Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Фанфарон, Страница 3

Писемский Алексей Феофилактович - Фанфарон


1 2 3

  - Из нашего Дмитрия Никитича, - говорю я, - вышел какой-то прожектер.
  - Да, - отвечает она мне, - только все его эти прожекты, кажется, Елене Петровне (то есть его супруге) очень неприятны, потому что, когда в гостиной он тоже об этом рассказывал, так она ему при всех сказала: "Дай бог, говорит, чтобы все это было так выгодно, как ты, Митенька, рассчитываешь", а он, сконфузившись, не нашелся на это ничего сказать, а только подошел и поцеловал ее в голову.
  - Не знаю, - говорю, - подождем, что будет дальше.
  - Дальше, однакож, предприятия его шире и шире распространяются. Завод устраивается хрустальный под присмотром англичанина, который нарочно из Москвы нанят; в суде он у меня, знаете, билет заявлял, тут я его и видел. Одет чисто, богатый, должно быть; и уж не дешево, конечно, взял. Но завод еще не все; слышу я о многом и другом; слышу, что Дмитрий Никитич почтовую станцию снял; мосты тогда строились по большому тракту, два или три моста, довольно капитальные, те взял на подряд; подбился ко всем этим, знаете, тузам, которые у него кушали, и выпросил у них залогов; у двух купцов наших вывернул как-то свидетельства на дома. Ко мне было, знаете, адресовался с той же просьбой, однако я говорю, что человек я мнительный, торговых дел не понимаю, да и именья свободного нет. Отошел, знаете, отвертелся кое-как. На зиму он вздумал в город к нам переехать. Сказывает мне об этом.
  - Милости, - говорю, - просим, мы рады; компания нам будет.
  - Помещение, - говорит, - дядюшка, только меня затрудняет.
  - Что же, - говорю, - помещение... Найми старого судьи дом - светленький, чистенький и теплый очень.
  - Фу, дядюшка, что ж вы говорите! Где ж я помещусь с моей семьей в этих конурках? Нет уж, - говорит, - я хочу свой выстроить, или, лучше сказать, решился купить эти погорелые стены на площади... Место тут прекрасное; отделаю их, как мне надо.
  - Не советовал бы, - говорю, - тебе, Дмитрий Никитич, ни строить, ни покупать здесь дому, потому что здесь в домах, как сам перестал жить, так капитал и мертвый.
  - Что же такое? Когда будет не нужен, тогда продам.
  - Нет, - говорю, - не продашь, не скоро ты найдешь здесь покупателя.
  - В таком случае будет ходить у меня в залогах, а в наем отдам под какой-нибудь трактир или харчевню, по контракту, лет на десять, вот вам и проценты с капитала.
  И только что переговорил таким манером со мной, смотрю, стены уж куплены, и постройка пошла, а месяца в четыре и дом готов. Я иногда, гуляя, заходил посмотреть, как строится, и вижу, что черт знает что такое. Все это черновое основание никуда негодно: стены погорелые, значит, растрескались, но их не только что не переклали, даже железом не связали, а все только замазали. Но зато, как начисто пошла работа, Дмитрий Никитич ничего не жалеет и сам с утра до ночи присматривает. Прелесть, как отделали по наружности. Посмотреть - маленький дворец; потом, конечно, надобно меблировать дом: деревенская мебель, очень хорошая и тоже новая, не годится, выписывается особенная из Петербурга. Как, знаете, этакому баричу, как господин Шамаев, таскать мебель из деревни в город и из города в деревню - скучно очень! Впрочем, это еще и так и сяк походило на что-нибудь; но чем он меня поразил, так это: умер тут у нас соборный протопоп, очень богатый, ученый и одинокий. Всю движимость он назначил, чтоб продать, а деньги в церковь. В числе этой движимости была довольно большая библиотека и этот, как по-ученому называется, минералогический кабинет. В уездном суде составился аукцион. Захожу я туда полюбопытствовать, кто что купил, однако аукцион уж кончился; но я заглянул в опись и вижу, что библиотека и минералогический кабинет остались за штаб-ротмистром Шамаевым. Господи помилуй, думаю: зачем это ему? И потом, встретившись с ним:
  - Батюшка, - говорю, - Дмитрий Никитич, давно ли вы изволили в ученые записаться, что библиотеками и кабинетами заводитесь?
  - Да, дядюшка, - говорит, - купил, купил.
  - Для какой же это, - я говорю, - надобности? Из камней ты, вероятно, и назвать ни одного не умеешь, а играть ими, как игрушками, стар для этого; в библиотеке тоже, по-моему, не нуждаешься. Сколько я тебя здесь ни знаю, ты, кроме газет, вряд ли какую-нибудь книгу и развертывал.
  - Что ж вы меня, дядюшка, - говорит, - таким профаном считаете? Небольшая хорошенькая библиотека в доме очень не лишнее, а каменья эти в красивых шкапчиках поставлю я в моем кабинете, тоже очень будет мило, а главное, дешево: за все про все какие-нибудь триста целковых.
  Я только махнул рукой, вижу, не перерезонишь его; на все у него свои расчеты. Вскоре после этого начинается его переезд в город, и вы, может быть, не поверите, а ей-богу, ни один губернатор, не то что уж из бедненьких, а из богатых, таким парадом не приезжал. Тракт им проезжать шел, надобно сказать, мимо моего дома, и я целое утро сидел и любовался. История начинается, представьте вы себе, с того, что два кучера под уздцы ведут его четверню вороных в попонах, гривы заплетены, хвосты тоже; кучера - все это, вероятно, по его приказанию - в плисовых поддевках, в сломленных каких-то шапочках; далее экипажи городские везут под чехлами, потом кухня следует, и тоже с умыслом, конечно, посуда вся эта открыта и разложена в плетеных корзинах. Смотрю, что такое очень уж во внутренности у ней блестит? И после мне уж объяснили это, что-де у Дмитрия Никитича посуда не луженая, как у нас грешных, а серебряная внутри. За этим следует-с вроде польской брики с поварами, с горничными, мальчишками; затем тарантас с девичьим штатом и, наконец, сам Дмитрий Никитич с своей семейкой в дормезе{384} шестерном на разгонных, как он называл, вятских лошадках. Переехавши таким образом, он задал нам сначала парадное новоселье; а потом и пошли обедец за обедцем, вечерок за вечерком. И что ведь досадно, знаете: все это делалось, по моему наблюдению, не от доброты: гостеприимства и радушья в нем совершенно не было; в деревне соседей, которые победнее, не принимал даже; из маленьких чиновников тоже - придут к нему, рюмки водки не подаст, не посадит; а зато уж кто немного повыше, ничего не пожалеет. Кто бы из губернии ни приехал, этак повидней или к губернатору поближе, сейчас обеды с шампанским и труфлями. Прислали раз из Петербурга по одному делу чиновника очень не из важных, а этакого, состоящего при департаменте. Я, по обязанности моей, явился к нему, выхожу и вижу, что Дмитрий Никитич мой подъехал.
  - Ты, - я говорю, - мой милый, зачем?
  - К старому знакомому, дядюшка, - отвечал он мне.
  И вижу, что лжет. Потом заезжает ко мне.
  - Приезжайте, - говорит, - сегодня на вечерок.
  - Что такое у тебя сегодня? - спрашиваю.
  - Ничего особенного; третьего дня позвал кой-кого... в карты поиграем, - отвечал он.
  И опять вижу, что лжет и делает этот вечер для чиновника.
  - Супруга твоя, - говорю, - Дмитрий Никитич, последнее время ходит, а у тебя все эти вечера.
  - Нет, - говорит, - дядюшка, не совсем еще последнее время.
  Поехал я: вместо "в карты поиграем" оказывается бал с музыкой. Племянницы нет в гостиной, сидит одна только старуха.
  - А молодая хозяйка, - спрашиваю, - где?
  - У себя, - говорит, - дружок мой, в комнате, прихворнула что-то.
  - Мудрено ли, - говорю, - в ее положении прихворнуть?
  И вышел трубку себе спросить. У него, знаете, на вечерах заведено было по-модному - сигары и папиросы курить, а трубки убирались в задние комнаты; только вижу я, что горничные что-то суются, а больше всех Марья Алексеевна. Спрашиваю ее:
  - Что вы там бегаете?
  - Чего, сударь, - отвечает она, - молодой барыне время приспело.
  Вот тебе и сюрприз!
  Возвращаюсь я в гостиную и нахожу, что сынок с матушкой преспокойно совещаются, кого с кем в карты посадить.
  - Дмитрий Никитич, - говорю, - не стыдно ли тебе: в то время, как ты должен стоять пред образом и молиться, у тебя эти пиры да банкеты проклятые!
  - Что же делать, - говорит, - дядюшка, никак этого не ожидал. Впрочем, что же? Дом у меня большой, акушерка приехала.
  - Ничего, - говорит, - дружок мой Митенька, не беспокойся, - успокоивает его маменька, - только надобно, чтобы никто из посторонних не знал, а бог милостив, Леночка всегда легко это переносит.
  Так мне, знаете, оба они показались противны, что я не в состоянии был даже вечера досидеть, уехал. Между тем на Дмитрия Никитича что-то стали с некоторых пор взысканьица поступать по судам, частью еще старые - полковые, а частью и здешние. Завод, по слухам, идет шибко и в большом объеме, только, изволите видеть, от англичанина, а наш молодец всего в восьмой части; лес губится, как только возможно: вместо одной, по предположению, просеки в год валяют по пяти, мужиков с этой заготовкой и подвозкой дров от хлебопашества отвели, платят им за это чистыми деньгами, они эти деньги пропивают. Выстроенные мосты тоже не принимают: по свидетельству оказалось, что вместо железных болтов вбиты деревянные; мастеровых по разным постройкам больно плохо разделывают: кому пять, кому десять рублей недодается. Купец у нас тут есть, всякой всячиной из съестных припасов торгует, приятель мне немножко, приходит раз ко мне.
  - Я, - говорит, - Иван Семеныч, к тебе с жалобой.
  - Что такое? - говорю.
  - Да вот видишь, - говорит, - твой племянничек задолжал у меня в лавке на тысячу рублей да и не платится; посылал было этто к нему парня со счетом, так дал только двадцать пять рублей, а малого-то разругал да велел еще прогнать. Это ведь, говорит, нехорошо!
  - Какое, - говорю, - хорошо!
  - То-то, - говорит, - поговори ты ему, а не то я и в полицию на него пойду.
  Говорю я об этом Дмитрию Никитичу.
  - О дядюшка, это такая скотина, - отвечает он мне, - что представить трудно. Я очень сожалею, что у него кредитовался, потому что у него все дрянь - гнилое и тухлое. Я теперь все буду из Ярославля выписывать.
  - Это, - говорю, - как ты хочешь, делай; да старое-то надобно отдать.
  - Подождет; у меня денег теперь нет. Отдам, когда будут.
  По этому разговору у него, значит, нет денег. Но тем временем, извольте заметить, губернатор к нам на ревизию сбирается. Как ему такой случай пропустить? И тут же, не выходя из моей комнаты, вдруг мне говорит:
  - Я, - говорит, - дядюшка, ехал к вам не за этими пустяками, а за делом посерьезнее. Где вы, говорит, губернатора думаете принять?
  - Квартира, - говорю, - у головы отведена, приготовлена.
  - Ах, - говорит, - дядюшка, как же это возможно? В этакой грязи принять начальника губернии... Это неприлично, невежливо. Я хочу его просить остановиться у меня. Человек он мне знакомый, очень милый, и вам, - говорит, - дядюшка, будет не лишнее; все-таки у родного племянника остановится.
  - Если, - я говорю, - для меня, так не хлопочи.
  - Ничего, - говорит, - дядюшка, не мешает; только вот досадно, что я теперь совершенно без денег: эти торговые обороты обобрали меня на время совершенно. Не можете ли вы одолжить, на месяц или на два, пятьсот, шестьсот целковых?
  - Нет, - говорю, - Дмитрий Никитич; хоть зарежь, теперь у меня в доме только десять рублей серебром, а если ты занимаешь для приема губернатора, так не советую; без тебя дело сделается; никого не удивишь.
  Он мне ничего на это не сказал и только понадулся за отказ в деньгах. Ну, я думаю, что отложит свое намерение на этот раз, однако нет-с. Встречаю я губернатора обыкновенно на границе; спросил он меня, о чем следует, и говорит потом:
  - А что, - говорит, - Дмитрий Никитич Шамаев в городе или нет?
  - В городе, - говорю, - ваше превосходительство.
  - Везите меня, пожалуйста, прямо к нему. Он меня просил остановиться у него, и я не хочу ему отказать в этом; он так обязателен, - говорит он мне и потом обращается к своему чиновнику, который с ним ехал: - Вообразите, говорит, у жены собачка, которую и вы знаете, померла нынче зимой; Дмитрий Никитич как-то был в это время у нас и вдруг, не знаю уж, где мог достать, презентует нам превосходнейшую левретку и, что мне очень совестно, чрезвычайно дорогую; знатоки ценят ее во сто целковых.
  Прослушал все это я и везу, куда мне было приказано; но вышло так, что Дмитрий Никитич встречает нас, вместе с городничим, еще на черте города, повторяет свой зов, губернатор благодарит и приглашает его с собой в коляску; поехали по городу. Мы, чиновники, руки по швам, прильпе язык к гортани моей; а Дмитрий Никитич наш сидит с губернатором рядом да поговаривает, и вижу, что ему это чрезвычайно лестно. Тут, конечно, обед-с. На другой вечер бал, человек сорок было, но из чиновников, заметьте, только предводитель и я-с, больше никого не позвал, а все набрал помещиков побогатее, приятелей, знаете, своих, как он их называл... Очень мне интересно знать, откуда он денег добыл. Начинаю узнавать стороной, и по справкам оказывается, что умолил, укланял свою супругу отдать ему приданые брильянты для погашения какого-то экстренного дела, которые вместо того заложил, да на эти деньги и справил пир. А между тем на той же, кажется, почте получается из губернского правления указ об описи имения штаб-ротмистра Шамаева за неплатеж опекунскому совету. Я поехал сообщить ему эту новость; только дома, говорят, нет - в Петербург-де уехал.
  - Как, - говорю, - в Петербург уехал - и не простившись? А барыни где?
  - Старая, - говорят, - барыня не так здорова, тоскует о Дмитрие Никитиче.
  Ну, бог с ней, думаю, пускай ее тоскует; мне уж наскучило ее в этом горе утешать, и прошел к Алене Петровне.
  - Что это, - говорю, - Дмитрий Никитич укатил в Петербург? Ради чего собрался так скоро?
  - По делу, - говорит, - дяденька, уехал.
  - Дела, кажется, все у него здесь; разве, - говорю, - по вашему наследственному иску, о котором он прежде говаривал?
  - Да, - говорит, - по этому.
  - Какого же рода, - говорю, - это наследство? Скажите мне, пожалуйста.
  Она этак усмехнулась.
  - Право, - говорит, - дяденька, я и не знаю хорошенько. Слышала, что нам какое-то идет довольно большое наследство; папенька сначала хлопотал о нем, а потом бросил. Дмитрий Никитич, когда на мне женился; стал папеньке говорить, чтобы он продал ему эту тяжбу; папенька и говорит: "Продавать я тебе не хочу, а хлопочи. Выиграешь, так все твое будет".
  - И Дмитрий Никитич надеется выиграть?
  - Непременно; он очень в этих случаях легковерен.
  - Чересчур уж, - говорю, - легковерен. В его лета и при его семействе это, пожалуй, и непростительно. Я давно, - говорю, - милая племяненка, хотел поговорить с вами и спросить вас: скажите мне откровенно, богаты вы или нет?
  - Тоже, - говорит, - дяденька, не знаю. Если как Дмитрий Никитич уверяет, так богаты, а если...
  И не докончила, знаете.
  - Послушайте, - говорю, - Елена Петровна, я с вами буду говорить еще откровеннее: когда Дмитрий на вас женился, обстоятельства его были очень расстроены; откуда он потом взял денег?
  - Ах, дяденька, - говорит, - как откуда! Он за мной в приданое получил тридцать тысяч серебром.
  - И на эти деньги он, конечно, и помахивал и, конечно, уж их поубавил!
  - Поубавил? (Смеется) Вряд ли не все издержал!
  - Зачем же, - я говорю, - вы свои деньги, имея уже детей, давали так транжирить?
  - Ах, дяденька, да что же я понимала? Вышла за него семнадцати лет, была влюблена в него до безумия, каждое слово его считала законом для себя. Вы лучше скажите: как он папеньку уговорил? У нас три сестры выданы, и он ни одному еще зятю не отделил приданых денег, а Дмитрию Никитичу до копейки все отдал. Он его как-то убедил, что едет в Москву покупать подмосковную с хрустальным заводом, показывал ему какие-то письма; вместе все они рассчитывали, как это будет выгодно. С этим мы в Москву и ехали.
  - Отчего же, - говорю, - не купили? За чем дело стало?
  - Да мы никакой подмосковной и не видали, - отвечает она. - Дмитрий Никитич, приехав, нанял огромную квартиру, познакомил меня с очень многими, стал давать вечера, заставлял меня беспрестанно ездить в театр, в собрания, а папеньке написал, что все куплено, и старик до сих пор воображает, что у нас семьдесят душ под Москвой и завод. Теперь, как я начну писать к папеньке, так он и умоляет, чтоб я не проговорилась как-нибудь, - такой смешной!
  - Не смешной он, - говорю, - сударыня, а досадный, губит себя и свое семейство. Блажь какая-то у него все еще в голове.
  - Именно, - говорит, - дяденька; о себе я не забочусь; что бы там доктор ни говорил, а я очень хорошо знаю, что мне недолго жить.
  - К чему же, - говорю, - моя милая Елена Петровна, такие мрачные мысли иметь? В ваши лета о смерти и думать еще не следует.
  - Нет, - говорит, - дяденька, у меня есть верное предчувствие...
  И сама заплакала. Потом вдруг, помолчав немного, берет меня за руку; слезы градом.
  - Дяденька, - говорит, - если я умру, не оставьте моих сирот и будьте им второй отец! Папенька далеко. Митя прекрасный, умный и благородный человек. Но он мало о детях будет думать.
  - Полноте, - говорю, - сударыня, что это за глупые фантазии!
  Ну, и знаете, утешаю ее, как умею, однако она весь вечер почти проплакала и после этого разговора еще более с нами сблизилась, почти каждый день видалися: то она у нас, либо мы у нее. От Дмитрия Никитича - проходит месяц, проходит другой, проходит третий - ни строчки; в доме, заметьте, не оставил ни копейки. Она мне говорит об этом.
  - Что мне, - говорит, - дяденька, делать?
  - Делать, - говорю, - то, что возьмите у меня пятьдесят целковых.
  Дал ей; а дальше не знаем, как и жить будем, хотя продавать экипажи; однако вдруг, совершенно неожиданно, присылают сказать, что Дмитрий Никитич приехал и желает меня видеть. Еду. Нахожу его в семье своей между супругой, детьми и матушкой, с очень довольным лицом, в щегольском этаком халате - китайской, что ли, материи? Бархатом весь отделанный, точно как вот, знаете, на модных картинках видал. Обнялись мы с ним, поцеловались. Ну, сначала то и се: "Когда выехал? Когда приехал?" Маменьке, конечно, при сем удобном случае нельзя не похвалить сынка.
  - Уж именно, - говорит, - Митенька жизни не щадит для своего семейства. После всех петербургских хлопот скакал день и ночь, чтобы поскорее с нами увидеться.
  "Что и говорить, думаю, про твоего Митеньку!" А сам, знаете, осматриваю комнату и вижу, что наставлены ящики, чемоданы, пред детьми целый стол игрушек - дорогие, должно быть: колясочки этакие, куклы на пружинах; играют они, но, так как старшему-то было года четыре с небольшим, успели одному гусару уж и голову отвернуть.
  - Это, - я говорю, - видно, подарочки детям, Дмитрий Никитич?
  - Да, - говорит, - нельзя не потешить. Впрочем, - говорит, - позвольте...
  Встал, знаете, и подал мне какой-то ящик.
  - Не угодно ли, - говорит, - взглянуть?
  Открываю, вижу бритвенный прибор: двенадцать английских бритв, серебряная мыльница, бритвенница, ящик черного дерева, серебром кругом выложен.
  - Как вам, дядюшка, это нравится?
  - Хорош, - говорю.
  - Очень, - говорит, - хорош, из английского магазина. А так как, к удовольствию моему, он вам приглянулся, а потому не угодно ли принять его в подарок?
  - Что это, - говорю, - Дмитрий Никитич, как не совестно тебе? Да ты, - говорю, - и меня-то конфузишь. Это вещь сторублевая; а мне тебя таким подарком отдарить, пожалуй, и сил не хватит.
  - Ну, - говорит, - дядюшка, этого нельзя сказать: я вам столько обязан, что мне долго еще не отдариться. Вот вы, говорит, и в теперешнее отсутствие мое обязали мою жену. Поверьте, говорит, все это чувствую и умею ценить.
  Убедил меня таким манером: принял я.
  - Когда уж о подарках речь зашла, - продолжал он, - так, - говорит, обращаясь к супруге своей, - похвастайся и ты, друг мой, и покажи, какие тебе привез.
  Она взглянула на меня и потупилась, однако велела горничной подать. Приносят: первое - шляпка; я таких, ей-богу, и не видывал ни прежде, ни после: точно воздушная, а цветы, совершенно как живые, так бы и понюхал; тут бурнус, очень какой-то нарядный; кусков пять или шесть материй разных на платье. Осматриваю я все это.
  - Хорошо, - говорю, - очень хорошо.
  - А вот, - говорит, - кой-что и для дома, дядюшка: вот, - говорит, - очень любопытные вещи.
  И сам своими руками раскрывает один из ящиков. Я сначала и не понял, что такое: какие-то тарелочки, вазочки, умывальник.
  - Это, - говорит, - дядюшка, нынче изобрели; из бумаги все делают. А вот, говорит, тоже новое изобретение.
  И опять открыл другой уж ящик.
  - Это, - говорит, - тисненая жесть, а потом бронзированная, для драпировки великолепная, не отличишь от золота, и если бы вы знали, как все это дешево - просто даром.
  - Неимоверно дешево, - поддакивает ему маменька и потом продолжает: - А что же ты, - говорит, - Митенька, подарок мне не хочешь показать!
  - Покажите, - говорит, - маменька.
  Старуха сама, знаете, пошла и с торжеством приносит бархатную мантилью и шелковый капот, совсем сшитый. Я все, конечно, хвалю.
  - Да, дяденька, вы вот все хвалите, а жене все не нравится, - замечает он.
  - Почему же ты думаешь, - говорит та, - что не нравится? Я говорю только, что лишнее; у меня и без того много платьев.
  - Мало ли, много ли, а все-таки вы должны меня поцеловать, - возражает он и берет ее, знаете, за руку и целует.
  - Это все хорошо, - говорю, - Дмитрий Никитич; только ты вот покупок-то накупил, а в опекунский совет, чай, не наведался. Именье твое, - говорю, - описано, и все уж бумаги отосланы.
  - Наведывался, - говорит, - дядюшка, только заплатить не успел. Небольшая сумма - восемьсот девять рублей серебром, с первою же почтой вышлю отсюда.
  - То-то, - говорю, - не забудь как-нибудь.
  А между тем этим своим приездом он опять защекотал мое любопытство. Смертельно хочется узнать, в каких он обстоятельствах.
  - Ты, Дмитрий Никитич, процесс-то, видно, выиграл? - говорю я ему, оставшись с ним вдвоем.
  - И нет и да, дядюшка; двинул по крайней мере и сдал одному господину хлопотать, - отвечает он мне и как-то замял этот разговор.
  Но на эти же почти самые слова входит человек и просит у него на что-то денег. Он вынимает бумажник, развертывает. Смотрю, полнехонек набит.
  - Ого, сколько у тебя государственных-то! - невольно, знаете, воскликнул я.
  - Да, - говорит, - деньжонки есть.
  И с этими словами начинает выкидывать ассигнации, серии, банковые билеты; тысяч на десять серебром выкинул.
  - Откуда, - говорю, - любезный, столько приобрел?
  - По разным сделкам, - отвечает, - получил. У нас всегда, - говорит, - будут деньги, потому что мы знаем, где они водятся, да и дома их не держим долго взаперти, не так, как вот наш почтенный дядюшка (это значит я), который, говорят, накопил кубышку и закопал ее в землю; а мы сейчас все в ход пускаем: вот эти тоже не засидятся долго дома, только теперь надобно обдумать, как бы с ними поумней и повыгодней распорядиться.
  - Да, - говорю, - надобно уж рассчитать как-нибудь получше. От обедов да от вечеров, ты хоть и рассчитываешь на них, а вряд ли получишь какие-нибудь барыши, кроме убытка?
  - Нет уж, - говорит, - дядюшка, баста, будет, выучили. Никто из этих господ куска хлеба теперь не увидит. Я их поил, кормил; они видели, как я живу; а когда меня встретила нужда, так они мне в тридцати целковых имели духу отказать.
  - Это уж, - говорю, - в свете так ведется; скажи-ка лучше мне, что ты в самом деле думаешь делать на эти деньги?
  - Именье, - говорит, - хочу приискать и купить; завод уничтожу, англичанина этого прогоню, потому что он только ладит, как бы себе карман набить, и стану, - говорит, - хлебопашеством заниматься. Хлеб пахать - этот доход всегда верней.
  - А я бы, - говорю, - Дмитрий Никитич, советовал тебе не то: именье ты покупай, это хорошо, но только оброчное; усадьба у тебя есть прекрасная, чего тебе еще больше заводить хлебопашества...
  И говорю ему, знаете, таким манером, потому что с хлебопашеством, думаю, он начнет опять какие-нибудь выдумки, которые так только выдумками и останутся у него, а толку ничего не выйдет.
  - Я думаю, - говорит, - так и сделаю.
  - А если, - говорю, - ты это думаешь, так я, пожалуй, тебе и именье приищу, у меня есть подобное на примете.
  - Хорошо, - говорит, - дядюшка, очень вам благодарен буду.
  Так мы с ним на этом и положились. Однако случилось у меня тут очень много дел; кроме того, губернатор в другой уезд командировал разбойников ловить, так что я месяца три дома и не бывал. Возвращаюсь потом и вдруг слышу, что Дмитрий Никитич мой уж с покупочкой. И какого же рода эта покупочка вышла-с? Несколько лет назад появился у нас один господин в уезде, по фамилии Курка, выходец, должно быть, какой-нибудь, нерусский, маленький, сутулый, облик лица какой-то свиной, глаза узенькие - все вниз смотрят, волосы черные, густые, стриженые, точно ермолка на голове, но умная и претонкая штука, оборотами тоже различными занимается, как и наш Дмитрий Никитич, только гораздо повыгодней для себя. Купил он тут за бесценок пятнадцать душ с большими, впрочем, угодьями, к которым еще присоединил, и развел тут скотный двор - животин триста начал держать, чтобы делать сыры, сырный завод устроил. Но, как дальновидный плут, в половине этак, знаете, лета, сообразивши, что ни сена, ни хлеба в тот год не родится, пригласил Дмитрия Никитича к себе в гости, показал ему во всем блеске свое хозяйство, да и предложил купить. Тот сейчас же изъявил готовность и за семь тысяч приобрел. Я с первого раза, конечно, понял всю эту проделку, но говорить уж не стал - не поможешь. Затем наступает, сударь мой, у нас в губернии голод. Хлеб поднялся до двух с полтиной пуд, сено пятиалтынный и двугривенный, соломы ржаной и яровой десять - двенадцать рублей овин, да еще и не найдешь. У Дмитрия Никитича в новом именье с первого октября ни хлеба, ни корму; значит, надобно на все денежки; а денежки Дмитрию Никитичу на другое нужны. Приехал тогда в город один богатый московский барин, охотник до скачек лошадиных, устроил у нас бег; Дмитрию Никитичу, конечно, нельзя утерпеть. Сейчас же завел двух рысаков, гоняется, держит с тем пари и, конечно, всегда проигрывает, потому что у того лошади с московского бега - наезженные. Обедцы и вечера, хоть и закаивался, продолжают идти прежним порядком. Ну, и пока мы таким манером приятно с ним зиму проводим, новокупленным нашим коровкам не так было, видно, весело: всю зиму, по новому изобретению, кормили их чем-то вроде пареных щепок, а под ноги стлали, вместо соломы, тоже по новой выдумке, - ельнику. Как пришла весна-матка, ни одна из трехсот животин и со двора не идет, едва столкали; а чуть как с зимнего-то голоду отавы хватили, сначала одна ножки вздернула, потом другая, и сильнейший падеж, так что я не успел даже вызвать ветеринара, в неделю - ни одной животины. А вслед же за этим хлоп известие, что именье в опекунском совете продано; он и не думал посылать недоимки, о которых я ему говорил, забыл. Вот он какой печный и коммерческий человек. Еду я к нему, он в отчаянии.
  - Дядюшка, - говорит, - я разорился... я погубил все семейство... все пойдут теперь по миру!
  Кричит этак на весь дом, хватает себя за волосы, кидается на диван, бегает по комнате.
  Бедная Елена Петровна сидит с ним, плачет; старуха тоже в отчаянии, потому что Митенька встревожен, так боится, чтоб не заболел.
  Стал было я его уговаривать.
  - Полно, - говорю, - Дмитрий Никитич, бесноваться. Пожалей ты хоть сколько-нибудь свою супругу и мать.
  Ничего не слушает, а тут еще... надобно же, впрочем, такое стечение неприятных обстоятельств... приносят вдруг письмо к Елене Петровне от отца, в котором он ее почти бранит. Во-первых, узнал, что подмосковной его обманывали, а главное, за процесс, который, оказывается, что Дмитрий Никитич по полной от тестя доверенности хлопотать, продать и заложить, не будь глуп, возьми да и продай одному адвокату за десять тысяч все право. Эти-то самые денежки из Петербурга и привез. "Я, - пишет старик, - доверил ему хлопотать для себя, а не продавать родового достояния в чужие руки". И заключает тем, что пишет дочери: "Если ты, говорит, навечно не хочешь лишиться моего родительского благословения, так брось своего мужа и приезжай с детьми ко мне; иначе он вас всех погубит". Что делать в этом случае бедной женщине? Мужа, какой бы он ни был, все-таки она любит и любит истинно, а с другой стороны отец, который, видно, старик с гонором. К несчастию, все это время она была опять беременна, и так все это ее поразило, что в ту же ночь разрешилась неблагополучно мертвым младенцем. Ну, а этакой случай и здоровые женщины не все переносят, а ей много ли надо: месяца два потомилась и богу душу отдала. Это новое несчастие срезало его, как говорится, окончательно, и он совершенно упал духом. С полгода никуда не ездил и к себе никого, кроме меня, не принимал. А дела между тем пошли все хуже и хуже: денег ни копейки, модные экипажи и щегольские четверки сплыли за полцены в разные руки; дом в городе отовладели кредиторы, и таким образом дошло до того, что принужден был переехать в свое именье на пятнадцать душ с почти слепой от слез матерью и с троими малютками, где и живет теперь. Распустил кой-кого из людей на оброки да отдал свои угодья в кортомы{395}, только и доходу в том-с. И такая теперь бедность, что я как-то по весне заезжал к нему в эту его маленькую усадебку, так и не глядел бы; но больше всего надсадили мое сердце эти трое несчастных сироток: бегают без всякого присмотра по улице с ребятишками, оборванные, неумытые. До сих пор никак не могу от него добиться, чтобы он выхлопотал им метрическое свидетельство и прочие документы, чтобы как-нибудь их в казенные-то заведения можно было похлопотать. В настоящем положении дать ему место - истинное благодеяние. Расскажите князю все, что я вам говорил, и попросите, чтобы он явил эту милость. Хоть по крайней мере для семейства, - заключил Иван Семенович.
  - Очень хорошо, - сказал я, - но вот в чем, Иван Семеныч, маленькое затруднение: как мне говорить об его бедности, когда он являлся к князю одетым по последней моде?
  Иван Семенович усмехнулся.
  - Знаю-с, - отвечал он, - в прошлом месяце последнее именьишко заложил и сделал себе гардероб. Такой уж у нас с ним характер: хоть в желудке и щелк, а на себе всегда будет шелк.

    III

  Возвратившись, я пересказал князю все, что слышал, и передал просьбу Ивана Семеновича. Шамаеву дано было место. Но не больше как через год у меня опять случился доклад, и опять дежурный чиновник возвестил: "Старший чиновник особых поручений Шамаев".
  - Подождать, - сказал князь, нахмурившись, и потом, обращаясь ко мне, прибавил, - ваш общий с Иваном Семенычем протеже славный чиновник вышел.
  - Что такое? - спросил я.
  - Ужас, что такое, - отвечал князь. - Он исполнял у меня поручения не больше полугода, и самые пустые, но первый же его шаг состоял в том, что он всем уездным присутственным местам начал предписывать, и когда я ему заметил это, он мне пренаивно объяснил, в оправдание свое, что, быв представителем моим в уезде, он считал себя вправе это делать. Потом, наконец, как хотите, собирает там чиновников, говорит им торжественные спичи. Ко мне обыкновенно пишет, по всем делам, коротенькие, дружественные записочки, безграмотные, бестолковые, и я хоть не формалист, но в то же время, помилуйте, эти бумаги останутся при делах, и преемник мой, увидевши их, будет иметь полное право сказать: "Что за чудак был губернатор, который с своим чиновником особых поручений вел дружескую переписку по делам?" И в заключение всего послал помимо меня в Петербург нелепейший проект об изменении полиции, который, конечно, не давши ему никакого хода, возвратили ко мне; однако не менее того все-таки видели, какого гуся я держу около себя.
  Проговоря эти слова, князь задумался. Видно, что он был очень сердит на Шамаева и собирался с духом его распечь.
  - Господин Шамаев! - проговорил он, наконец, подойдя к дверям.
  Шамаев вошел и первый начал:
  - Я, ваше сиятельство, явился донести вам, что все возложенные на меня поручения мною кончены.
  - Знаю-с, - отвечал князь, - знаю даже, что вы вашу служебную деятельность распространили за пределы прямых ваших обязанностей. Вот ваш проект! - продолжал он, подавая Шамаеву толстую тетрадь. - Во-первых, вы не должны были его посылать помимо меня; а во-вторых, чтобы писать о чем-нибудь проекты, надобно знать хорошо самое дело и руководствоваться здравым смыслом, а в вашем ни того, ни другого нет.
  Шамаев покраснел.
  - Из слов вашего сиятельства и из последних предписаний я вижу, что не успел угодить вам моей службой; впрочем, сколько имел усердия и по способностям моим... - начал было он.
  - По вашим способностям, - перебил князь, - я нахожу, что служба чиновника особых поручений слишком тесна и ограничена.
  Шамаев еще больше вспыхнул.
  - Завтрашний день я буду иметь честь представить вашему сиятельству прошение об отставке, - сказал он.
  - Сделайте одолжение, - отвечал князь.
  Шамаев слегка поклонился и гордо вышел.
  В тот же день вечером был концерт приехавших из Москвы цыган. Я поехал, Шамаева нахожу там же. После концерта затеяли ужин с цыганами, на расходы которого составилась подписка; Шамаев был одним из первых подписавшихся. А потом, как водится, начался кутеж; он, очень грустный, задумчивый и, по-видимому, не разделявший большого удовольствия, однако на моих глазах раскупорил бутылки три шампанского, и когда после ужина Аксюша, предмет всеобщего увлечения, закативши под самый лоб свои черные глаза и с замирающим от страсти голосом пропела: "Душа ль моя, душенька, душа ль, мил сердечный друг" и когда при этом один господин, достаточно выпивший, до того исполнился восторга, что выхватил из кармана целую пачку ассигнаций и бросил ей в колена, и когда она, не ограничившись этим, пошла с тарелочкой собирать посильную дань и с прочих, Шамаев, не задумавшись, бросил ей двадцать рублей серебром.
  "Фанфарон! Фанфарон!" - повторил я мысленно, глядя на него, слова Ивана Семеновича.
  По известиям, дошедшим до меня в последнее время, Шамаев выбран директором одной из так блистательно идущих акционерных компаний, и выбран собственно для спасения дела. Надо полагать, что поправит и спасет его.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    ФАНФАРОН

  
  
  
  Еще рассказ исправника
  Впервые рассказ напечатан в "Современнике" (1854, No 8). В журнальной публикации рассказ имел следующий подзаголовок: "Один из наших снобсов. Рассказ исправника", - причем первая часть подзаголовка была пояснена в специальном примечании: "Меткость сатиры и поучительная сила очерков Теккерея: "Снобсы" дали автору мысль написать настоящую статью. Под общим названием "Наши снобсы" он предполагает привести несколько биографических очерков. Предчувствую обвинения в смелости и сам сознаюсь в своей немощи идти вслед великому юмористу, но все-таки решаюсь".
  Ошибочное написание заглавия книги Теккерея ("Снобсы" вместо "Снобы") Писемский, не знавший английского языка, заимствовал из русского перевода "Книги снобов", опубликованного в "Современнике" за 1852 год (ноябрь-декабрь). Это свидетельствует о том, что замысел рассказа возник не раньше конца 1852 - начала 1853 года.
  12 марта 1854 года Писемский извещал Н.А.Некрасова: "...написал еще рассказ исправника: "Матушкин сынок..."*. Месяцем позднее он отправил этот рассказ издателю "Современника". "Посылаю к вам, - сообщал он Некрасову, - по письму вашему, "Матушкина сынка", перекрещенного мною в "Фанфарона". К нему прилагаю на всякий случай два окончания: одно, пришитое к тетради, где герою дается место чиновника особых поручений, и я желал бы, чтобы оно было напечатано, но если, паче чаяния, встретятся затруднения со стороны цензора, так как тут касается несколько службы, то делать нечего, тисните другое, [что, впрочем, мне чрезвычайно бы не желалось], что для меня почти все равно. Как вам понравится "Фанфарон", уведомьте меня. Я его написал и никому не читал еще... Примечание к "Фанфарону" на первой странице - не покажется ли вам очень резким? Впрочем, я этого не нахожу с своей стороны и желал, чтобы оно напечаталось"**. Через цензуру удалось провести именно то окончание, на котором настаивал сам Писемский.
  ______________
  * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 64.
  ** А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 66.
  Замысел "Наших снобсов" не был осуществлен. Кроме "Фанфарона", ни одного рассказа из намеченного цикла не было написано. В связи с этим в издании Ф.Стелловского первая часть подзаголовка, "Один из наших снобсов", была снята, а вторая часть несколько изменена: вместо "Рассказ исправника" "Еще рассказ исправника", так как опубликованный раньше рассказ "Леший" также имел подзаголовок "Рассказ исправника".
  При подготовке издания Ф.Стелловского в текст "Фанфарона" было внесено несколько изменений, главным образом стилистического характера. После слов "...бросил ей двадцать рублей серебром" (стр. 398) в тексте "Современника" было: "Я посмотрел на него и подумал: это делает семьянин, у которого на руках трое, без всякого присмотра, и, может быть, полуголодных в эту минуту детей, слепая мать, семьянин, которому только что отказали в месте, почти единственной его надежде для существования, и делает не по особенному удовольствию, а потому только, чтобы не отстать от других". Журнальный текст заканчивался так: "Фанфарон! Фанфарон!" - повторил я мысленно слова Ивана Семеныча". Следующая фраза, со слов "По известиям, дошедшим до меня в последнее время..." до "...спасет его" (стр. 398), появилась только в издании Ф.Стелловского.
  "Фанфарон" был в свое время одним из наиболее популярных произведений Писемского. Этот успех в известной мере обусловливался злободневностью темы рассказа. "О том, что мой "Фанфарон" уже напечатан, - сообщал Писемский Некрасову 7 октября 1854 года, - я... узнал недавно, потому что с июльской книжки не получаю "Современника" и что такое это значит - понять не могу: не высылают ли его ко мне совсем или заслан он кому-нибудь другому - не ведаю. Очень рад, что этот очерк понравился в Петербурге, и вместе с этим могу вам сообщить не ради авторского самолюбия, а ради правды, что в нашей провинциальной читающей публике он... получил, кажется, исключительный перед всеми другими моими сочинениями, успех - его прочитали даже все положительные люди, давно не читающие никаких повестей, потому что в "Фанфароне" тронута самая живая, самая интересная для них струна в жизни: безрасчетливость и неблагоразумное хозяйство"*.
  ______________
  * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 78-79.
  В настоящем издании рассказ печатается по тексту: "Сочинения А.Ф.Писемского", издание Ф.Стелловского, СПб, 1861 г., с исправлениями по предшествующим изданиям, частично - по посмертным "Полным собраниям сочинений" и рукописям.
  Стр. 344. ...делать куры - ухаживать (от французского faire la cour).
  Стр. 354. ...поступает в Демидовское - училище правоведения в Ярославле.
  Стр. 384. Дормез - карета, приспособленная для лежания.
  Стр. 395. Кортомы - аренда.
  
  
  
  
  
  
  
  
   М.П.Еремин

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 233 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа