Главная » Книги

Ширяев Петр Алексеевич - Освобожденные воды

Ширяев Петр Алексеевич - Освобожденные воды


1 2


Петр Ширяев

Освобожденные воды

   Источник: П. Ширяев. Внук Тальони. Повесть и рассказы. М: Сов. Россия, 1976.
   OCR и вычитка Ю. Н. Ш. yu_shard@newmail.ru, январь 2005 г.
  

I

   Трещины изморщинили потемневший лед. Река дулась, как тесто. С каждым днем глинистая кайма обрывистого, невысокого правого берега становилась все Щже и Щже. И казалось,- опускается берег.
   Весеннее солнце сгоняло последний снег и торопило сотни хлопотливых ручейков.
   В мелколесье левого берега суетились птичьи голоса. Среди них особенно резок был бестолковый, скрипучий стрекот длиннохвостых сорок, снующих целые дни по голому осиннику.
   С юга тянули косяки гусей. С упругим свистящим шелестом проносились стаи уток, и плыли в прозрачных сумерках медлительные журавли.
   По утрам на берег Вороны приходили деревенские парни, девки и ребятишки. Толпился суетливый весенний гомон. Все было полно ожидания.
   Ленька каждый день приставал к старому Игнату, караулившему бывшую барскую усадьбу:
   - А когда лед тронется? А завтра тронется? А послезавтра?..
   Невозмутимый Игнат, собирая в памяти многолетний опыт, раздумчиво говорил:
   - Не должно быть, чтобы теперь тронулась она...
   - А почему?
   - Потому - ночь светлая, месяц!.. Река завсегда темной ночью трогается...
   - А почему ночью, дядя Игнат?
   - Завсегда ночью... На моей памяти не было, чтобы днем. Положение такое!
   - Дядя Игнат, а я ноньче гусей видал! И мно-о-ого-о!!
   На обожженном зноем и стужами коричнево-красном лице Игната разбегались лучики. Он улыбался Леньке беззубым черным ртом.
   - Лед пройдет - самый раз вентиря ставить. Налиму тут - тысячи!.. А гусь - строгий, взять его тру-удно!
   От дяди Игната Ленька мчался к полуразрушенному барскому дому, где в двух уцелевших комнатах поселился Егор Петрович, уполномоченный грачихинского кооператива, заарендовавшего у исполкома усадьбу с паровой мельницей.
   Бурно врывался в комнату пахнущий весенним ветром, навозом и талой землей воздух.
   - Егор Петрович!
   Егор Петрович откладывал в сторону карандаш и счеты.
   - Егор Петрович! А я ноньче гусей видал. И-и-х, и мно-ого-о!!
   - Ну-у?
   - Ей-бо-огу! Тыщу штук будет!
   - Ты считал? - улыбался Егор Петрович.
   - Двести... Сто штук будет, верно слово, не вру! - сбавлял Ленька.
   - Вот подожди, лед пройдет,- на селезней с тобой поедем.
   - Сразу поедем? Только-только пройдет, и поедем? - загорался Ленька.- А когда лодку шмолить? Давайте ноньче шмолить?!
   - Отец где сейчас?
   - В машинном... А я папаньку спрашивал: можно, говорю, с Егором Петровичем на охоту? А он говорит "можно". Верно слово! Сами спросите! Я и Лизе сказал...
   При имени Лизы лицо Егора Петровича оживилось. Подтянув к себе Леньку за руки, он спросил:
   - Ну, а она что?
   - Ни-чего! Ба-аба...
   Обидные слова сестры о необсохшем молоке на губах Ленька повторять не хотел.

* * *

   Из окна комнаты Егора Петровича был виден обрыв.
   В закатный час, когда косые, негреющие лучи протягивали розовые длинные тени, на берег приходила Лиза...
   Она приходила всегда одна и, если кто-нибудь появлялся, сейчас же уходила плывучей, медленной походкой.
   "Тоскует", - думал Егор Петрович у окна, и ему хотелось потихонечку прокрасться к ней через сад, взять ее крепко за плечи да тряхнуть, да зыкнуть так, чтобы лед на реке треснул, чтобы тоска, как пробка из бутылки с шипучим квасом, в потолок хлопнула.
   Силищи в Егоре Петровиче много было.
   Хотелось, чтоб кругом все ходуном ходило...
  

II

   Первой и главной заботой Егора Петровича был сорокасильный дизель на мельнице.
   Дизель был мертв.
   Второй месяц хлопотал около него старый Иван Федорович. Подгонял, нарезал, сваривал, чистил. И десять раз на день в машинное забегал Егор Петрович.
   - Ну, как?
   - Стучим, Егор Петрович!
   Иван Федорович размазывал по лицу копоть, нефть и пот и сверкал ослепительными зубами. Егор Петрович ходил вокруг дизеля, щупал, похлопывал и вздыхал:
   - Э-эх, кабы пошел!
   - Пойдет, Егор Петрович!
   - Пойдет?
   - Должен пойти.
   - Не пойдет - живьем съест меня общество!.. Моя ведь затея-то! Я ведь уговорил кооператив заарендовать усадьбу с мельницей. Я обнадежил!..
   - Пойдет! Все в исправность приведем,- уверенно говорил старый машинист.- Вот с шатуном закончил. Теперь пусковой клапан, проверку должен сделать...
   - А что, правда, сказывают, с умыслом попорчено? - спрашивал Егор Петрович.- Говорят, Сергей Сергеич-то всю ночь портил перед тем, как уйти отсюда?
   Иван Федорович стаскивал кожаный картуз и скреб в лохматой голове.
   - Порча, действительно, есть, которая с умыслом... Коромысло, скажем, у насоса или вот тоже впускной клапан... А только скажу,- без понятия все сделано! Ежели кто с понятием - подними нефтяной насос на три мильметра, ну и... нипочем не узнать! Пришлось бы снимать картер и рамы проверять... Позавчера в город я ходил, в милицию... Да-а! Иду, смотрю - он сам, Сергей Сергеич. "Ну что, говорит, пустили мельницу, что ль?" Спрашивает, а сам эдак посмеивается. Хотел сказать ему: нехорошо, мол, так, Сергей Сергеич, образованным людям достояние народное портить! Да сдержался... Вот он какой!
   - Ни себе, ни людям! - сплюнул Егор Петрович.- Откуда в них злобы этой?
   - Темной души человек,- покрутил головой Иван Федорович,- и очки на нем желтые... Ничего не видать за ними... Глаз свой хоронит... Я примечал, Егор Петрович, который человек глаз хоронит - обязательно нутро в нем темное!
   - Черт с ним! - отмахнулся Егор Петрович.- Как только наладим дизеля, заработаем, тогда пусть приходит злобиться... Сита новые поставим, мужики повезут на свою мельницу. Каждый для себя стараться будет.
   - Это непреме-енно так! - убежденно согласился Иван Федорович.- Своя, общественная мельница - сила!
   - Пусть приходит тогда!
   - Он и то собирается... Приду, говорит, посмотрю, как новые хозяева хозяйничают на чужом добре...
  

III

   Потомственный дворянин Сергей Сергеевич Королев очень любил живописные виды и усадьбу свою поставил на обрыве высокого берега Вороны, на самом острие треугольника, образованного крутым изгибом реки.
   С обрыва открывался просторный вид на левый берег, поросший чернолесьем. За чернолесьем - город. На первом плане - казарма из красного кирпича. Из-за них - пять золоченых глав собора.
   Сидя на обрыве, Сергей Сергеевич часто мечтал о любимом проекте своем: перекинуть воздушный мост с обрыва в город. Над чернолесьем, озерами, болотами - к собору. По прямой линии версты четыре.
   Мечтательность была в роду у Королевых.
   Дед Сергея Сергеевича, Артемий Королев, всю свою жизнь о белом цвете мечтал. В его имении все было белое. Лошади, коровы, быки, овцы, куры, собаки, кошки - белые, без единой отметинки. Все другого цвета безжалостно уничтожалось. Все постройки, экипажи были выкрашены в белый цвет; и дворовые люди, и управляющий - все белобрысые; и когда родился сын у него, будущий отец Сергея Сергеевича, с черными, как у негра, кудряшками, Артемий Королев в колыбели лишил его наследства...
   Младший брат Сергея Сергеевича - Андрей, умерший от чрезмерного пристрастия к алкоголю, тоже мечтал до самой преждевременной смерти своей. Его мечта была скромная: взобраться на кочетыгах на телеграфный столб против губернаторского дома и там "стебнуть", как говорил он, полбутылку.
   Достройка паровой мельницы в имении, где протекала великолепная река, явилась результатом четырех роберов винта, за которыми прогоревший сосед развил мысль об американизации хозяйства... Сергей Сергеевич всегда тяготел к американской культуре... И мельница была построена.
   Когда над порогами Вороны запыхтел сорокасильный дизель, Сергей Сергеевич устроил торжественный обед.
   На этом обеде самой замечательной была речь полицмейстера.
   - В наш век машин и паров,- полицмейстер говорил так же зычно, как на пожаре,- я приветствую в лице этого грандиозного произведения первую победу над косностью слепой природы и темной невежественностью народа, утопающего в лености и водке до потери сознанья и сыновних чувств, ведших государство наше к расширительным завоеваниям... Урра-а!!!
   Обед продолжался четыре дня.
   На четвертый день, когда пили уже не в доме, не за столом, а в саду, под яблонями, кто-то сказал:
   - Хорошо бы теперь выпить под жареного чирка!
   Андрей Королев призвал кучера, дал выпить стакан крепкого коньяку и сказал:
   - Садись и разыщи Кучума! Скажи: Андрей Королев приказал сейчас же доставить чирят, а не доставит- голову отверну, а тебя разочту! Понял? - налил кучеру второй стакан и добавил: - Пусть сдохнет, а чирята чтобы были! Пшел!!
   Кучер поклонился и рысью побежал к конюшням, а через час Кучум появился под яблонями с чирятами.
   Его появление встретили разноголосым ревом и даже рукоплесканиями.
   - Ку-чу-мка-а!
   - Ге-ге-ге!
   - Го-го-го-о! Мо-ло-дец!
   - Ка-чать его, сукина сына!
   - Ай да Кучум! Ай да мерзавец!
   - Иди сюда, неумытая харя!
   Кучум стянул с головы рваный картузишко и низко поклонился господам.
   - С праздничком вас и прочее! Наше вам почтеньице!
   - Принес?
   - Обязательно, государь! Чирок особенный!
   - Ну, иди сюда, пей!
   - Налить ему меланже с искоркой!
   Меланже с искоркой - слитые остатки из всех стаканов и для крепости - щепоть перцу.
   - Много лет здравствовать!
   Кучум тряхнул вихрами и единым духом осушил стакан.
   - Покорнейше благодарим!
   - Налить ему еще! Подожди закусывать, черт сиволапый! Подбавить чистого.
   И с чистым выпил Кучум, а через полчаса раскорячился.
   - А кто я есть такой? Вы - господа, значит, а я кто есть? Арря!
   Слово "арря" имело в устах Кучума какой-то таинственный, известный ему одному смысл. И всегда за ним следовало выразительное ругательство.
   - Арря-я! - по-козлиному проблеял еще раз Кучум, выругался скверно и, повернув к господам зад, шлепнул по нему ладонью.
   - Вот вам чего!
   Андрей Королев сзади подошел к Кучуму и треснул его по уху.
   Кучум пластом растянулся на траве
   Девятипудовый Андрей Королев сел на него верхом, двинул его по другому уху и начал командовать:
   - Веревок! Вяжи ноги! Вяжи руки!
   - О-о, ой-о-ой! Ре-жу-ут! Ка-ра-у-ул! - вопил Кучум, не пытаясь освободиться.
   Пегий кобель прыгал вокруг с трусливым лаем, бессильный помочь хозяину.
   Полицмейстер запустил в кобеля пустой бутылкой из-под шампанского.
   Откуда-то притащили двенадцатиаршинную толстую слегу и крепко прикрутили к концу ее Кучума.
   - Поднимай теперь, ну! - скомандовал Андрей Королев.- Привязывай к яблоне!.. Крепче!
   Кучум, очутившись на двенадцатиаршинной высоте, сразу протрезвел и стих. Сперва молча посматривал вниз. Потом смиренно начал просить:
   - Смилостивьтесь, отпустите полегоньку!
   - Пой скворцом! - снизу кричал ему Андрей Королев.
   - Спустите, явите такую милость! Кончаюсь!
   - Пой, сукин сын, скворцом!
   - О-ой, пустите, кончаюсь!
   И Кучум заголосил что было мочи:
   - Ка-ра-у-ул! Конча-а-аюсь, ой-ой-о-о!!!
   Пегий кобель, задрав морду, сидел в сторонке и подвывал, вскинув смешно одно ухо.
   Кучум кричал до хрипоты.
   С тех пор осип на всю жизнь.
   Этим завершилось торжественное открытие паровой мельницы в имении потомственного дворянина Сергея Сергеевича Королева.
   Мельница через год стала. Муку приходилось продавать в убыток, чтобы конкурировать с двумя паровыми мельницами в городе. Пошла мельница в год войны, когда Сергей Сергеевич получил казенный подряд. В эти годы барыши воскресили умирающую мечту о постройке воздушного моста, но революция вымела Сергея Сергеевича из насиженного гнезда.
   В ночь перед тем, как уйти совсем из усадьбы, Сергей Сергеевич долго возился в машинном отделении, загоняя гвозди в цилиндры, отвинчивая гайки, ручки и все, что можно было пихнуть в карманы, а потом с обрыва в реку...
   - На-те, выкусите!..
  

IV

   - Э-о-о-о-о! Ле-енька-а-а!!.
   Из машинного отделения кубарем выкатился Ленька, осмотрелся и, увидя на обрыве Егора Петровича, понесся к нему, звонко шлепая по лужам.
   Добежал и, изумленный, остановился.
   Река была в движеньи. И глухо ворчала.
   Огромными полосами лед передвигался книзу. Льдины сталкивались, расходились, цеплялись краями за берег и, медленно крутясь, останавливались, образуя затор. Подходили сверху новые льдины. Глухо ломались от удара при столкновении; погружали один конец в воду и становились торчком, обнажая нижнюю часть, блестящую и прозрачную, как стекло, и вся масса льда останавливалась. Было слышно журчанье воды. Мелкие суетливые льдинки звенели. В их звонком шелесте каждый отдельный звук был слышен отчетливо и казался близким. А снизу, от моста, доносился глухой гул и треск. Там льды, бессильные сокрушить предмостные быки, взмывались по ним до самых верхушек и, надрезанные железом, ломались, рушились, грохотали вниз и исчезали, уносимые мутными потоками воды.
   Ленька рассеянно глядел на реку неуспевающими захватить всего глазами. С раскрытым ртом, еще полусонный, он словно оцепенел.
   - Что, брат, проспал? - шлепнул его по плечу Егор Петрович.
   - Когда же это она?
   Егор Петрович набрал полную грудь ветра.
   - Эх, картина! - сказал он и загоготал: - Ог-го-го-го-о!
   Но его голос утонул в ветре и шумливой возне льдов.
   Ленька почесал живот.
   - Егор Петрович, а почему лед не тонет?
   - Легче воды он, вот и не тонет.
   - А если тяжелее, тогда чего?
   - Тогда?
   Егор Петрович подумал.
   - Тогда весны не было бы!
   - Почему? - испуганно посмотрел Ленька сперва на Егора Петровича, потом на реку.
   - Дотошный ты, Ленька! - усмехнулся Егор Петрович.- Сам сообрази! Чего тогда получится? Лед утонет, на дно опустится, а воду наверх выжмет, а эта вода опять замерзнет - и тоже вниз. Ну? Так до самого дна вся речка промерзла бы, и никакой жаре не растопить! Понял?
   Ленька мотнул вихрастой головой. Подумал и сказал:
   - И тогда вентирей ставить нельзя?
   - Венти-ре-ей? Тогда никакой рыбы не было бы!
   - А лето?
   - Чего лето?
   - А лета тоже не было бы?
   Егор Петрович задумался и вместо ответа спросил:
   - Лиза встала?
   - Чай собирает... Егор Петрович, а лодку ноньче шмолить?
   - Смо-лить ло-одку? - переспросил Егор Петрович, думая о другом, и, словно эхо, повторил: - Ноньче смолить.
   Ленька завизжал от радости и повис на руке Егора Петровича.
   - А что, если сто штук убьем? Намедни я ворону у конюшни - ке-эк дам! Она - брык! Наповал, верно слово, Егор Петрович! Да-але-еко сидела...
   - Лен-ня! - раздалось сзади.
   Из-за угла барского дома вышла Лиза и, увидя Егора Петровича, остановилась.
   - Леня, пить чай иди!
   - С добрым утром, Елизавета Ивановна! - крикнул Егор Петрович.
   Как добрая лошадь, принятая на вожжи, он весь сразу запружинился и зазвенел каждым мускулом.
   - С ледоходом, с весной вас! Идите полюбоваться с нами на реку!
   - Нет, нет, Егор Петрович, сейчас мне никак нельзя...- чуть испуганно проговорила Лиза,- папаша чай будет пить!..
   Голос у нее был низкий, глубокий, и говорила она растягивая слова, не торопясь. Худенькая и легонькая до того, что в ветер Егору Петровичу за нее страшно было.
   "А ну, как взвихрит, поднимет и унесет, как перышко?"
   - Все-то дела у вас, Лизавета Ивановна!.. Свободной минутки, погляжу, нету.
   Егор Петрович крепко зажал в широкой и сильной ладони маленькую худую руку Лизы и отпускать не торопился. Говорил, заглядывая под длинные ресницы, трепетно набегавшие на синие глаза.
   - Весна теперь и побездельничать можно часок-другой.
   - Пустите! - проговорила Лиза, тихо высвобождая руку.- Папаша ждет, Леня, идем!
   - А сама гадает на вас, Егор Петрович! - выпалил неожиданно Ленька.- Верно слово - на бубнового короля!
   Лиза вспыхнула и, круто повернувшись, пошла прочь.
   - Лизавета Ивановна! Лизавета Ивановна! Подождите! Слово одно сказать!
   Лиза не оглянулась.
  

V

   Закатав рукава рубахи выше локтя, Егор Петрович чистил ружье. На полу напротив него сидел на корточках Ленька, разинув рот, и внимательно следил за каждым его движением. У дверей высокий и прямой, как сосна, несмотря на свои семьдесят лет, стоял дядя Игнат.
   Промыв стволы, Егор Петрович смазал их, протер насухо тряпкой и протянул Леньке.
   - Ну, теперь смотри!
   - Эх, и блести-и-ит! - проговорил Ленька, щуря глаз и смотря на свет лампы то в один, то в другой ствол.
   - За ружьем ухаживать надо! В порядке чтоб всегда, понял? Пришел с охоты - сейчас же чисть! Вычистил, повесил, а потом садись сам есть, пить, спать... Теперь замки будем чистить...
   - Как все приспособлено ловко! - вздохнул дядя Игнат, наблюдая за Егором Петровичем, ловко и быстро вывинчивавшим замки.- До всего человек домекался!.. А у меня, вон, одноствольная была, утятница... С пистоном которая. Мученье, бывало, с ней примешь! А чтоб чистить - никогда не чистил! Двадцать лет ходил с ей и ни одного разу не прочищал... А вдарит, бывало, ну прямо тебе сказать, все одно - из орудиев!..
   - Теперь таких нету, дядя Игнат!
   - Нету, нету...- вздохнул Игнат,- это действительно! Похитрел человек. А что, Егор Петрович, правду сказывают - ружье теперь обдумано: стрельнет, а ничего не слыхать?
   - Бесшумное, значит?.. Не зна-ю... Врут!.. Потому, что хочешь тогда делай, кого хочешь убить можно безнаказанно... Не допустят!
   - Я полагаю тоже - не должно этого быть! Духу в таком ружье неоткуда быть... Вон, у Сергея Сергеича ружьев-то много было. Хоро-о-шие, аглицкие были! Ну, а без толку, потому не охотник он...
   - Много у них кой-чего без толку было,- с внезапной злобой сказал Егор Петро-вич.- Дармоеды!
   - Теперь хорошо, вольготно стало!.. Хошь - на коблы ступай, аль вот в озерки насупротив,- продолжал Игнат.- Присад тут хороший. А при ем бывало - упаси бог! Только услышит - стрельнет кто, сейчас Федора кличет. Федор у его вроде за приказчика состоял... "Беги, говорит, отнимай ружье! Кто без моего дозволения стрелять может?" А сам аж весь затрясется... Во-олчья порода! А до женского сословия охоч был - бе-да! Девок понапортил - те-мно! Завистной!
   Дядя Игнат покрутил головой и, помолчав, добавил;
   - Вон сестра-то...- Игнат кивнул на Леньку,- через это самое дело жизни решиться хотела.
   Егор Петрович выпрямился. Потемневшим взглядом впился в дядю Игната.
   Потом быстро взглянул на Леньку.
   - Леня, добеги-ка к себе... Вот что... Добеги-ка, отверточек там, понял, маленький... Поищи у отца, для замка вот...
   - Папашка в город ушел.
   - Ты поищи!.. Найдешь там какой-нибудь... Ступай, ступай!
   Ленька вышел.
   Оставшись вдвоем с Игнатом, Егор Петрович долго молчал. Перекладывал с места на место замки, цевье. Дунул зачем-то в пустой патрон. И, не смотря на Игната, спросил:
   - Про Лизу говоришь?
   - Про ее самое...
   Что-то пожевал беззубым ртом Игнат, сгреб бороду в кулак и потянул книзу.
   Продолжал невозмутимо.
   Долгая, трудная, семидесятилетняя жизнь, освобожденная от любви и гнева, глядела из слов его прозрачным глазом последнего покоя. Людские горе и радость легли в память окаменелыми пластами, и Игнат, как киркой камень, отламывал скупые слова.
   - О Петров день было... Перед тем как Николая свергнули - за год будет. Отца не было о ту пору. На Петров день мельница не работала. С бабой на покос в Шевлягинскую степь уехал. Леньку с собой взяли тож... Случилось это вечером, в эту вот пору. Я в караул заступил. Слышу, с крыльца сам кричит: "Поди, говорит, Лизавету позови посуду помыть!" А стряпуха действительно на деревню ушла, и был он во всей помещении одинешенек. Знал я повадку его. Думаю - не сдобра кличет девку... Пошел, говорю: "Барин кличет, посуду помыть!" А она веселая была. "Сейчас" - говорит... Годов семнадцать, поди, было ей...
   Затаился Егор Петрович.
   Левая рука, лежавшая на столе, захватила и стиснула цевье от ружья. И вздрагивали напружившиеся мускулы.
   Дядя Игнат неторопливо достал берестовую табакерку.
   - Не отведаешь? - предложил Егору Петровичу.
   Егор Петрович отрицательно мотнул головой.
   - Не утерпел, я сказал ей: "Не ходи ты к нему!" А она смеется... "Он, говорит, конфеток даст". Да-а! За своим, значит, горем жизнь послала. Во-от оно что!.. Долго ли, коротко, глядь-поглядь - в саду я был, у кручи,- бежит она на кручь эту самую. И ка-ак я ее перехватил - ума не приложу?! Право-слово! Довел я, это, ее до дому, а она, как дурная... Рехнулась совсем и вся тряской трясется. Стал я тут разговор с ей вести. Так всю ночь около ей и просидел. Перво-наперво и слушать ничего не хотела. Я ее на хитрость тогда... Так и так, говорю, вытащут тебя из речки. Доктор вскрытие произведет и доподлинно все увидит, что и как... Поверила! Глупая была... С тех пор ее и не узнать! Восковая стала. И слова не услышишь, а до работы - завистней нету!
   Егор Петрович долго сидел, опустив голову. Потом хрипло сказал:
   - Дядя Игнат, ты...
   Посмотрел на него тяжелыми глазами и, не дожидаясь ответа, ничего не сказав больше, вышел в сад, как был - в одной рубахе, не застегнув ворота.
   Лиза сидела в горнице и читала Некрасова "Кому на Руси жить хорошо".
   Егор Петрович вошел, не постучавшись, и она вздрогнула, когда сказал он:
   - С добрым вечером, Лизавета Ивановна!
   А потом смутилась и стала поправлять скатерть.
   В отсутствие Ивана Федоровича никогда не заходил к ним Егор Петрович.
   И вдруг зашел. Да и чудной он был.
   Взлохмаченный. Глаза блестят. В одной рубахе, без пиджака; ворот нараспашку, и рукава закатаны выше локтя на волосатых руках.
   От этих волос на руках и на груди стыдно стало Лизе. Не решалась взглянуть на Егора Петровича.
   Опустив голову, стояла у стола и ладонью разглаживала скатерть. Егор Петрович перевел дух.
   - Лизавета Ивановна! Выходите за меня замуж! - сказал он твердо и громко.
   Лиза побледнела.
   Исподлобья кинула растерянный взгляд на Егора Петровича, и вдруг ее губы дернулись, будто перед тем, когда человек вот-вот заплакать готов... Вздрогнувшая рука смяла угол скатерти.
   - Я за этим к вам пришел. Сказать это самое... За этим именно и пришел, Лизавета Ивановна! Услышать от вас хочу. Больше ничего! Выходите замуж за меня. За этим именно пришел, Лизавета Ивановна!
   - Не на-до,- тихо, так тихо, как дыханье, выговорила Лиза.
   Глядя на лицо ее бледное, на блистающие глаза и трепетные от слез ресницы, Егор Петрович с никогда не испытанной силой почувствовал, что вот именно ее, только ее любит и никого больше любить он не может...
   И чувство это таким огромным напором ударило по сердцу. Застонал Егор Петрович и опустил низко голову.
   - Я все знаю...
   И уже готов был все рассказать,- все, что узнал от Игната, и о всех думах своих сейчас там, в саду, на той самой круче, с которой хотела броситься она в реку, обесчещенная, о том, что бесчестье это не бесчестье, а несчастьем сделалось, а через горе человек чище бывает, любит крепче...
   Поднял голову.
   Два испуганно раскрытые глаза глядели в эти самые мысли его.
   Лиза тихо попятилась от стола.
   И удержался Егор Петрович.
   В эту минуту перед синими испуганными глазами зарок себе дал на всю жизнь:
   "Никогда виду не показать Лизе о том, что рассказал ему сегодня дядя Игнат..."
   И засмеялся весело, раскатисто, как всегда смеялся.
   - Напугал я вас, этакий трепаный... Эх, Лизавета Ивановна, неволить не могу, а от сказанного не отрекусь! Подумайте и мне свой ответ когда-нибудь скажите. Все думы передумал я... А мельница б пошла, жизнь-то какая бы стала! Чайную с читальней да с библиотекой здесь устроили б. Вас в нее, на хорошее дело. Читать бы стали, работать бы сообща, совместно все. А там еще... Да эх!.. Столько бы, столько, что...
   Егор Петрович махнул рукой.
   Встал.
   - Всей ночи, до утра не хватит, если все-то рассказывать начну... Пойду я... Покойной ночи вам!.. Из-за этого и пришел, Лизавета Ивановна! Покойной ночи, Леня там меня ждет! Уток завтра привезем вам.
   Егор Петрович вышел.
   Было слышно, как прошел под окнами.
   В горнице снова стало тихо.
  

VI

   Всю ночь Ленька спал плохо.
   Всю ночь думал о диких утках, гусях; убивал их десятками, победителем возвращался из неведомых озер, с ног до головы обвешанный черноголовыми селезнями, и под самое утро выдержал смертельный бой со стаей волков, напавших на него в дремучих лесах... И у волков были красные глаза, и разговаривали они между собой по-человечьи...
   С первыми лучами солнца Ленька был уже на ногах.
   Первым делом побежал в сарай, к кряковым уткам. Посыпал им проса, подлил в черепок воды, а от кряковых махнул вниз, под откос, где, прикованная на цепь, покачивалась на мутных водах просмоленная заново лодка. От лодки - к Егору Петровичу.
   Старая Тимофеевна на кухне чистила картофель.
   - Встал? - шепотом спросил Ленька, поглядывая на прикрытую дверь в комнату Егора Петровича.
   - К чему это, эдакую рань вставать! - сердито ответила Тимофеевна.
   - Мы ноньче на охоту...
   - Какая ноне охота! Аль он бусурман? Благовещенье ноне...
   У Леньки екнуло сердце.
   - Ноне птица гнездо не вьет!.. Грех великий, а ты - на охоту...
   - А Егор Петрович ружье вычистил...- упавшим голосом проговорил Ленька.
   - Ну и вычистил, а ноне Благовещенье!.. Ишь вскочил рань какую!
   - Мы чайник приготовили и уток кормили,- с слабеющей надеждой убеждал самого себя Ленька.
   За дверью послышался громкий протяжный зевок.
   Ленька ужом вскользнул в комнату.
   - А-а-а, Алексей Иванович! - встретил его Егор Петрович и, зевая и жмурясь, как кот, потянулся до хруста в грудной клетке.
   - А кряквы все просо поклевали...- начал Ленька,- я им еще сыпнул. И водички долил...
   Ленька говорил заискивающим голосом и пытливо всматривался в лицо Егора Петровича.
   - Молодец!
   - Тепло-о ноньче... И ни одной тучки нету!..
   - Это хорошо!
   - И лодку я смотрел... Не течет. Ни капельки в ней нет!
   Егор Петрович потянулся еще раз и выпрыгнул из постели.
   В пустоту дообеденного времени Ленька, как в бездонный мешок, напихал всего, что мог: суету около лодки, укладывание и перекладывание в брезентовую сумку припасов; чистое ружье еще раз прочистил; напихал в карман сломанный компас, перочинный нож, свисток; приладил веревочки к корзинкам с кряковыми.
   А обед все не наступал.
   Раза три Ленька начинал хотеть есть. Подхватывал живот и говорил Лизе:
   - А есть хо-очется!
   - Что ты?! Недавно чай пили. Возьми, поди, хлеба!
   - Неда-авно? - обиженно передразнил Ленька сестру.- Солнышко-то вон где!
   К хлебу не прикасался и шел к Егору Петровичу. Смотрел на круглые стенные часы и ужасно хотелось ему подтолкнуть черную медленную стрелку.
   Его одолевали сомнения.
   "А вдруг Егор Петрович передумает?"
   "А вдруг дождик?"
   "А вдруг отец придет из города и скажет: нельзя?.."
   Когда перед самым обедом к Егору Петровичу пришли из грачихинского кооператива члены правления, Ленька упал духом. С ненавистью глядел он, как, раскуривая махорку, они сидели с Егором Петровичем на бревнах и не торопились уходить.
   А Егор Петрович словно забыл об охоте. Неторопливо рассказывал о совсем неинтересных вещах: о вальцах, о ситах, раструбах. Особенно сердился Ленька на Акима Иваныча за то, что тот переспрашивал каждое слово, а когда говорил,- расставлял слова так, что в их прогалах можно было поставить роту солдат.
   - Леня, поди-ка принеси ключи от машинного! - позвал его Егор Петрович.
   - Я не знаю где...
   - Спроси у Лизаветы Ивановны!
   - А она почем знает! Их папашка с собой, должно, унес.
   - Поди, поди! Живо!
   Ленька долго не возвращался, хотя ключи сразу дала ему Лиза. Подсматривал в окошко в надежде, что не дождутся и уйдут.
   В машинном долго ходили вокруг двигателя, щупали и вздыхали... Аким Иваныч расставлял редкие, неторопливые слова. Ленька сверкал глазами и думал:
   "И чего они тут! Понимают, тоже..."
  

VII

   Когда отвалили от берега и Егор Петрович сильными ударами выровнял лодку, на косогоре показалась человеческая фигура. Она быстро сбегала вниз, размахивая руками.
   Егор Петрович пригляделся и в несколько взмахов опять пристал к берегу.
   - Ку-чум! - улыбнулся он, узнав.
   - Вот грех-то! Чуть не опоздал! - засипел, спустившись к лодке, Кучум.- Один момент, и уехали бы...
   За плечом у него болтались двустволка и корзинка с кряквой. Просаленный, в заплатах пиджак был перетянут веревкой; на веревке - жестяная фляжка и узелок с хлебом.
   - Мне Игнат сказывает - в обед едут... А у меня, государь, никакого, то есть, припасу нету. Туды-сюды, насилу дроби достал, государь... А лодки самостоятельной - ни!.. На каблы, что ль?
   - Садись, там видно будет! - сказал Егор Петрович.
   Под дружными ударами весел лодка выкинулась на середину и, увлекаемая течением, ходко пошла по бурливой мутной реке к синеющему вдали дымному лесу.
   - У моста, государь, настоящая выхуль,- сипел Кучум...- В городе по четыре рубля скупают.
   - Выхухоль у нас бить запрещено!
   - Какой нам запрет, государь?! - отвечал Кучум и зорко шарил глазами по залитым водою кустам.

* * *

   Коротконогий, низкорослый Кучум был похож на обезьяну. На маленьком лице, заросшем шерстью, тесно были собраны глазки, вздернутый ноздрястый нос и оттопыренные губы. Длинные руки были угловаты и жилисты.
   Ловко работая топором, Кучум заострял жерди для шалашей и сипел:
   - Селезень должен тут быть. Градские сюда не доходют... На этом самом месте, государь, я шесть штук сшиб! Воды тогда много было. Разлилась морем к самому городу. Исправник наказывал селезней обязательно доставить. Как сейчас помню, государь, шесть материковых. Жи-ирные! Ну, скажи, ба-ра-ны!!! Только это я причал сделал, вылез, он - Сергей Сергеич - собственной персоной тут и есть. И городовой с ним... Туда-сюда... "В моих, говорит, дачах без дозволенья моего убил!" Отобрал, государь, ружье, да-а!.. А идешь, бывало,- шея с оглядков болит.
   - Кучум, а как это ты скворцом пел? - с улыбкой спросил Егор Петрович, завязывая верхушки жердей, натыканных полукругом в землю.
   В крохотных глазах Кучума вспыхнули злобные точки.
   - Ишь, припомнил чего! - сказал он и замолчал надолго.
   Достраивали третий шалаш.
   - Веришь, Петрович, думал - кончусь...- засипел неожиданно Кучум.- Все одно как на голгофине разбойник. Принимай дух мой - да и шабаш! Ты думал, легко это, государь? А этот ирод очкастый нет-нет да снизу-то:
   "Кучум, а Ку-чум!.." Мягко эдак, будто поп... "А по-соловьиному можешь?" Ему хорошо!.. Не стерпел я под конец, к-ээк в очки-то ему харкну! Провалиться - не вру!
   - А он что?
   - "Ах, говорит, скверный ты хам! Из ружья, говорит, тебя сейчас из поганого..." Обдумал тоже! С той самой поры голос утерял, государь! От натуги это.
   Кучум помолчал, сплюнул и в ухо Егору Петровичу просипел:
   - Осенью я ему, очкастому, ригу спалил.
   - Ну?
   - Именно. Дом хотел запалить, да...
   Стайка материков со свистом пронеслась над разговаривавшими. Ленька схватился за ружье, растерянно смотря то на Егора Петровича, то на Кучума.
   - Скоро и заря зачнет,- сказал Кучум,- ты, Петрович, в этот шалаш залазь, тут самое место. Ленька - туды, на край, а я посередке. Сидеть до темного...
   Когда стали расходиться по шалашам, Кучум задержался у шалаша Егора Петровича, раздумчиво посмотрел вверх и вздохнул:
   - Эх, кабы однова главным самым комиссаром побыть!
   Егор Петрович улыбнулся.
   - Ну?..
   - На денек бы один!
   - Ну, и что тогда?
   - Сделал бы я...
   - Чего?
   - Та-ко-ое, уух! - зажмурился Кучум и закрутил лохматой головой.
   В вечернюю зарю посчастливилось только одному Кучуму сшибить пару селезней.
   Сидя у костра, Ленька с завистью рассматривал их и думал о том, что Кучум нарочно посадил его в крайний шалаш, чтобы он ничего не убил.
   - Хитрый тоже. Себе серединку выбрал... Утром на его место сяду...
   С этими невеселыми мыслями Ленька, пригретый костром, задремал, укутавшись в пиджак. Часто просыпался. От костра горячо было, а в спину дуло, и липкая сырость лезла под пиджак.
   Сучья шипели. Густой дым душил огонь, и тогда низко опускалась ночь и снова отшатывалась, когда огонь, разорвав толщу дыма, весело вскидывал кверху. Огромный дуб, под которым устроили ночевку, тихо раскачивал могучие ветви и был живой.
   Когда Ленька проснулся, Кучум и Егор Петрович сидели у догоравшего костра. На рогульке покачивался закипавший чайник и плевал

Другие авторы
  • Буринский Захар Александрович
  • Еврипид
  • Глинка Сергей Николаевич
  • Багрицкий Эдуард Георгиевич
  • Гиляровский Владимир Алексеевич
  • Богданов Василий Иванович
  • Глинка Александр Сергеевич
  • Игнатов Илья Николаевич
  • Коган Петр Семенович
  • Червинский Федор Алексеевич
  • Другие произведения
  • Куприн Александр Иванович - На переломе (Кадеты)
  • Свенцицкий Валентин Павлович - Сказка для детей старшего возраста
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Ластовка. ...Собрал Е. Гребенка... Сватанье. Малороссийская опера в трех действиях. Сочинение Основьяненка
  • Некрасов Николай Алексеевич - Заметки о журналах за ноябрь 1855 года
  • Беранже Пьер Жан - Людмила. Идиллия
  • Гиляровский Владимир Алексеевич - Рассказы и очерки
  • Киплинг Джозеф Редьярд - Стрелы амура
  • Кроль Николай Иванович - Федор Тютчев. Н. И. Кролю
  • Ричардсон Сэмюэл - Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов (Часть первая)
  • Верхарн Эмиль - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 336 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа