает?
  - Сын мой, ваше превосходительство, не пошаливает! - внушительно ответил адмирал. - Он честный и смелый молодой человек, но... захотел вдруг в студенты... Так пусть проветрится в море... Дурь-то эта и выйдет-с.
  - Пусть проветрится!.. Это вы отличное средство придумали, Алексей Петрович!.. - засмеялся министр. - А то в студенты!! С чем это сообразно?!
  Такого сюрприза со стороны адмирала юный маркиз Поза не ожидал, сидя в корпусе и мечтая после производства выйти в отставку и поступить в университет.
  Вместо университета пришлось торопливо собираться и во что бы то ни стало примириться с грозным адмиралом перед долгой разлукой.
  
  
  
  
  VIII
  До ухода корвета в море оставалось лишь три дня, а Сережа все еще не получал разрешения показаться на глаза адмирала. Адмирал словно забыл о сыне и ни единым словом не упоминал о нем при домашних. Те, в свою очередь, остерегались при отце говорить о Сереже.
  Бедная адмиральша не знала, как и быть. Неужели Сережа так-таки и уйдет на целые три года в кругосветное плавание, не прощенный отцом и не простившись с ним перед долгой разлукой? Это обстоятельство крайне сокрушало добрую женщину; она немало пролила слез и немало фантазировала о том, как бы потрогательнее примирить отца с сыном и самой принять в этом примирении деятельное участие, - но, разумеется, все только ограничилось одними чувствительными мечтами несколько сентиментальной адмиральши. Заговорить с мужем о Сереже она не осмеливалась, очень хорошо зная, что это ни к чему не поведет и что муж на нее же раскричится. В подобных случаях адмирал обыкновенно сам объявлял через нее помилование опальному члену семьи, и лишь после такого объявления подвергшийся отцовской опале мог являться на глаза отцу без риска быть выгнанным.
  Случалось, что такие опалы длились долго, и адмиральша помнила, как несколько лет тому назад старший сын Василий целых два месяца не допускался к отцу, вызвав его гнев каким-то неосторожно сказанным словом противоречия. А этот отчаянный мальчишка, этот безумный Сережа совершил поступок, неслыханный в преданиях ветлугинского дома. Мало того, что он дерзнул перечить отцу, он еще осмелился угрожать и сказать, что не боится его?!
  "И ведь действительно не испугался!" - с изумлением думала адмиральша, не понимая, как это можно не бояться Алексея Петровича. А главное, после всего, что позволил себе дерзкий сын, - он вышел целым и невредимым из отцовского кабинета. Эта безнаказанность особенно поражала и ставила в тупик Анну Николаевну, помнившую былые расправы сурового отца с детьми. Она решительно не могла сообразить, как могло случиться подобное чудо.
  При таких обстоятельствах страшно было и приступиться к адмиралу, тем более, что последнее время он был неприступно суров. Он придирался ко всем домашним, кричал за обедом на сыновей, особенно на Гришу, один покорно-почтительный вид которого приводил, казалось, адмирала в раздражение, распекал дочерей и жену. Не далее как на днях она просила у мужа позволения сходить дочерям к тетке, и когда адмирал сказал, что "нельзя", адмиральша имела неосторожность осведомиться: "Отчего нельзя?"
  - Оттого, что земля кругла! Понимаешь, сударыня? - крикнул на нее адмирал, сверкнув очами.
  Доставалось за это время и слугам. Никандр был несколько раз обруган, а Ефрем и повар Ларион жестоко избиты за какую-то неисправность. Одним словом, грозный адмирал бушевал, словно бы желая удостовериться после сцены с Сережей, что все остальные его подданные по-прежнему трепещут перед ним, покорные его воле.
  Убедившись в этом, адмирал понемногу стал "отходить".
  Не решаясь говорить с мужем о Сереже прямо, адмиральша, сокрушавшаяся все более и более по мере приближения дня ухода корвета, отважилась, наконец, напомнить о сыне стороной и, войдя в кабинет адмирала, спросила уныло-жалобным тоном:
  - Ты позволишь нам, Алексей Петрович, проводить Сережу?.. Через три дня корвет уходит... Можно тогда поехать в Кронштадт?
  Адмирал бросил на жену презрительно-удивленный взгляд и ответил:
  - Дурацкий вопрос! Конечно, проводите... И пусть все братья проводят. Дай знать своему балбесу Леониду!
  И с этими словами Ветлугин опустил глаза на книгу, делая вид, что занят и разговаривать не желает.
  Адмиральша ушла из кабинета грустная.
  "Он, очевидно, не хочет простить Сережу!" - думала она, не получив объявления о помиловании строптивого сына.
  А "строптивый сын" все это время приходил в отчий дом и уходил из него с заднего крыльца. Большую часть времени он проводил в комнате Анны, куда никогда не заглядывал отец. Там же он и ночевал, а сестра перебиралась к матери. Туда же ему потихоньку Никандр приносил обед и подавал чай. Все были уверены, что адмирал, отдавший приказание не пускать Сережу в дом, не знает о присутствии сына, но адмирал отлично знал об этом, хотя и делал вид, что ничего не знает.
  Мать и Анна заботливо снарядили Сережу: они сделали ему статское платье и дюжину голландских рубашек, чтобы ему было в чем съезжать на берег в заграничных портах, и снабдили на дорогу деньгами - ведь до производства в офицеры Сережа никакого жалованья получать не будет! На снаряжение сына мать принуждена была заложить брильянтовую брошь, да Анна великодушно отдала своему любимцу весь свой капитал, сто рублей, подаренные ей отцом на именины. Не забыла Сережу и тетка.
  
  
  
  
   IX
  Потерпев неудачу в своей дипломатической миссии, адмиральша вошла к Анне и, увидев, что Сережа и сестра весело и оживленно беседуют, приняла обиженно-страдальческий вид и рассказала о своей бесплодной попытке перед адмиралом в самом мрачном тоне.
  - Послушай, Сережа! - обратилась она вслед за тем к сыну, - отец тебя не простит... Ты так и уйдешь без отцовского благословения! - продолжала адмиральша, забывшая, вероятно, что адмирал никогда не благословлял детей и вообще не мог терпеть всяких чувствительных сцен. - Ведь это ужасно! Ты в самом деле страшно виноват перед отцом... Страшно виноват! - повторяла она. - А между тем ты и ухом не ведешь. Сидишь тут и весело разговариваешь в то время, когда я хлопочу о твоем прощении.
  - Но позвольте, маменька... - начал было Сережа.
  - Ах, не спорь, пожалуйста. Не огорчай меня еще больше. И без того я из-за тебя не сплю ночей. Вы меня все, кажется, в гроб сведете! - прибавила свою обычную фразу адмиральша, готовая и любившая поплакать при каждом удобном случае и необыкновенно скоро переходившая от слез к смеху и обратно.
  - Чего же вы хотите от Сережи? - вступилась Анна. - Вы только и говорите ему каждый день, что он виноват. Пожалейте и его...
  Сережа ответил сестре благодарным взглядом и мягко сказал матери:
  - Допустим, что я виноват, маменька, но дела уж не поправишь. Отец не хочет даже проститься со мной... Что же мне делать?
  Адмиральша несколько секунд молчала и затем, словно бы осененная счастливой мыслью, значительно и торжественно произнесла:
  - Знаешь, что я тебе посоветую, Сережа?
  - Что, маменька?
  - Иди сейчас к отцу (он не очень сердитый! - вставила адмиральша) и пади ему в ноги... Скажи, что ты сознаешь свою вину и вообще что-нибудь в этом роде. Чувство подскажет слова. Это его тронет. Он, наверное, простит и даст тебе денег! - совсем неожиданно прибавила адмиральша такой прозаический финал к своим чувствительным словам.
  Но это предложение, видимо, не понравилось Сереже, и он ответил:
  - Как же я буду говорить то, чего не чувствую? Я люблю отца, но не стану бросаться ему в ноги.
  - Ну и дурак... и болван... и осел! - вдруг вспылила адмиральша. - И уходи без отцовского прощения!.. Нет, решительно, этот мальчишка сведет меня в могилу! - закончила она и, всхлипывая, ушла к себе в спальню.
  Но не прошло и четверти часа, как она вернулась уже без слез на глазах, с двумя червонцами в руке.
  - Вот тебе, Сережа! Неожиданные! - проговорила она со своей обычной нежностью, улыбаясь кроткою, чарующею улыбкой, и подала червонцы сыну. - Сейчас, совсем случайно, я их нашла у себя в комоде. Вообрази, Анюта, они завалились в щель, а я-то их месяц тому назад искала, помнишь? Еще бедную Настю подозревала... Теперь нашлись как раз кстати!..
  Сережа с горячностью целовал нежную, пухлую руку матери.
  - Пойдемте-ка, дети, ко мне чай пить... Твое любимое варенье будет, непокорный Адольф! - продолжала адмиральша с ласковою шуткой, обнимая Сережу... - В плавании таким вареньем не полакомишься. Идем! О н  не заглянет к нам... О н  сейчас куда-то уехал! - прибавила адмиральша успокоительным и веселым тоном.
  И, когда они пили чай в ее маленькой гостиной, она так ласково и нежно глядела на Сережу и все подкладывала ему черной смородины щедрой рукой.
  - О н, наверное, простится с тобой! Не может быть, чтобы не простился!.. Ведь ты на три года уходишь, мой милый! - говорила адмиральша, видимо желая утешить и себя и Сережу.
  - И я так думаю! - заметила Анна.
  - Ну... еще бог весть, простит ли папенька! - вставила красивая Вера.
  - Ты глупости говоришь, Вера!.. - с сердцем произнесла адмиральша.
  - Да вы же сами говорили, что папенька не простит... Я повторяю ваши же слова! - язвительно прибавила Вера.
  - Так что же, что я говорила?.. Ну, говорила, а теперь думаю иначе... А ты не каркай, как ворона! "Говорила"! Мало ли что скажешь! Отец вот позволил всем нам ехать в Кронштадт провожать Сережу! - прибавила адмиральша в виде веского аргумента в пользу прощения и с укоризной взглянула на дочь.
  
  
  
  
   X
  Но прошел день, прошел другой, а грозный адмирал ни слова не проронил о Сереже, и адмиральша совсем упала духом, потеряв всякую надежду на прощение сына. Она - всегда благоговевшая перед мужем и признававшая его своим повелителем - теперь даже позволила себе мысленно обвинять его, находя, что слишком жестоко так карать бедного мальчика, хотя бы и виноватого. И эти последние дни она с какой-то особенной страстной порывистостью ласкала своего Вениамина, проливая над ним слезы и кстати вспоминая, с болью в сердце, о своей грустной доле отверженной жены после рождения именно этого самого Сережи.
  И все неверности мужа, все эти его связи с гувернантками, с боннами, няньками и горничными, почти на глазах, без всякой пощады ее женского самолюбия и достоинства жены, - всплывали с ядовитой горечью в воспоминаниях адмиральши, оскорбляя ее чувство затаенной ревности. И теперь  о н - адмиральша хорошо это знала, умея узнавать любовные шашни мужа с каким-то особенным искусством, - имеет любовницу, эту "подлую" Варвару, бывшую ее же горничной, и, конечно, тратит на нее деньги, а вот несчастный мальчик, сын его, уходит в плавание на три года, а отец не подумал даже об его нуждах.
  "Он просто ненавидит Сережу!" - решила адмиральша и сквозь слезы глядела на румяного и здорового юношу с сожалением и скорбью.
  - И пусть не прощается... Пусть злится! - говорила теперь адмиральша сыну. - Ты не сокрушайся об этом, мой мальчик... Он потом одумается и простит тебя. Не преступник же ты в самом деле?
  В этот канун ухода Сережи в плавание семья адмирала сидела за обедом грустная и подавленная. Отсутствие за столом опального младшего Ветлугина накануне долгой разлуки легло на всех мрачной тенью. Все сидели молча, потупив глаза. Адмиральша то и дело вздыхала и подносила надушенный платок к своим раскрасневшимся от слез глазам. Даже Никандр был суровее обыкновенного и своим отчаянно-мрачным видом напоминал добросовестного участника похоронной процессии.
  Грозный адмирал не удостоивал обратить внимание на это всеобщее уныние и, словно в пику всем, был в отличном расположении духа. Он не поводил плечами, не крякал и, к общему удивлению, не обругал явившегося к обеду блестящего Леонида за его письмо с просьбой вперед жалованья. Он только при виде Леонида заметил:
  - Пожаловал наконец?
  Как и всегда, адмирал ел с большим аппетитом, во время обеда не проронил ни слова и, казалось, ни на кого не глядел. Но Анна, хорошо изучившая отца и наблюдавшая за ним с тревогой в сердце за брата, совсем неожиданно перехватила добрый взгляд отца, брошенный на нее и тотчас же хмуро отведенный, и в ту же минуту почему-то решила (хотя и не могла бы объяснить: почему?), что отец простил Сережу и непременно позовет к себе.
  И вся она внезапно просветлела. В ее больших добрых серых глазах лучилась радостная улыбка.
  Словно бы понимая ее мысли и причину этой перемены настроения, грозный адмирал кинул ей, вставая из-за стола:
  - Зайди ко мне!
  Анна поняла, зачем он ее зовет, и, радостная и счастливая, без обычной робости, вошла в кабинет вслед за адмиралом.
  Адмирал подошел к письменному столу и, выдвигая ящик, спросил:
  - Деньги нужны?
  - Вы, папенька, недавно подарили мне сто рублей.
  - А их нет? Отдала своему любимцу?
  Смущенная Анна отвечала, что отдала.
  - То-то. Вот возьми! - продолжал своим обычным резким тоном адмирал, подавая сторублевую бумажку. - Не транжирь... пригодятся! Не благодари... не люблю! - остановил он Анну, открывшую было рот. - И без того понимаю людей! - прибавил грозный адмирал и совершенно неожиданно для Анны потрепал ее по щеке своей сухой морщинистой рукой. - Постой! Отдай матери!
  С этими словами Ветлугин достал из ящика толстую пачку и вручил ее Анне.
  - Небось намотали на этого сумасброда? Глаза выплакали? Распустили нюни? Глупо! Ему же в пользу... Ну, ступай, да пошли сюда Сергея. Он там у вас прячется... знаю!
  У адмиральши на половине все были в тревожном ожидании и, когда увидели на пороге радостное лицо Анны, все облегченно вздохнули, предчувствуя добрые вести.
  - Иди, Сережа, к папеньке. Он зовет тебя! - проговорила Анна, бросаясь на шею к брату.
  - Только умоляю тебя, Сережа... будь благоразумен! - взволнованно промолвила адмиральша, готовая всплакнуть, на этот раз от радости. - Не забывай, что ты виноват, и проси прощения...
  - Смотри, не надури, Сережа! - напутствовали его братья. - Из-за тебя всем нам попадет!
  Слегка побледневший от волнения, Сережа быстро направился к отцовскому кабинету и постучал в затворенные двери.
  - Входи! - раздался голос адмирала.
  
  
  
  
   XI
  Войдя в кабинет, Сережа остановился у порога.
  - Здравствуй, Сергей! - произнес адмирал, поднимая голову и пристально взглядывая на взволнованного юношу.
  Он в первый раз вместо "Сережи" называл сына "Сергеем" и этой новой кличкой как бы производил его в чин взрослого.
  - Здравствуйте, папенька! - ответил, кланяясь, Сережа и не двигался с места, ожидая отцовского зова.
  - Двери! - возвысил голос старик.
  И когда Сережа торопливо запер за собой двери, адмирал проговорил:
  - Подойди-ка поближе, смельчак!
  - Простите меня, папенька, - начал было Сережа чуть-чуть дрогнувшим голосом, приближаясь к отцу.
  Но адмирал сердито крякнул и повелительным жестом руки остановил Сережу. Этот жест красноречиво говорил, что адмирал не желает никаких объяснений.
  - Смел очень! - кинул он, когда Сережа приблизился. - Помни: не всегда смелость города берет, особенно на службе. Можно и головы не сносить!
  И вслед за этими словами адмирал протянул свою костлявую руку.
  Сережа нагнулся, чтобы поцеловать, но адмирал быстро ее отдернул, затем снова протянул и крепко пожал Сережину руку.
  Этим пожатием адмирал, казалось, не только прощал сына, но и выражал, как справедливый человек, невольное уважение к юному "смельчаку", не побоявшемуся защитить свое человеческое достоинство. И Сережа, тронутый безмолвным прощением, без упреков и угроз, которых ожидал, почувствовал, что с этой минуты между отцом и ним устанавливаются новые отношения и что он, в глазах грозного старика, уже не прежний "щенок". Он понял, как трудно было такому человеку, как Ветлугин, перенести и простить его смелую и дерзкую выходку. А между тем в неприветном, по-видимому, взгляде этих серых, холодных глаз Сережа, никогда не знавший никакой ласки вечно сурового отца, инстинктивно угадывал отцовское, тщательно скрываемое чувство. И это еще более умилило Сережу.
  - Когда снимаетесь? - спрашивал адмирал, взглядывая на своего Вениамина и втайне любуясь его открытым и смелым лицом.
  - Завтра, в три часа дня.
  - Конечно, под парами уйдете? - с презрительной гримасой продолжал Ветлугин. - А я так на стопушечном корабле в ворота Купеческой гавани в Кронштадте под парусами входил... И ничего... не били судов... А тебе "самоварником" придется быть... По крайней мере спокойно! - язвительно прибавил адмирал.
  - Мы большую часть плавания будем под парусами ходить! - обиженно заметил Сережа, заступаясь за честь своего корвета.
  - А чуть опасные места или в порт входить... дымить будете? Ну, что делать... Дымите себе, дымите!.. Ночуешь на корвете?
  - На корвете. С шестичасовым пароходом уезжаю в Кронштадт!
  Адмирал, никогда в жизни никуда не опаздывавший и всегда торопивший своих домашних, имевших несчастие куда-нибудь с ним отправляться, взглянул на часы.
  - Еще час с четвертью времени! - заметил он. - Ничего с собой не берешь?
  - Все на корвете.
  - А часов у тебя нет?
  - Нет.
  - Вот возьми... верные. Сам выверял! Пять секунд ухода в сутки, знай! - говорил адмирал, подавая Сереже серебряные глухие часы с такой же цепочкой, купленные им для сына еще неделю тому назад. - Смотри, заводи в определенное время! - прибавил он строго.
  Сережа поблагодарил и надел часы.
  После минутного молчания адмирал значительно произнес:
  - Слушай, Сергей! Мое желание, чтобы ты служил во флоте. Твои отец, дед и прадед - моряки. Пусть же старший и младший из моих сыновей сохранят во флоте имя Ветлугиных! Из тебя может выйти бравый моряк... Ты смел и находчив... Поплавай... приучись... Увидишь, что морская служба хорошая. Ты полюбишь ее и не бросишь, чтобы сделаться статской сорокой или каким-нибудь пустым шаркуном... Для того я и просил министра назначить тебя в плавание.
  Сережа молчал, но решимость его исполнить свой "план" не поколебалась после слов адмирала. Он все-таки будет "сорокой", не сделавшись, конечно, "пустым шаркуном". Но грозный адмирал, моряк до мозга костей, был уверен, что Сережа полюбит море и службу и пойдет по стопам отца, и, разумеется, не предвидел в эти минуты своих будущих разочарований и бессильного старческого гнева, когда сын настоит на отставке и, к изумлению отца, откажется от всякой служебной карьеры.
  - Уверен, Сергей, - продолжал Ветлугин, и голос его звучал торжественно строго, - что ты будешь честно служить отечеству и престолу. Твой отец ни у кого не искал, ни перед кем не кланялся, а тянул лямку по совести, исполняя свой долг. Ни казны, ни матроса не обкрадывал. Есть такие негодяи... У меня, кроме жалованья да деревушки от покойного батюшки, ничего нет! - гордо прибавил адмирал.
  Сережа жадно ловил эти слова, и радостное, горделивое чувство за отца сияло на лице сына.
  - Будь справедлив... Не лицеприятствуй... Не вреди товарищам. Будь строг, но без вины матросов не наказывай, заботься о них... не позволяй их обкрадывать. Я был в свое время строг, очень даже строг по службе... тогда пощады не давали. Но, во всяком случае, не будь жесток с матросами, чтобы тебе не пришлось потом прибегать к беспощадным мерам, к каким однажды пришлось прибегнуть мне... Избави тебя бог от этого!
  Сережа смутно слышал о чем-то ужасном, бывшем в жизни отца, но что именно было, никто из домашних не знал, и Ветлугин никогда об этом не говорил. И юноша замер в страхе ожидания чего-то страшного. Он и хотел знать истину, и боялся ее.
  Грозный адмирал смолк и задумался. Точно какая-то тень внезапно пронеслась над ним и омрачила его суровое, непреклонное лицо. И он, опустив голову, несколько времени пребывал в безмолвии, словно бы переживал в эту минуту давно забытый эпизод из далекого прошлого, воспоминание о котором даже и в таком железном человеке, как Ветлугин, по-видимому, вызывало тяжелое впечатление.
  Наконец он поднял голову и сказал:
  - Все равно, ты впоследствии услышишь. Так лучше узнай от меня.
  Грозный адмирал сердито крякнул и начал:
  - В двадцать третьем году я был послан в дальний вояж* на шлюпе** "Отважном" как один из лучших капитанов... Тогда ведь в дальний вояж ходили очень редко, и попасть в такое плавание было большой честью... Когда я имел стоянку в Гавр-де-Грасе, ночью на шлюпе вдруг вспыхнул бунт... Меня чуть не убили интрипелем***... Я положил на месте злодея и пригрозил стрелять картечью из орудия... Бунт был подавлен в самом начале... Затем...
  _______________
   * В старину моряки кругосветное плавание называли "дальним
  вояжем". - П р и м. а в т о р а.
   ** Ш л ю п - трехмачтовое судно, похожее на нынешние корветы. -
  П р и м. а в т о р а.
   *** И н т р и п е л ь - абордажный топор. - П р и м.
  а в т о р а.
  Старик на секунду остановился и еще мрачнее и суровее, словно то, что он станет рассказывать, было самое худшее, - продолжал, понижая голос:
  - ...Затем я немедленно снялся с якоря, вышел в океан и повесил двух главных зачинщиков на ноках* грот-марса-реи**. К рассвету я вернулся в Гавр принимать провизию...
  _______________
   * Н о к - оконечность рангоутного дерева.
   ** Г р о т - вторая мачта на корабле. М а р с - полукруглая
  площадка на мачте корабля. Р е я - горизонтальный брус на мачте,
  служащий для привязывания парусов.
  Ветлугин смолк. Сережа был бледней рубашки. Он понял, почему у отца был бунт, и с невольным ужасом глядел на старика.
  - Необходимо было! - прибавил, словно бы оправдывая этот поступок мести, грозный адмирал, поднимая на бледного потрясенного юношу глаза и тотчас же отводя их.
  У Сережи подступали к горлу слезы. Его возмущенное сердце отказывалось приискать оправдание. Он не мог понять, что "необходимо было" повесить двух человек за свою же вину и после того, как уж бунт был прекращен. Разнородные чувства наполняли его потрясенную душу: негодование и ужас, любовь и жалость к отцу, на совести которого лежит ужасное воспоминание.
  - Теперь другие времена, другие порядки! - заговорил после молчания грозный адмирал. - Хотят без телесных наказаний выучить матроса, сохранить дисциплину и морской дух. Что ж? Попробуйте. Быть может, и удастся, хотя сомневаюсь.
  - Наш капитан не сомневается, папенька! - взволнованно и горячо возразил Сережа. - У нас на корвете совсем не будет линьков.
  - Не будет? Но распоряжения еще нет? Телесные наказания еще не отменены!
  - Все равно... капитан не хочет их... И он отдал приказ, чтобы никто не смел бить матросов, и просил офицеров, чтобы они не ругались...
  - И не ругались? - усмехнулся адмирал.
  - Да, папенька... Наш капитан превосходный человек.
  - Ну и поздравляю твоего капитана! - иронически воскликнул старик и нахмурил брови.
  Вслед за тем адмирал поднялся с кресла и, подавая Сереже двадцать пять рублей, проговорил с обычной суровостью:
  - Вот тебе на дорогу... Не мотай... Помни: я не кую денег. Рассчитывай на себя и бойся долгов... В портах, смотри, будь осторожнее... Всякие дамы там есть... Остерегайся... Ну, прощай... Служи хорошо... Раз в месяц пиши, как это вы, умники, без наказаний будете плавать с вашим капитаном и содержать в должном порядке военное судно! - язвительно прибавил старик. - Мать, братья и сестры тебя завтра проводят, а я в Кронштадт не поеду... Нечего мне смотреть на ваш корвет. Я привык видеть суда в щегольском порядке, а у вас, воображаю, порядок?! От одного угля сколько пыли?! Чай, чухонская лайба, а не военное судно?!
  Сережа хотел было возразить, что их корвет в отличном порядке и нисколько не похож на лайбу, но адмирал, видимо, не желал слушать и сказал, протягивая руку:
  - Ну, будь здоров. Ступай! Не опоздай, смотри, на корвет!
  И, крепко пожав Сережину руку, он направился в спальню, чтобы, по обыкновению, отдохнуть час после обеда.
  Таково было прощание грозного адмирала с сыном перед трехлетней разлукой.
  
  
  
  
  XII
  - Ну, что? Как он тебя простил, Сережа? Как все было? Рассказывай, рассказывай по порядку. Ну, ты вошел к нему в кабинет... А он что?
  Такими словами встретила Сережу адмиральша, горевшая любопытством и очень любившая, чтобы ей все рассказывали с мелочными подробностями и с чувством.
  Но Сережа, грустный и задумчивый, еще не освободившийся от первого впечатления, вызванного отцовским признанием, должен был разочаровать адмиральшу. Прощение произошло почти без слов. Никаких трогательных сцен не было.
  - И отец не бранил тебя? Не упрекал? - удивлялась мать.
  - Нет, маменька.
  - О чем же вы так долго говорили?
  - Отец давал советы насчет службы!..
  - А денег дал?
  - Дал и подарил часы.
  - Ну и слава богу, что все так кончилось!.. Я, впрочем, предвидела...
  - Напротив, маменька, вы говорили, что папенька не простит! - снова съязвила красивая Вера.
  - Вера! Выведешь ты меня из терпения, гадкая девчонка! - вспылила адмиральша.
  - Вера! Как можно раздражать maman? - вступился Гриша.
  - Ну, ты... просвирки... Пожалуйста, без замечаний! - огрызнулась Вера и ушла.
  Об отцовском признании Сережа матери не сказал ни слова, но, оставшись наедине с Анной, в ее комнате, он все рассказал сестре и, окончив рассказ, воскликнул:
  - Ах, Нюта, голубчик... Ведь это ужасно... И как тяжело за отца!
  - Ему, верно, еще тяжелее! - ответила потрясенная рассказом Анна. - Но не нам судить папеньку, Сережа. Пусть его судят другие! - внушительно и серьезно прибавила кроткая девушка.
  В тот же вечер Сережа уехал в Кронштадт. На следующее утро вся семья адмирала приехала провожать Сережу на корвет. При прощании адмиральша дала волю слезам и возвратилась домой совсем расстроенная.
  В тот же вечер адмирал спрашивал Анну:
  - С кем Сергей помещен в каюте?
  - С мичманом Лопатиным.
  - Ну, что, молодцом он?.. Не раскисал?..

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 127 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа