Главная » Книги

Слепцов Василий Алексеевич - Ночлег

Слепцов Василий Алексеевич - Ночлег


   В. А. Слепцов

Ночлег

(Подгородные сцены)

   Оригинал здесь: Библиотека Нестора.
  

 

   На дворе стояла оттепель, смеркалось; по опустевшим городским улицам кое-где бродил народ. Запоздавшие на базаре мужики, лежа в санях, перекликались и погоняли лошадей. На самом краю города, в харчевне виднелся огонь. У крыльца, на площадке, густо покрытой навозом, стояли извозчичьи и крестьянские сани. Свет, полосою падавший из окна, освещал шершавые бока лошадей, угрюмо мотавших мокрыми хвостами, и наблюдавшего за лошадьми мальчишку в полушубке.
   Рядом с харчевнею, в ворота постоялого двора въезжали мужики. На дворе виден был фонарь, висевший на перекладине, и несколько крестьянских саней. В избе тоже светился огонь. Хозяйская работница накрывала на стол и сбирала ужин. Человек пять мужиков сидело по лавкам; один из них разувался и вытаскивал из сапог солому; другой полез было на печь, однако слез - на печи лежал хозяин пьяный. Между тем в избу всё входили вновь приехавшие мужики; понизу из двери стлался пар; в сенях хозяйка выдавала овес.
   - Щец, что ли, влить, али вперед квас станете хлебать? - спрашивала у мужиков работница.
   - Мы всё станем, - отвечал один.
   - Подавай, что есть, - прибавил другой.
   Работница поставила на стол чашку с квасом, мужики помолились на образа и сели. Вошла хозяйка с фонарем и сказала:
   - Хлеб да соль!
   - Просим милости, - ответил один из мужиков, высыпая в чашку накрошенную рыбу.
   - Огурчика бы, - вполголоса заметил другой.
   - Нету, родимый, нету... Прокисли, - ответила хозяйка. - Мало соли, что ли, уж не знаю. Скотине покидали, и скотина не ест. Такая мне, право, досада с этими с огурцами; кабы знала, легче бы не солила.
   Мужики молча стали хлебать квас.
   - Это кто ж у вас, хозяйка, на печи-то лежит? - спросил один из сидевших за столом.
   - Хозяин лежит, родимый, хозяин. Грешным делом тоже выпил, ну и спит. Незомь 5 его.
   - Что ж он у вас, дерется? - спросил другой.
   - Нет, драться он не дерется, а тоже со временем озорничать лют. Черёзвый он у нас смирен; так смирен, настоящий андел, хошь паши на нем; ну а выпьет, - всех распужает.
   В это время вошли только что приехавшие, помолились, сказали "хлеб да соль" и начали раздеваться.
   - Кирсановски будете? - спросил один из вновь вошедших.
   - Нет, мы духовщински, - не глядя отвечал один из сидевших за столом.
   - Давно ль из двора?
   - Пяты сутки.
   - Ну, как дорога?
   - Что дорога? Дорога ноне везде одна.
   - Дорога, брат, Сибирь, - добавил другой.
   - Лошадей так сморили, так сморили, - ни нА что не похоже.
   Ноне утром встали, вышел я лошадей попоить; а они, брат, за овес-то и не примались.
   - Как не сморить. Пуще всего моча одолела. Эдакой мочи то есть и не видано. Всё норовим засветло ночевать. Теперь ночью где в зажоре застрял, беда. Пропадешь.
   - Пропадешь. Долго ли до греха.
   - Ночью как можно? - сказал один, развешивая над печкою онучья. - И днем-то не приведи господи, а не токмА что ночью. Тоже и скотину беречь нужно. Дорогой-то едешь, почитай что все на себе везешь.
   - Скотину не беречь, что ж тогда будет? - заметил один из сидевших за столом и прибавил:
   - Лапши нету?
   - Нет, лапши нету, - отвечала хозяйка. - Мы картофь варили.
   - Давай картофь! С чем он у вас, с маслом?
   - С хлебцем, родимый. Хлеб у нас мягкий, ноне пекли.
   Мужик ничего не сказал и тряхнул волосами.
   - Вот, говорят, скотина, - начал мужик, сидевший в углу на лавке. - Скотина, скотина, а тоже понимает, что тяжко. Везет, везет да оглянется. Я, мол, что ты? Ай подсобить? Она мордой-то вот этак. Стало быть, вот тоже понимает; сказать только не может, а ты должСн догадаться.
   - Известно, скотина не скажет, - опять заметил сидевший за столом. - Ну, и впрочем... Кваску бы, хозяйка.
   - Сичас, сичас, - заторопилась хозяйка.
   Работница накрыла на другом конце стола другой ужин. Вновь приехавшие сели.
   - А солдат-то наш где? - спросил один из них.
   - Там, в возу что-то копается. Я его кликала, - ответила работница.
   - Сходи, умница, покличь еще! Скажи: иди, мол, ужинать проворней.
   Работница пошла было за солдатом, но встретилась с ним в дверях.
   - Вот он, солдат-то, когда намочился, - говорил отставной солдат, входя в избу.
   - Иди садись, - сказали ему мужики.
   - Постойте, братцы; дайте срок. Уморился до смерти с товаром-то с своим. А! Хозяйка! Старушка - божий дар - здорово! Ай не узнала?
   - Как не узнать? Старый хрыч. Все еще жив?
   - Жив бог, жива душа моя.
   - Куда это тебя носило?
   - Да все по торговым делам.
   - Купец!
   - Сокрушила меня эта торговля, пропади она совсем. Ничего не стоит. Хозяин-то где ж?
   - Вон, порадуйся, на печи лежит дитятко. Налопался, спит.
   - Что ж, это ничего. Пройдет. Это не вредно. Ах, намочился! Влетели в канаву, вот по этих мест окунулся. А что, солдату погреться водочки не будет?
   - Как не быть.
   Солдат выпил и спросил:
   - А закуски не полагается?
   - Кто ее припасал для тебя, закуску-то! Нешто у нас кабак?
   - Ну, ничего, мы языком закусим. Нет, ты слушай, Матвевна, как мы влопались-то, я тебе расскажу. Накось, повесь посушить! Как влопались - в лучшем виде. Я вчерась еще говорю: вы, говорю, у меня, мужики, не дремать. Они лошадей, знаешь это, распустят, и знать ничего не хотят. А я уж тоже твердо знаю их эту мужицкую привычку; кричу им: робята, не отставай, дружней! Потому, тут, упаси господи, всех лошадей перетопишь. А Федюшка - подлец, вот он, рыжий-то. Что ты глядишь? У! - Я это с товаром-то с своим, а он, брат, вон де, за версту отстал; гляжу - дрыхнет. Ах, черт-то вас возьми совсем! Я один и остался. Лошаденку разогнал да так весь, как был, и с потрохом с своим влопался, как черт. Главная причина, очень уж дрыхнуть здоровы. Так спят, так спят, просто ни на что не похоже.
   Мужик захохотал.
   - Ха-ха-ха! что ты ржешь-то, как кобыла на овес?
   - Да. Поработал бы ты с наше; поглядел бы я, как бы ты стал храбриться, - отозвался один мужик.
   - Вы молите бога, что не я у вас бурмистром, а то бы я вам показал, как спать.
   - Ну, да ладно. Аника-воин! Садись уж! Вона она ложка-то.
   - Сесть я сяду, а вас учить надо.
   - Выучил такой-то один.
   - Такой, да не эдакой. Вот что. С чем же картофь-то у вас, Матвевна?
   - Известно, с чем, - с хлебом.
   - А масла-то что ж?
   - Еще масла. Ишь ты, моду какую выдумал! Картофь с маслом. Модник! Вон мужички не хуже тебя, а с хлебцем покушали.
   - Пускай кушали, а я не хочу.
   - А ты что за граф за такой?
   - Известно, граф.
   - Какой такой?
   - Брандербурский.
   - Какой?
   - Брандербурский. Вот те и все тут. А ты не знаешь.
   - Не знаю, да и знать не хочу. А ты этих слов за столом у меня не смей говорить. Что ты охальничаешь в самом деле? Старый ты человек, тебе бы богу молиться, а ты озорничать.
   - Глупая ты баба! Ничего ты не понимаешь.
   - Не понимаю я? Нет, я все понимаю. Бессовестный! Право бессовестный! Кушайте, родимые, на доброе здоровье, - говорила мужикам хозяйка, ставя на стол жареного леща.
   - Что ж, масла не дашь?
   - Не дам.
   - Наплевать, коли так. Подавай мне каши!
   - Ну, ты не командуй, - сказала хозяйка. В то же время кто-то постучал в окно.
   - Кто там? - спросила она, подходя к окну.
   - Ночевать пущаете, что ль? - спросил с улицы мужичий голос.
   - Пущаем, родимый, пущаем. Много ли вас?
   - Один, матушка, пишкавой 1. В городу запоздал. Пустите Христа ради.
   - Мы, голубчик, Христа ради не пущаем.
   - Да я поплачЩсь. Что ж, чай больше семитки 2 за ночлег не положите?
   - Ужинать станешь?
   - Нет я ужинать не стану. Признаться хлебушка на базаре купил - пожую.
   Хозяйка было задумалась.
   - Пущать ай нет?
   - Пусти! - сказали мужики.
   - Дело народное. Мы к лошадям спать пойдем.
   - И то, - сказала хозяйка.
   - Акулина, подь, пусти его!
   Немного погодя вошел мужик в старом полушубке и в лаптях.
   - Хлеб да соль!
   - Просим милости, - промычали мужики.
   Прохожий постоял молча середь избы, утер рукавом бороду и повесил шапку на гвоздь. Мужики ели леща и исподлобья посматривали на прохожего.
   - Дальной? - спросила хозяйка.
   - Фу, дальной, матушка, дальной, - отдувшись, ответил мужик и, отойдя к сторонке, принялся шарить у себя в кармане.
   - А пироги с медом будут? - спросил солдат, обсасывая рыбью голову.
   - Ухват вон еще у меня припасен для тебя под печкой.
   Солдат засмеялся.
   - Это бабье ружье-то? Знаем. Эх, Матвевна!
   - Что Матвевна? Я давно Матвевна.
   - То-то давно. Давно бы пора тебе понять, дура.
   - О, старый шут! Право. Лезь на печку-то скорей.
   - Солдат залезет.
   - То-то, гляди, сослепу-то еще не попадешь.
   - Небось! Солдат попадет, не ошибется.
   - Да ну тебя! Греховодник! Уйди!
   - Эх, Матвевна! Сказал бы я тебе такое слово одно... Ну да делать-то, видно, нечего. С горя хоть трубочки покурить.
   Хозяйка что-то не расслушала и пошла в каморку, а мужики стали вылезать из-за стола и напустились на квас. Работница сбирала остатки ужина. Мужики сбились в кучу и, почесываясь, начали промеж себя рассуждать:
   - Что ж, спать, что ли?
   - Куды эдакую рань?
   - А по мне, хошь спать, так в ту же пору.
   - Потить лошадей поглядеть.
   - Как тебя звать-то, молодая? Акулина, ты мои портянки пуще глазу береги. Слышишь?
   - Ладно. Ступайте хушь на двор-то. Теснота.
   - А я вот тут, гляди сюда! Видишь, вот тут у меня тряпица висит. Чтобы сохранно. Гляди, на тебе спросится.
   - Да ну, ладно.
   - То-то ладно. Потом судись с вами. Что с тебя взять?
   - Не пропадет. Ишь, бархат какой.
   - Бархат и есть. Всякому свое мило.
   - Ссякому, брат, своя сопля солона, - заметил прохожий.
   - Известно, солона, - подтвердили мужики и пошли на двор.
   Солдат с трубкою остался в избе. Прохожий сидел на лавке и вздыхал.
   - Почтенный, ты табак куришь? - спросил солдат у прохожего.
   - Нет, не курю; мы к этому не приучены.
   - Что ж так?
   - Так, что не приучены.
   - Напрасно.
   - Напрасно ли, нет ли, уж не знаю; а вот на дудке я в стары годы мастер был играть. Это точно.
   - В пастухах жил?
   - В пастухах.
   В это время мужики друг за дружкой входили в избу. Один принес хомут сушить. Кто полез на полати, кто так остался на лавочке посидеть. Пошла зевота.
   - Да, пастухи это и у нас тоже на дудке играть здоровы, - сказал один, залезая на полати.
   - Жилейка это, значит.
   - Ну, вот, самая она, - подтвердил прохожий.
   - Знаю. Сейчас это лычком навернет, сидит под кустиком, туру, туру. Сс! Ухитрит же его! И то сказать, ведь скука. Ну, а как у вас... жить-то как?
   - Что ж жить? Ничего. Как-никак, а жить надо.
   - Это что говорить. Все божья воля.
   - Да. Хорошо тебе говорить - божья воля, вверх воронкой-то лежишь, - сказал прохожий.
   - Что ж, я и всячески скажу. Против бога, брат, ничего не сделаешь. Это ты оставь думать.
   - Так-то оно так, - сказал прохожий.
   - То-то вот и есть.
   Вошла хозяйка.
   - Матвевна, - сказал солдат, - что бы тебе догадаться солдату бражки поднести. Ах, недогадлива баба-то у нас!
   - Тоже бражки. Ох, ты, вор - красны глаза. Уж выпросит. Акулина, нацеди ему! Что с ним делать? А тебе чего? - спросила она у прохожего.
   - А я гляжу, где тут солоница-то у вас? Хлебушка тоже пожевать захотел.
   - Вон она, в столе. Да посто-кась, я тебе, так и быть, уж щец волью. Может, богу за нас помолишься. Человек ты, я вижу, битый.
   - Ох, кормилица, дай тебе господи доброго здоровья, - обрадовавшись, сказал мужик и начал распоясываться. - Еще какой битый-то, я тебе скажу.
   - О?
   - Да ей-богу.
   Работница принесла ковшик браги, а хозяйка налила щей и поставила на стол. Прохожий сел. Солдат у стола, глядя на огонь, курил трубку. Хозяйка тоже подсела к столу.
   - Ну, куда ж ты ходил, расскажи-ка ты мне, - спросила она у мужика.
   - Да в город, матушка, ходил; бумагу выправлял.
   - Какую бумагу?
   - А бог ее знает. Вот она, бумага-то.
   Он вынул из кармана бумагу и спросил солдата:
   - Ты, кавалер, грамоте знаешь?
   - Малость тоже маракую, - ответил солдат, держа трубку в зубах.
   - Прочитай-ка, прочитай-ка, я послушаю, - говорила хозяйка.
   - А то, нет; постой, постой! Ты водку пьешь? - спросила она у прохожего.
   - Как, родимая, не пить. Тоже и мы люди.
   - Ну так погоди же, я тебе рюмочку поднесу. Что с тобой делать? Сиди!
   Прохожий выпил, сказал: "Благодарим покорно" - и принялся за щи.
   Солдат взял бумагу, подержал ее на аршин от глаз, потом посмотрел на огонь, обернул бумагу к свету и начал читать сначала про себя, а потом уж громко:
   "Из метрических книг Благовещенской церкви села... Благовещенского видно... видно, что эк-оно... да, эко-нСми..." Что за шут? Да... "эконо-ми-ческий крестьянин сельца Большая Елань, Анкидин Тимофеев..."
   Мужик глядел сбоку в бумагу и вздыхал.
   - Анкидин Тимофеев не состоит... Это кто ж такой не состоит? Ты, что ли? - вдруг
   спросил солдат у прохожего.
   - Нет; меня Киндеем звать.
   - Ну, так и есть. Анкидин и Киндей - все это одно. Ну-ка, что там еще? "Не состоит в кровном, или духовном родстве, или свойстве с крестьянкою того же сельца Марфою Игнатьевою. На основании..."
   - А это что ж такое? - спросил мужик, указывая пальцем на то место в бумаге, где было изображено родословное древо.
   - А это, братец ты мой... Это... Ха-ха-ха! вот оказия-то! "Егор Иванов родил". Это чудесно! Ноне, брат, мужики рожать зачали. Слышь, Матвевна? Кто ж это Егор Иванов?
   - Постой, постой! Это мово дедушку Егор Иванычем звали. Ах, разбойники! На что ж это они его-то потревожили?
   - А уж не знаю. Дай срок, почитаем еще; может, дело-то и окажется. "Егор Иванов родил Тимофея Егорова".
   - Это батюшку мово, значит, покойника, - со вздохом сказал прохожий. - Ну, собаки! Еще-то что?
   - Еще: "Тимофей Егоров родил Анкидина Тимофеева".
   - Ну, так. Меня родил. Вот грабители! И меня тут же приписали. Это за мои-то деньги. Ну, грабители! А что, мне за это ничего не будет?
   - Ничего. Это так только, форма, значит.
   - Да, да. Это чтобы я не убег, значит, опасаются. Ну, так. И какие же, я тебе скажу, собаки! Как липку обобрали! Так и рвут, так и рвут. Шесть целковых, как одна копеечка, эта бумага-то мне стала. И не попахло. А за что?
   - А за то, что не ходи пузата, - наставительно сказал солдат и сплюнул в сторону.
   - Вот они, три семитки на дорогу остались; а ведь мне, друг ты мой, еще сто двадцать верст до двора. Так-то, - прибавил мужик. - Ну, теперь, значит, я пошел побираться.
   Хозяйка покачала головой, а прохожий опять принялся за щи.
   - Как же это ты на старости лет задумал жениться? - спросила его хозяйка.
   - Что ж ты станешь делать? Сам знаю, года мои не молоденькие, а никак нельзя.
   - Ты вдовый, что ли?
   - Вдовый, матушка, вдовый. Одних ребят у меня восемь душ, сам девятый.
   - Так это ты для робят?
   - Сказывают так, что для робят, а по мне хошь бы и не жениться; потому как я домом никогда не живал, мастерства никакого, окромя лаптей, не знаю; да вот на той неделе призывает меня помощник. "Беспременно тебя, говорит, надо женить и водворить". Я было просить его зачал: нельзя ли, мол, ваше благородие, как-никак ослобонить? "Ну, нет: я говорит, не могу; как мир". Кликнули на сходку. Сейчас говорит мне старшина: "Дается, говорит, Киндюшка, тебе земля, колько-то там земли; ну и жениться тебе, говорит, надо: потому, говорит, что тебе так болтаться?" Я и у стариков-то отпрашиваться стал; нету, загалдили, загалдили - женить! Ну, делать нечего. С миром-то нешто сговоришь?
   - Так, так, - подтвердила хозяйка. - Посто-кось, я тебе кашицы положу в чашечку.
   - Спасибо, родная. А мне что земля? Я к ней и приступиться-то не знаю как. Опять земля у нас какая? Вот это сейчас камень, а это - болото. Земля! В этой земле только лягушкам водиться, да вот еще цапли. Цаплев у нас много. Она воду любит.
   - Это кто воду любит? - спросил кто-то с полатей.
   - Да цапля.
   - О!
   - А намедни на сходке старшина тоже - водворить, говорит. Я ему жалиться стал: "Как же так, говорю, Прохор Степаныч, водворить? За что ж так", говорю. А он, братец ты мой, поглядел, поглядел на меня, да и говорит: "Поди, говорит, ты..." В желтые ворота меня и послал 3. Известно, ему что? А все это из того вышло, что, признаться глазами-то уж оченно я плох стал. Вот теперь гляжу на тебя, так быдто что застилает. Меня бы по-настоящему, по-божью-то, в старики бы; ну, нет, говорят, какой ты старик? А за скотиной ходить не годишься, не углядишь. И точно, был грех, врать не хочу - не углядел, точно. Ну и наказали. И раз наказали, и два наказали, и три наказали. Что ж, я ничего. А главная вещь, очень уж эти штрафы одолели. Сейчас чуть что - штраф! А ведь другой этому и рад. Да мне хошь бы привелось теперь. Зашла корова на гумно; я ее сейчас раз, и загнал к себе во двор. Потому это уж мое счастие. Неужели я от свово счастия буду отказываться? Потрава. Ну, и, значит, больше ничего, что подавай деньги. У нас так-то один мужичок в одно лето денег много зашиб. Двор теперь у него край самой дороги; вот он и караулит, с хлебцем на гумне сидит; за плетнем притаится, так быдто там что-то копается. Так чуть пастух оплошал, он это хлебца-то высунет, а сам полегонечку эдак: Бяшка! Бяшка! Главная причина, из того старается, чтобы ему то есть хошь одну-то овечку подманить. Как одну залучил, - сс! Пошла битка в кон. Тут их ничем и не удержишь. Как есть все до одной на гумне будут. Известно, овца глупа - куда одна, туда и все. Ну, а тут сейчас выскочит: Батюшки! Грабят! Караул! Ворота на запор, и судись с ним.
   - Ах, черт те возьми совсем! - сказал солдат. - Это штука ловкая. Слышь, Матвевна? Да никак и мне приняться? Торговлю побоку, хлебца кусочек, сиди да поманивай. Хм. Коммерция!
   - Да это еще что? - продолжал прохожий. - У нас теперь один барин есть. Совсем и хозяйством бросил заниматься. Я, говорит, и так проживу - штрафАми. Сейчас подошла корова к его пруду напиться - штраф! Карасей, говорит, у меня в пруду распужала. Почему что карась оченно робок, коров боится и со страху колеет. Мужик проехал мимо саду, зацепил за плетень - штраф! - фрухтовые деревА повредил. Ну, и ничего. Только уж очень он жаден стал на эти самые на штрафы: ничего даже и бояться не стал. Вот гнал гуртовщик скотину по его земле. Бурмист к ему тотчас бежит - гонют, говорит, овец; потрава беспременно будет. А ему только того и нужно. Сейчас сел верхом и скачет сам. Пастухи это его как завидели, сробели, скотину распустили... А он как налетел, сразу полгурта отхватил. Овцы шарахнулись да в хлеб, а он за ними, овцы в сторону, он за ними, загонять. Гонял, гонял их, до тех пор гонял, что двадцать штук до смерти загонял - на другой день околели; да лошадью сколько затоптал.
   - Ну, это значит, жаден уж очень, - заметил солдат.
   - А я про что ж? Не пожадничай, жил бы да жил, любезное дело; а теперь вот и судись. Своих еще приплотит.
   - Приплотит, - заметили мужики,
   - Уж это как есть.
   - Ну, за хлеб за соль, - сказал прохожий, вылезая из-за стола.
   - На здоровье, - ответила хозяйка. - Акулина, сбирай!
   - Да, вот про суд-то вы говорите, - начал опять прохожий, обращаясь к мужикам, лежавшим на полатях.
   - Н-да, - отозвались мужики.
   - Ну, так вот со мной грех такой-то вышел: тягали меня довольно, и тоже приплатил и я.
   - За что ж так?
   - Да вот какое дело. Летошний год тоже не плошь этого гуртовщика гнал я скотину и тоже по барской земле; ну и недоглядел. Тропиночка эта узенькая, и сейчас тут поворот. Скотина эта сгрудилась, заметалась, ни туда ни сюда. Мальчонка у меня, жид его дери, непутный такой; я ему кричу: Трушка, дуй те горой, - верни! А тут это, на грех, земский навстречу с ружьем. Собачонка эта у него Центра, разбежалась да как бросится прямо в стадо. Одна корова хвост подняла, фю! Я гляжу, уж она вон де: так и чешет по овсам; другая поглядела, поглядела, да за ней. Я - "Куда! Куда!" - ну, брат, шабаш! Сейчас сторож выскочил, коров загнали, а меня судить. Судили, судили и присудили, братцы мои, чтобы то есть разойтись полюбовно: мир там колько-то денег приплатил, а пастуха наказать, чтобы вперед глядел. Вот сейчас повестили: явиться пастуху в расправу. Пошел я. Шел, шел, а волость-то верст пятьдесят от нашей деревни. Иду я дорогой и думаю: "Эх, мол, насидятся у меня робятенки без хлеба. Поскорей бы мне дойти". Все это у меня в уме, да все про скотину думается; не управится без меня мальчонка, ни за что не управится. Где ему? - глуп.
   Пришел. Сейчас к писарю: так и так, вот, говорю, я пришел.
   Писарь, ладно, говорит, подожди.
   Ну, переночевал ночь; наутре чуть зорька занялась, я вскочил; ну, думаю, только бы меня, дай господи, поскорей отжучили, сейчас бы я марш - домой. Ждал, ждал, целый день на крылечке просидел, все ждал; не пущают - и шабаш. Чуть увижу: мужики из-за угла выходят - ну, думаю, слава тебе господи, сейчас меня драть. Гляжу, нет, мимо прошли.
   Старшина с писарем стоят, шепчутся; ну, вот, думаю, это про меня. Вот сейчас гашник 4 расстегнул... Глядь, в кабак пошли. Ах ты боже мой! Что ты станешь делать? Измучили. И еще день прошел. Я не пью, не ем, жду не дождусь: скоро ли, мол, это меня отпустят. Пойду, пойду к писарю: батюшка, отец родной, вели ты меня наказать!
   - Подожди, говорит. Вот те и сказ. А меня пуще всего скотина-то сокрушила. Где Трушке управиться одному! Да и сидел бы я, сидел теперь, думаю себе, лапотишки ковырял. А тут скука-то меня очень уж одолела. Ведь как думаешь, братец мой, трои сутки живу, не пущают. На четвертый день сижу у ворот, идет знакомый мужик: что ты, говорит? Так и так, говорю, вот какое горе. "Э, дурак, говорит, целковый денег есть?" - "Есть, говорю, есть". - "Поди дай, сейчас отпустят". Ведь и точно, братец мой, сейчас же, слова не сказал, разложили и отодрали. "Давно бы ты так", говорит.
   - Так вот, они, деньги-то, что значит, - начал было опять прохожий; но в это время кто-то постучался в калитку.
   - Акулина, - сказала хозяйка, - проснись! Поди пусти, кто там это?
   Работница нехотя встала с лавки, почавкала губами, почесала у себя за пазухой и ворча пошла отпирать. Немного погодя она вернулась одна.
   - Кто ж это там? - спросила хозяйка.
   - А бог его знает; стучит, а не откликается. Я испужалась да бежать.
   - Господи Иисусе Христе! Кого это там еще носит экую пору? Робятушки, сходите-ка, посмотрите! Я боюсь до смерти. Кто его знает.
   Мужики на полатях прижались и ничего не ответили.
   - Что ж вы - спите, что ли? А ты что сидишь, воин?
   - Ступай сама, что ты меня посылаешь? - ответил солдат.
   - Постой, я схожу, я не боюсь, меня не съест, - сказал прохожий и пошел отворять, но сейчас же вернулся. Вслед за ним вошел длинный, худощавый мещанин в старой драной чуйке, помолился богу и поклонился хозяйке.
   - Что ж ты, черт, не откликаешься? - сердито спросила его хозяйка. - Испужал до смерти.
   - Я, признаться, пошутил, - робко улыбаясь, сказал мещанин, запахнулся и тихо сел на лавку.
   Все молчали. Хозяйка насупилась и начала грызть ногти.
   Прохожий что-то порылся в мешке и стал укладываться спать.
   Мещанин сидел молча, поджав ноги под лавку, и потягивал носом.
   - Ишь ты, шляются! - наконец сказала хозяйка. - Зачем тебя ночью притащило? Что тебе дома не сидится?
   - А как нонче, значит, дело праздничное, - запинаясь заговорил мещанин, глядя на полати и отряхая картуз, - ну, и... думается так, что пойти, мол, к Агафье Матвевне понаведаться, - сказал мещанин и кашлянул.
   - Очень нужно, - ответила хозяйка.
   Опять замолчали.
   Мещанин стал перебирать пальцами свою жидкую бороденку и все старался украдкою от хозяйки заглянуть на печку, потом замычал что-то и опять кашлянул. Хозяйка вдруг на это озлилась:
   - Ты у меня сидеть, так сиди смирно! Что ты кашляешь, настоящая как овца.
   - Да, признаться, простудился... - начал было мещанин.
   - Я тебе такую простуду задам, ты у меня смотри, бесстыжие твои глаза.
   В это время на печи завозился хозяин. Мещанин вздохнул и стал потихоньку барабанить пальцами по лавке.
   - Андел хранитель, заступница царица небесная... - шептал прохожий, укладываясь спать.
   Солдат плюнул и стал выколачивать трубку о каблук сапога.
   - А я, а я, а я тебя, а я тебя не боюсь... - бормотал спросонья на печи хозяин.
   Мещанин икнул.
   - Поди вон! Поди, тебе говорят! - сказала мещанину хозяйка.
   - Помилуйте! Агафья Матвевна!
   - Уйди! И слушать я тебя не хочу.
   Но тут хозяин уже слезал с печи и кричал:
   - Агашка! Цыц! Сволочь! Де моя шапка?
   Хозяйка молчала.
   - Де моя шапка? Скажешь ты или нет? А?
   - Ступай спать!
   - Нет, я тебя спрашиваю, де моя шапка? Слышала?
   Хозяин стоял босиком среди избы и водил глазами, отыскивая шапку. Мещанин, стоял у двери, чистил свой картуз.
   - Ты чего дожидаешься? - спросила его хозяйка. - Тебе хочется, чтобы я тебя проводила? Так постой, голубчик!
   - Агашка, черт, подай шапку! - кричал хозяин.
   - А, да что с вами толковать!
   Хозяйка схватила мещанина за чуйку и потащила его из избы.
   Мещанин стал упираться. Она кликнула работницу, и вдвоем вытолкали его за дверь и заперли дверь на крючок.
   - Полуношники! Оглашенные! - запыхавшись, говорила хозяйка.
   Хозяин постоял немного, потом сел на опрокинутую кадку.
   - Как баба-то набаловалась? А? - сказал он, глядя в землю и покачивая головой. - Ай-ай-ай!.. Постой! Дай срок! Я с тобой справлюсь!
   - Справишься. Как же.
   - Молчи! То-то я гляжу, что такое: совсем баба бояться перестала.
   - Ступай спать-то уж, что ли!
   - Нет, я тебя выучу, как хозяину отвечать. Ты у меня эти слова забудешь, сейчас издохнуть.
   - Ну, да ладно.
   - Нет, забудешь. Ты, я вижу, давно не учёна, так я тебя выучу.
   - Что ты бунтуешь? Кабардинец, непокорное ты племя, - сказал солдат.
   - Чего, братец мой, совсем баба избаловалась. Хочу опять в руки взять.
   - Пора, пора, - смеясь, подтвердил солдат.
   - То-то я, дурак, волю дал. Ай, ай, ай! Нет, их, баб, баловать не нужно. Ты не видал ли, брат, моей шапки?
   - Нет, брат, не видал.
   - Куда только я ее дел? Ах, шкура, право, шкура; сволочь несчастная. Дверь отопри!
   - Не отопру. Ложись спать!
   - Пусти меня на двор!
   - Не пущу.
   - На двор! Понимаешь ты? На двор. Нешто я без шапки уйду босиком? Вот дура-то! думает, я уйду босиком. Ах, мало я тебя учу, мало, мало... Не отопрешь?
   - Не отопру.
   Хозяин подумал и сказал:
   - Ну так подавай мне горшок с кашей!
   - Ничего я тебе не дам: и шапки не дам, и горшка не дам, и на двор не пущу. Сиди!
   - Ну, хорошо.
   Хозяин замолчал и потупился. Хозяйка поглядела на него и пошла в каморку постилать постель. В то же время вдруг поднялось окно, и из темноты показалось лицо мещанина. Он высунул свою бороду и сказал потихоньку:
   - Я здесь!..
   Хозяин очнулся, схватил чей-то кафтан, сдернул с гвоздя шапку прохожего, отпер дверь и что есть мочи босиком пустился бежать.
   - Ах, убег! Лови, лови его! - выскочив из каморки, кричала хозяйка.
   - Лови в поле ветер, - вставая, сказал солдат. - Давай-ка лучше спать ложиться. Дело-то складней будет.
    

Примечания

   Впервые опубликовано в журнале "Современник" (1863, No 11).
   1 Пишкавой - пеший.
   2 Семитка - двухкопеечная монета.
   3 В желтые ворота меня и послал - то есть обругал, назвав сумасшедшим. Желтые ворота, желтый дом - от желтой окраски Обуховской психиатрической больницы в Петербурге.
   4 Гашник - веревка, ремень для штанов.

Другие авторы
  • Бедный Демьян
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович
  • Вяземский Петр Андреевич
  • Якубовский Георгий Васильевич
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Энгельгардт Анна Николаевна
  • Крайский Алексей Петрович
  • Авдеев Михаил Васильевич
  • Тэн Ипполит Адольф
  • Другие произведения
  • Херасков Михаил Матвеевич - П. Н. Берков. Из литературного наследия M. M. Хераскова
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич - Мультатули
  • Лейкин Николай Александрович - Около бегемота и носорога
  • Плеханов Георгий Валентинович - Социал-демократия и терроризм
  • Беляев Александр Петрович - Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. Часть 2
  • Соловьев Всеволод Сергеевич - Великий Розенкрейцер
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Мысли вслух
  • Лондон Джек - Светлокожая Ли Ван
  • Шевырев Степан Петрович - Веверлей, или Шестьдесят лет назад
  • Добролюбов Николай Александрович - Рассказы и очерки С. Вахновской
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 428 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа