Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - "Все мы хлеб едим...", Страница 2

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Все мы хлеб едим...


1 2 3

bsp;Шалишь.
   Пикейный подрясник и панама о. Михея скрылись за кустами. Мы с Лекандрой побрели к избушке о. Михея, которая стояла как раз против церкви и так приветливо издали глядела своими небольшими окошечками с белыми ставешками. Это был прелестный сельский домик с низкой зеленой крышей. Широкий двор был усыпан мелким песочком и делился на части изгородями. В этих загородках бродило несколько лошадей, помесь кровных киргизов с заводскими. Отец Михей был великий любитель и знаток лошадей; его конский завод пользовался большой известностью. В глубине двора виднелись целый ряд конюшен, несколько амбаров, громадный сеновал и баня. Вид домика со двора был еще лучше, потому что он низенькой террасой, затянутой маркизой, выходил прямо в цветник. Эту мирную картину довершало кудахтанье голенастых кохинхинских куриц, бродивших по двору под предводительством горластого рыжего петуха. Из окна кухни выставлялась голова сотника Рассказа, который дружелюбно мигал в нашу сторону своим единственным оком.
   - Рассказ - отличный наездник, - объяснял Лекандра, - всех лошадей выезжает у родителя. А вон и мамынька чаи разводит...
   На террасе, около большого стола, накрытого белой камчатной скатертью и уставленного чашками и печеньями на маленьких фаянсовых тарелочках, суетилась небольшого роста дама с папироской в зубах. При нашем приближении она прищурила серые выцветшие глаза. Летнее из сурового полотна платье, какая-то накидка на плечах и шелковая сетка на голове показывали, что матушка не хотела быть деревенской попадьей и держала себя на городскую ногу. До этого времени мне ни разу не случалось видеть матушек с папиросами, и я с удивлением посмотрел на сморщенное желтое лицо улыбавшейся дамы.
   - Вот гостя привел, мамынька, - рекомендовал меня Лекандра. - А, да тут целый капитан еще сидит... Наше вам, Гордей Федорыч!
   - Здравствуйте, господин нигилист, - отозвался сгорбленный, седенький старичок в кителе.
   Я только теперь мог рассмотреть его съежившуюся фигурку из-за большого томпакового самовара, сильно походившего на о. Михея по своей тучности.
   - Вы к нам погулять приехали? - спрашивала меня матушка.
   - Отдохнуть...
   - И хорошо сделали: у нас вон какие отличные места... Отец Михей, когда кончил курс в семинарии, был тоньше соломинки, а года три послужил в Шатрове и раздобрел. У нас здесь воздух очень хорош.
   Мне оставалось только согласиться, потому что уж какого же еще можно было ожидать воздуха, когда о. Михей из соломинки мог превратиться в настоящий свой вид. По правде сказать, мое воображение совсем отказывалось представить себе о. Михея, когда он только что кончил курс в семинарии. Капитан опять съежился на своем стуле и наблюдал меня мигающим, слезившимся взглядом. Это был совсем выдохшийся старец, с седыми нависшими бровями и щетинистыми, порыжевшими от табачного дыма усами, которые ужасно походили на старую зубочистку. Он имел такой вид, как будто долго где-то лежал в затхлом и сыром месте и теперь вынули его проветриться.
   - А что ваша Тонечка? - спрашивала матушка, подавая капитану стакан крепкого чаю. - Я что-то давненько ее не видала...
   - Нездоровится ей, нездоровится, Калерия Валерьяновна, - отозвался капитан, шамкая и пришепетывая. - Девичье дело, девичье... Хе-хе. Не побережется, не побережется, а теперь жалуется... жалуется, что голова болит... Молодость!.. Да!..
   Самый голос у капитана был какой-то выцветший, с сухими безжизненными нотами, точно скрипело сухое дерево. Лекандра низко наклонил свое розовое лицо над самым стаканом и, кажется, был исключительно занят процессом глотания душистого напитка. Мне показалось, что Лекандра с намерением избегал встречи с прищуренными глазками своей "мамыньки" и как-то странно поднял кверху свои белобрысые брови, когда она заговорила о Тонечке.
   - Мир вам, и мы к вам, - загудел о. Михей, вваливаясь на террасу. - Посмотрите, как я выкупал Павла Иваныча. Ха-ха! Вот тебе и ревматизм...
   - Чуть не утопили-с, ей-богу! Наивно вам говорю, - уверял Сарафанов, стараясь вылить воду из уха. - Ах, Калерия Валерьяновна... Здравствуйте!.. Сократите, пожалуйста, отца Михея, а то они меня совсем было того... уж захлебываться стал.
   - Как это ты в самом деле неосторожно все делаешь! - проговорила матушка, покачивая кругленькой головкой, как детская фарфоровая куколка.
   - Пошутил... Эка важность! Он меня тоже надул: на Шептуна променял. И следовало утопить, только до другого раза оставил.
   - А... старичку, Гордею Федорычу, наше почтение! - говорил Сарафанов. - А я, право, даже не заметил вас с первого раза... Хе-хе!..
   - Да где его заметишь... Ишь, какой карманный образ ему природа-то дала! - добродушно басил о. Михей, пока Сарафанов держал в своей лапище сухую, желтую ручку капитана.
   Лицо о. Михея было теперь мертвенно бледно и скоро покрылось крупными каплями пота. Выпив залпом стакан чаю, он проговорил, обращаясь ко мне:
   - Послушайте, батенька, не знаете ли вы какого-нибудь средства против геморроя?.. Совсем замучил, проклятый!
   - Ах, отец Михей, ведь мы, кажется, чай пьем... - жеманно вступилась матушка, как-то забавно встрепенувшись своими коротенькими ручками. - Ты всегда...
   - Что всегда: что есть, то и говорю!.. У кого что болит...
   - Пожалуйста, перестань... Вон Тонечка идет... Ах, здравствуйте, Тонечка, легки на помине, - мы только что о вас сейчас говорили...
   Тонечка была белокурая, грациозная девушка лет восемнадцати. Ее небольшое правильное лицо, с большими умными темными глазами, было красиво оттенено широкой соломенной шляпой с букетом незабудок на отогнутом поле. Она короткими шажками, едва прикасаясь к земле, вошла на террасу и спокойно поздоровалась со всеми. Сарафанов, как галантный кавалер, приложился мокрыми губами к ее миниатюрной ручке с просвечивавшими синими жилками, выгнув свою широкую спину, как это делают бильярдные игроки. Ситцевое простенькое платье красиво сидело на маленькой фигурке девушки и целомудренно собралось около ее белой шейки широкой розеткой.
   - А я пришла к вам, Калерия Валерьяновна, за хиной, - проговорила девушка.
   - И вы верите в эту латынскую кухню, Антонина Гордеевна? - вступился о. Михей.
   - А то как же? Против лихорадки отлично помогает...
   - Пустяки! Это только так кажется. Вот у меня...
   - Ах, отец Михей, пожалуйста! - взмолилась матушка.
   - Ну, ну, не буду. Я пошутил... Ха-ха!.. Спроси вон у капитана, он испытал. Как заберет, - места не найдешь... Не буду больше, не буду. Вот мы с Павлом Иванычем относительно цивилизации побеседуем.
   Тонечка просидела недолго. Она все время потирала свои маленькие ручки, как это делают с холоду, и ежила худенькими плечиками. Лекандра несколько раз с улыбкой посматривал на девушку и, наконец, проговорил про себя:
   - Нервы...
   - Вы этим что хотите сказать? - смело спросила Тонечка.
   - А то и хочу сказать, что у всех барынь одна болезнь: нервы. Глаза этак закатит (Лекандра изобразил, как барыни закатывают глаза): "Ах, у меня нервы"...
   - Вы, Антонина Гордеевна, не слушайте его, - вступился опять о. Михей. - Я вам дам отличный совет: ешьте сырое мясо, пейте сырые яйца... Вот я, - я был хуже вас!.. А теперь, кажется, слава богу, только вот... Ну, да это вас не касается. А вы слышали нашу последнюю новость: Никандр Михеич женятся. Да-с. И знаете, на ком?
   - На даме женюсь, - отозвался Лекандра. - Она будет в оборках да в бантах ходить, а я ее хлебом буду кормить.
   - Нет, в самом деле женится... На работнице Шептуна. Может быть, видали?
   Все засмеялись. Сарафанов дергал капитана за рукав и рассыпался своим дребезжащим, нерешительным смехом, откидывая голову назад. По лицу капитана проползло что-то тоже вроде улыбки, от которой вся кожа покрылась мельчайшими морщинками и зашевелились под желтыми усами синие губы.
   - Уж только и отец Михей, - умиленно шептал Сарафанов, - слово скажут - одна грация...
   Девушка вопросительно вскинула свои темно-серые глаза на Лекандру и улыбнулась болезненной, умной улыбкой. Скоро она ушла своими короткими шажками.
   - Вы не смотрите на него, что он карманный, - говорил о. Михей, обращаясь ко мне и тыкая капитана своим перстом в высохшую грудь, - у него в голове-то такие узоры наведены, что нам и во сне не снилось.
   - Какие там узоры, какие узоры, - шептал капитан, отмахиваясь от слов о. Михея, как от комаров.
   - Вы спросите-ка Шептуна... Будут они помнить Гордея Федорыча.
   - Чего помнить... нечего помнить. Дело полюбовное, по закону дело... Все по закону.
   - Вот они и чешут в затылках-то от ваших законов. Видите ли, капитану, до освобождения крестьян, принадлежала половина Шатрова. Хорошо... Когда стали составлять уставную грамоту, капитан и уговорил своих бывших крестьян принять от него даровой надел по осьмине на душу. Те с большого-то ума и согласись. А теперь у капитана же и должны арендовать землю по десяти рубликов за десятинку... Как это вам понравится? У нас землю-то продают по семи рублей за десятину.
   - Зачем же они арендуют землю у Гордея Федорыча, если могут купить в собственность дешевле? - спрашивал я.
   - Вот тут-то и есть корень вещей: земли-то покупные далеко, надо переселяться на них, а капитанова земля под боком. У капитана всякое лыко идет в строку: он за выгоны берет отдельно, за потравы отдельно, за лес отдельно. То есть, я вам скажу, настоящий художник! Видели лес? Это все капитанов лес: мы ему за каждую жердочку платим дикую пошлину. А фабрику заметили? Ха-ха... Этакую штуку и самому Бисмарку не придумать; стоит здание, понимаете, одно здание - и больше ничего, а капитан ежегодно двадцать тысяч себе в карман да в карман. Вот как добрые люди живут, а не то, что мы грешные: по грошикам да по копеечкам.
   Сарафанов умиленными глазами смотрел на капитана, как жаждущий на источник живой воды. Он преклонялся пред гением капитана.
   - Я не принуждаю никого, не принуждаю... По добровольному соглашению, да, соглашению, - говорил капитан, совсем исчезая в облаках дыма.
   - Хорошо соглашение, - ворчал учитель. - Тысячу человек пустил по миру, - вот и все соглашение.
   - Что же я, по-вашему, по-вашему, фаланстерии буду устраивать на своей земле? - спрашивал капитан.
  

V

  
   Прожив всего несколько дней в Шатрове, я как-то сразу сросся с его интересами, злобами дня и разными более или менее проклятыми вопросами. Да и невозможно было с головой не погрузиться в этот маленький мирок, который задыхался под веяниями времени. Рознь шла сверху донизу. Мечты о деревенском воздухе, о наслаждении природой, о равновесии элементов так и остались мечтами. Той идеальной деревни, описание которой мы когда-то читали у наших любимых беллетристов, не было и помину: современная деревня представляет арену ожесточенной борьбы, на которой сталкиваются самые противоположные элементы, стремления и инстинкты. Перестройка этой, если позволено так выразиться, классической деревни, с семейным патриархатом во главе и с общинным устройством в основании, совершается на наших глазах, так что можно проследить во всей последовательности это брожение взбаламученных рядом реформ элементов, нарождение новых комбинаций и постепенное наслоение новых форм жизни. Нынешняя деревня - это химическая лаборатория, в которой идет самая горячая, спешная работа. Центр тяжести, искусственно привязанный нашей историей к жизни городов, сам собой переместился в деревню.
   - Ну, что, Америку открываете? - спрашивал меня о. Михей каждый раз, когда мы встречались. - Не-ет, батенька, не те времена, чтобы лежать на боку да плевать в потолок. Перестраиваемся, голубчик, перестраиваемся... Послушайте-ка, что мужички-то калякают. Павел Иваныч ведь правду врет про самовары-то да цивилизацию. Умственный мужик пошел. Все сам хочет знать: как и что на свете делается. Газеты выписывает... Да и кулаки эти уж просвещают их на все бока: поневоле задумаешься.
   Отец Михей был начитанный человек и следил за журналами. Голова у него была крепкая, только на все кругом себя он смотрел как-то не то сверху, не то со стороны. И, главное, все ему смешно. Где он набрался этого добродушия - бог его ведает. Самой хорошей чертой в нем было то, что он и на себя смотрел тоже как-то со стороны, с подковыром.
   - Вы возьмите-ка нашего брата, попов, - ораторствовал он, похаживая по комнате такими шагами, что половицы только гнулись и поскрипывали. - Прежде поп был притча во языцех, последняя спица в колеснице, а нынче и мы себе цену узнали, и мужика простецом считали, а вы пощупайте-ка хоть Шептуна!.. Это, батенька, министр...
   Шептун и Рассказ были закадычными приятелями, вероятно потому, что трудно было подыскать двух таких противоположных людей. Шептун был крепкий старик и играл выдающуюся роль на сходах. Он не проговорит слово даром, и все у него выходило как-то особенно складно. Находчивость в ответах, живость, убийственная острота - вот чем он брал, и часто нужно было много подумать, чтобы добраться до истинного значения его речей. Главным образом, он в совершенстве владел искусством запутывать свою мысль, как заяц путает свои следы. Сравнения, прибаутки, шуточки так и сыпались с его посинелых губ. "Шептун сказал", - говорили часто вместо ответа, или: "Спроси у Шептуна, он те скажет".
   - Ну что, Шептун, как у вас с капитаном дело?
   - Это от антиллерии-то? А ничего, милый, капитаном мы довольны... Бога за него благодарим. Да. Капитан у нас славный. Даровой осьмухой нас благословил. У нас и поп Михей тоже ничего. Супротив капитана ему не сделать, а славный поп. Вишь, как ему весело... В соху бы запречь, так, пожалуй, смеху-то убыло бы.
   Рассказ был увлекающаяся, поэтическая натура, растворявшаяся в настоящем. Все, что он ни делал, было результатом порывистого желания немедленно осуществить свою мысль. Как истинный поэт, он был беднее Шептуна и часто выслушивал от него очень горькие истины относительно своего бесшабашного житья. К людям он относился доверчиво и с первого разу любил или ненавидел. Вообще рядом с Шептуном это был настоящий ребенок. Поэтическая точка воззрения на весь мир заслоняла пред ним те пружины и внутренние мотивы, которые заставляли этот мир радоваться и плакать, мучиться и наслаждаться. Как все слабохарактерные люди, он слепо преклонялся пред успехом и удачей, забывал неудачи и оскорбления и постоянно нуждался в руководителе.
   Интересно было наблюдать, когда Шептун и Рассказ выйдут вечерком за ворота и, сидя на завалинке, калякают между собой.
   - Ну, чего ты слоны-то продаешь?! - корит Шептун своего благоприятеля. - Выездишь ты пятерых жеребцов у попа, а он тебе двугривенный в зубы... Эх ты, рухлядь!
   - Ты умен, - пробует иронизировать Рассказ.
   - С твое-то будет ума... Не пойду к полу за двугривенный-то лоб парить да вертеться, как бес перед заутреней.
   - Ладно, рассказывай. Знаем... Тоже вот тогда, как от антиллерии-то...
   Это обыкновенный исход всех подобных разговоров, потому что капитан был единственное слабое место, в которое можно было уязвить Шептуна. При составлении уставной грамоты Шептун один из первых поддался на удочку капитану и теперь нес на себе кару за этот промах. Как это вышло, что Шептун опростоволосился, я долго не мог себе представить.
   - Што капитан? Ну, што ты говоришь мне: капитан? Разве я у него был в те поры на уме? Чужая душа - потемки, известное дело. Да кабы знатье... то есть вот пополам перекусить его, прохиря, и весь разговор!
   - Намеднись я иду мимо Прошкина кабака, - уже спокойно продолжает Рассказ, совершенно довольный, что уязвил Шептуна. - Попадаются моховики... [Из деревни Моховой. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.).] Трудно этак идут, артелкой. Афонька Спиридонихин, Микешка Гущин, Естюшка... Ну, идут, калякают промежду себя, а на дворе уж темнается. Я эдак маненичко притулился за угол и думаю: пусть, мол, пройдут своей дорогой. По разговору, значит, слышу, что они маненько тово, заложили за ухо-то... Еще, пожалуй, с пьяных-то глаз в загривок накладут. Стою эдаким манером за углом и слушаю. "Этих бы сивых чертей, - говорит Естюшка, - взять, говорит, за бороды да оземь, потому самому, што они нас на веки вечные времена в раззор привели..." Это, выходит, они про нас так-ту разговоры разговаривают. А Микешка Гущин на это: "Тут дело не просто; подкупил их тогда этот самый капитан либо напоил, вот они и продали... Осьмуху-то немного укусишь! Вон у шаблинских али у болтинских - все по-божескому сделано. Только мы не в людях люди! Надо, слышь, этих стариков стряхануть когда ни на есть: сии заварили кашу, они и расхлебывай?"
   - Ах, псы эдакие! - ругается Шептун. - По заугольям-то их много, а доведись до дела - так и нет никого... Естюшка и то было раз сцапал меня за бороду в кабаке у Прошки.
   - Н-но!
   - Верно. "Ты, говорит, такой-сякой, нас по миру пустил". Ей-богу! Тогда чуть меня отняли... Парень могутный, поднесет раз - и дух вон. Кабы помоложе был, я бы ему завязал язык-от. Тогда на сходе учали муторить - што не што до поленьев дело не дошло.
   - А ты слышал, что посредственник к нам едет?
   - Это насчет кого?
   - Кулумбаевских да ирнабаевских башкир будут межевать. Верно тебе говорю. Поп Михей сказывал.
   - Врет, поди?
   - Чего ему врать. Сказано: едет, - значит, взаболь едет. [Взаболь - действительно, в самом деле (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)]
   - Лонись тоже приезжал посредственник-то, да што из этого толку вышло? [Лонись - в прошлом году. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)]
   - А ежели у него бумага вышла из Питенбурха? Соберет сход, бумагу заставит читать - тут, парень, слушай. Михей сказывает, кулумбаевским плохо придется: замежуют их. К заводам всю землю отведут, потому у них бумага.
   Так сидят старики и балагурят. Невеселые разговоры у них, и всегда имя капитана появляется на первом плане. Капитан, действительно пустил с сумой половину Шатрова. Приняв даровой надел, крестьяне сидели в руках капитана, по выражению Шептуна, "все одно как рыба в неводу". Нищенский даровой надел приходился им теперь солоно. Арендную цену на свою землю капитан поднял на неслыханную высоту и, кроме того, измором морил на каждом шагу. Только необыкновенно плодородная земля спасала их еще от конечного разорения, а впереди предвиделось самое худшее. С нарастанием населения на душу приходилось меньше осьминника. Молодые мужики, которых о. Михей называл умственными, не давали старикам проходу за даровой надел.
  

VI

  
   Каждый день исправно я отправлялся в поле и всегда заходил к Лекандре, в его хутор. Этот хутор был верстах в пяти от Шатрова, сейчас за капитанским лесом. Земли у Лекандры было десятин восемь. Теперь она представляла волнистый ковер доспевавшей пшеницы, ржи и овса. Небольшая избушка была прилеплена к самому лесу, и с ее порога открывался чудный вид на реку Шатровку, красивым извивом тонувшую среди бесконечных нив и поемных лугов. По ее отлогим берегам рассажались неправильными кучками изб деревушки Моховая, Болтина, Шаблино и т. д. Глядя издали на Шатровку, казалось, что все эти бревенчатые избы точно были насыпаны какой-то исполинской рукой по речному берегу или сейчас только, как стадо утят, выползли из воды и греются в лучах летнего солнышка. Эту картину портило только полное отсутствие садиков и деревьев: хоть бы одно дерево на все это громадное пространство, которое охватывал глаз. Приятным исключением на этой оголенной равнине, когда-то славившейся дремучими сосновыми борами, была красивая капитанская роща. Она была разбита на несколько участков, и в ней велось правильное лесное хозяйство.
   Изба Лекандры была устроена как все русские избы и состояла всего из одной комнаты, половину которой занимала громадная русская печь. Простой стол, деревянные лавки и старый сундук составляли всю обстановку. Обед готовил себе Лекандра на керосиновой кухне, а хлеб привозил из Шатрова. Сбоку избы было прилеплено небольшое крылечко, выходившее прямо на двор, то есть просто в загородку, где ходила пара лошадей, стояли крестьянская телега, плуг, бороны и разные другие принадлежности сельского хозяйства. Пара лохматых собак оберегала хуторок вместе с глухим стариком, который попеременно спал то на печи, то на завалинке. По вечерам часто приезжал сюда о. Михей напиться чайку на "благорастворенных воздусях" или забродил с охоты Сарафанов.
   - Зачем же у вас еще квартира у Шептуна? - спрашивал я Лекандру.
   - А зимой где я буду жить? Отсюда в школу далеко, да и так, мало ли.
   Об этом "мало ли" я начинал уже смутно догадываться, отчасти из подмигивания о. Михея, отчасти по тяжелым вздохам матушки. Мне казалось, что я даже знал причину, мешавшую Лекандре окончательно упроститься, как это сделал Африкан Неопалимов. "Где женщина?" - спрашивал какой-то французский адвокат в каждом процессе; мои догадки сводились к этому же щекотливому вопросу. Были некоторые, правда, очень слабые, но все-таки заметные признаки существования такой женщины. В избушке Лекандры мне несколько раз попадались на глаза полевые цветы, искусной рукой собранные в маленькие букеты, пуговка от дамской ботинки и даже целая фильдекосовая перчатка. Это была совсем маленькая перчатка, почти с детской руки. Если присутствие цветов можно было объяснить нежностью матушки, то присутствие пуговок и перчатки решительно нечем было объяснить.
   Однажды после долгой прогулки по капитанскому лесу я направился к избушке Лекандры. Я брел по заросшей меже, между стенами пшеницы, которая стояла тын-тыном и глухо шумела под напором набегавшего ветерка. Чудно хорош этот летний ветер, который так и обдавал теплой пахучей струей, разбегался по нивам лоснившейся, как переливы атласа, волной и весело гудел в капитанском лесу. В стороне пестрели в траве полевые цветочки, и любопытными детскими глазками выглядывали из пшеницы васильки. Где-то звенел жаворонок, в траве дергал коростель и звонко ковали кузнечики. Я любил бродить по этим нивам, полям и лугам. Чувствуешь, как оживляют эти солнечные лучи, это дыхание матери-земли, эта кипучая жизнь, разлитая в воздухе, на земле и в земле. Каждая былинка вытягивалась из последних сил, чтобы раньше других втянуть в себя первую капельку дождя, солнечную теплоту, ночную росу. А в этой густой зеленой траве, которая издали казалась бархатным ковром, - какая кипучая жизнь совершалась в ней!
   Мне оставалось сделать до избушки Лекандры шагов двести. Когда я посмотрел в ее сторону, первое, что бросилось мне в глаза, было белое платье... Да, настоящее белое платье, которое стояло ко мне спиной и нервно помахивало коротким зонтиком. Я сразу узнал Тонечку. Но что она могла делать у Лекандры? Я искал глазами капитана, но его не было. Итак, мне приходилось сделаться невольным свидетелем и разрушителем tete-a-tete. Воротиться назад я не мог, потому что Лекандра уже заметил меня.
   - А... здравствуйте, - как сквозь сон протянула девушка, подавая мне свою крошечную ручку.
   Тонечку нисколько не смутило мое неожиданное появление, и она, кажется, не думала прибегать к объяснениям того обстоятельства, как попала она сюда. Лекандра был с ней груб и суров сегодня особенно. Меня это удивляло, потому что уж совсем не гармонировало с его добродушием. Из разговора оказалось, что девушка была помощницей в школе Лекандры. Это было для меня новостью.
   - Вас, кажется, это удивляет? - спрашивала девушка, улыбаясь своей спокойной улыбкой.
   - Да, отчасти...
   - Ведь мой отец такой богач, и вы, вероятно, в первый раз имеете удовольствие слышать, что помощницей учителя в Шатрове дама, то есть известная комбинация оборок, бантов и... нервов. Да?
   Тонечка громко смеялась своей шутке, а Лекандра кусал губы и смотрел куда-то в сторону.
   Мы очень весело провели несколько часов в обществе этой девушки, присутствие которой было именно тем, чего недоставало избушке Лекандры. Учитель вынес на траву свою керосиновую кухню, и Тонечка принялась готовить чай своими белыми детскими ручками.
   - И вы пьете из этой гадости? - спрашивала она, заглядывая с ужасом в глубину медного проржавевшего чайника. - Вы когда-нибудь отравитесь...
   - Нас не скоро отравишь, - грубил Лекандра. - Это если...
   - Хорошо, хорошо. Вы, кажется, сегодня достаточно наговорили мне грубостей, - прервала учителя Тонечка, напрасно стараясь снять кипевший чайник с кухни. - Послушайте, в прошлый раз я оставила у вас перчатку? - обратилась она к Лекандре. - Ручка у чайника расколота, жжет голую руку...
   Лекандра был уничтожен и растерялся, как пойманный школьник. Но девушка, кажется, ничего не хотела замечать и все время держала себя непринужденно и просто, как сестра. Причина, мешавшая Лекандре окончательно упроститься, была теперь налицо и, право, была так мила и грациозна, что стыдиться ее решительно не было никакого основания. Лицо Тонечки на свежем воздухе разгорелось слабым румянцем, и на щеках, когда она смеялась, забавно дрожали маленькие ямочки. В темно-серых глазах так и вспыхивали искорки. Вся ее фигурка, с легкими, грациозными движениями, была сегодня необыкновенно хороша, а подобранные юбочки открывали хорошо сложенную ногу в крошечном прюнелевом ботинке.
   - Я, кажется, сегодня очень много наглупила, - с милой простотой проговорила Тонечка, надевая на свои белокурые волосы шляпу. - Отчего вы не забредете к нам как-нибудь? - обратилась ко мне девушка, протягивая на прощанье руку.
   Я поблагодарил за это любезное приглашение и обещал воспользоваться им при первом удобном случае.
   - А вас не смею приглашать, - с улыбкой проговорила Тонечка, поворачивая свою головку к Лекандре. - Вы ведь тоже не приглашаете меня...
   - Как не приглашаю: ходите почаще мимо-то, без вас веселее, - отрезал Лекандра, окидывая "оборки" Тонечки уничтожающим взглядом.
   Заметив мое намерение провожать ее, Тонечка с улыбкой проговорила:
   - Нет, уж вы, пожалуйста, останьтесь при одном вашем намерении... Я настолько ценю его, что освобождаю вас от скучной обязанности тащиться с дамой по такому жару. Я привыкла везде ходить одна.
   Скоро Тонечка своими короткими шажками быстро начала удаляться от нашей избушки. Она шла по меже и казалась издали с своим распущенным зонтиком каким-то белым цветком. Мы несколько времени молча курили. Лекандра лежал на траве, что его приводило в некоторое созерцательное настроение, в котором он мог оставаться в одной позе по нескольку часов. Солнце палило. Не слышно было щебетанья птиц, которые теперь сладко дремали в пахучей тени капитанского леса. Над полями раскаленный воздух тихо струился, как нагретая вода. Вдали изредка вставали над нивами легкие желтые облачка и долго тянулись в воздухе желтыми полосами. Это пылила проселочная дорога, по которой проезжали крестьянские телеги.
   - А что этот капитан? - спрашивал я, чтобы хоть чем-нибудь нарушить созерцательное настроение Лекандры.
   - Скотина!
   - То есть?
   - Ограбил крестьян, дерет с них за все, а деньги посылает в Петербург сынку-гусару.
   - А что, эта Тонечка, должно быть, умная девушка? - опрашивал я Лекандру, впадавшего опять в летаргию.
   - Ничего... порядочная дура. С моей мамынькой ей ладно бобы-то разводить. И за каким лешим сюда таскается?!.
   Лекандра окончательно "замкнулся в свое я", как выражаются семинарские записки по философии. Разговорчивость и мрачное настроение находили на него полосой, ни с того ни с сего. Так и теперь. Полежав несколько времени в безмолвии, Лекандра вдруг расхохотался.
   - Над чем вы смеетесь?
   - Как над чем? Да вы разве не замечаете, что любезная мамынька задалась целью женить меня непременно на Тонечке. Ха-ха!.. Вот вышла бы примерная пара!.. Хоть сейчас картину рисуй: зять капитана от артиллерии. Ох-хо-хо-о!..
   - Не знаю, по-моему, это не так смешно...
   - Да? Отчего же... у всякого барона своя фантазия. Только, по-моему, жениться на Тонечке, это - завести себе лазарет по конец жизни: смотреть на нее, как на красивую куколку - это еще я могу понимать, но представить ее во образе дражайшей половины... Только недостает, чтобы она начала курить папиросы, как моя родительница...
   - А все-таки, Тонечка нравится вам?
   - Пожалуй... Некоторое время даже питал к ней душевное и сердечное расслабление, а теперь ничего, прошло.
   - Упрощаетесь?
   - Да, упрощаюсь. Вы подумайте: я из-за сохи влезу в избу, как трубочист, а тут этакая Маргарита в качестве жены. Что же я с ней буду делать? Смотреть? Нет, уж боже избави от такой церемонии. Раньше я еще иногда допускал мысль, что из нее может выйти что-нибудь вроде женщины.
   - Бабы?
   - Да, если хотите: бабы. Совершенно верно. Ведь нужно и корову подоить, и лошадь иногда прибрать, и порты починить, а тут одни перья да банты.
   - Тонечка в школе занимается, получает жалованье, следовательно, она может себя заменить другими руками.
   - Ну да... конечно, можно и заменить. Только опять это совершенно особенная музыка... Ну, да не стоит говорить о пустяках. Вон посмотрите, никак цивилизация к нам катит... Да, она самая. Рассказ приклеился к новому дельцу, - вон волокет какой кузов. Ах, проказники, проказники!
   - Вы про какое новое дельце говорите?
   - А вот про то самое, зачем Сарафанов приехал в Шатрово.
   Я слышал от Павла Иваныча о "дельце", которое у него было в Шатрове, но до сих пор как-то не интересовался им. Раза два Сарафанов пытался вытащить меня на охоту в болото, но я откладывал это удовольствие под предлогом, что до Петрова дня нехорошо стрелять дичь.
  

VII

  
   Сарафанов шел, с перекинутой за плечами двухстволкой, своим твердым, развалистым шагом, точно возвращался с прогулки, а не после двенадцатичасовой охоты. Издали он сильно смахивал на медведя, который умел ходить на задних лапах. Лягашик, прихрамывая, плелся назади. Рассказ, сильно вытягивая жилистую шею, тащил на спине чуть не целый воз из мешков и лубочных коробков. Все лицо у него было покрыто потом и волосы на лбу прилипали к коже мокрыми прядями.
   - Одначе здорово парит, - проговорил Сарафанов, прислоняя ружье к углу избы.
   - Что, устал, Павел Иваныч? - спрашивал Лекандра.
   - Нет, не устал... Только поясница немножко тово... Должно быть, к ненастью ноет.
   - А чаишку хочешь пошвыркать?
   - Ежели такая ваша милость будет... А где у меня Личарда?
   Рассказ растянулся в избе и не подавал голоса. Он успел выпить не один ковш самой холодной воды и теперь едва дышал, закрыв единственное око.
   - Какое у тебя дельце, Павел Иванович? - спрашивал я, пока Лекандра хлопотал около своей кухни.
   - Дельце? А вот... - Он развязал один из коробков и достал несколько жестяных банок из-под монпансье. Крышки банок были плотно припаяны к стенкам. - Вот, изволите видеть, банка, а в этой банке двенадцать дупелей... Сто лет пролежат и хоть бы что!
   - Консервы!
   - Да, вроде как консервы, только получше.
   - Как вы их приготовляете?
   - А вот как: выберем болото, Личарда разведет на берегу огонь, приготовит паяльник, коробки и всякое прочее. Потом я иду в болото и начинаю крошить дупельков... Только успевай мигать. Десяток в полчаса погублю и сейчас их к Личарде. Он их ощиплет, сложит в коробки, зальет свежим салом и сейчас припаяет крышечку. Вот и готово-с. А у меня уж опять десяток готов... Наивно вам говорю. Этого дупеля по здешним местам видимо-невидимо. Без полусотни штук мы еще не вылезали из болота.
   - Куда же вы потом с этими консервами?
   - Как куда: продавать... Помилуйте, да с руками оторвут, если на охотника. Первый отец Михей, - ну, ему, конечно, я даром презентую, - капитан, становой, доктор... Всем будет любопытно. Вы заметьте - это будет вроде только объявления: один попробует, пятерых угостит да десятку похвалит. Вот у меня целых пятнадцать заказчиков. Если считать за банку, значит за десяток дупелей, - ну, рубль - и то составит пять рубликов я зашибу в день. Поняли? Очень грациозно-с... Это я только пробу делаю, а на будущий год настоящим делом займусь. Тысячу банок приготовлю в лето!.. Это у меня в кармане останется семьсот рубликов. А если буду посылать в Петербург да в Москву - это опять другой разговор пойдет.
   - Вы, кажется, посылали уж маринованных рябчиков?
   - Ах, то опять особь статья. Там меня в одном магазине подвели: послал им на пробу несколько банок, высылают требование на целую сотню. Послал сотню... Они, черти, эту сотню слопали или продали, а денег не выслали. Наивно вам говорю: хаос! Теперь уж не проведут. Своего комиссионера заведу. Недавно в газетах объявление такое прочитал.
   Чай был готов, и мы напились с Лекандрой во второй раз, ибо пар костей не ломит.
   - Ты, Павел Иваныч, компанию на акциях устрой лучше, - советовал Лекандра, - вот как железные дороги строят... Слыхал?
   - Как не слыхать: и мы не левой ногой сморкаемся. Хе-хе!.. Только ведь это я так, между делами: и удовольствие получишь, и сам не в убытке.
   - Может, опять какое-нибудь дельце затеваешь?
   - А то как же: волка ноги кормят. И еще какое дельце-то: каламбур, пальчики оближешь.
   - Именно?
   Сарафанов огляделся по сторонам и заговорил вполголоса, точно боялся, что его может подслушать даже трава.
   - Третьева дни иду это я по Шатрову от капитана, - чай у них пил, как вот сейчас с вами, - иду, а навстречу едет башкир из Кулумбаевки, Урмугуз. "А, знаком, селям малику"... Ну, то-се, разговорились...
   - Это ты, значит, хочешь взяться за дело ирнабаевских и кулумбаевских башкир с Локтевскими заводами?
   - Даже всенепременно-с... Послезавтра поеду с Рассказом в Кулумбаевку, а потом в Ирнабаевку. По пути возьмем Иртяшское болото, - слыхали? В ширину семь верст да в длину двенадцать... Тут настоящий момент дупелей!
   - Какое это дело у башкир с заводами? - спрашивал я.
   - Один хаос и больше ничего! Наивно вам говорю: хаос, - отвечал Сарафанов, отдувая пар с своего блюдечка. - Локтевские заводы принадлежат Бухвостову, то есть принадлежали. Сам-то Бухвостов умер сто лет назад. Так-с. После его смерти его супруга в тысяча семьсот девяносто втором году предъявляет в земский суд купчую крепость, будто бы написанную еще в тысяча семьсот семьдесят шестом году. А по этой купчей кулумбаевские башкиры продали заводам двадцать тысяч десятин. Понимаете? Почему же сам Бухвостов не явил эту купчую и не просил о вводе во владение?.. Это раз. Второе: прошло шестнадцать лет, значит, земская давность. Третье: часть якобы проданных кулумбаевскими башкирами земель принадлежит ирнабаевским. Все-таки, несмотря на все это, земский суд утвердил эту купчую.
   - Да ведь туг надо знать все законы, как пять пальцев, - говорил Лекандра.
   - Хорошо-с, дойдем и до законов. Подождите. Через десять лет, значит в тысяча восемьсот втором году, приезжает для проверки межей правительственный землемер. Хорошо. Башкиры ему жалобу, а Бухвостова заявила в оренбургскую межевую контору, что по спорным землям устроила с башкирами мировую сделку. Межевая контора посылает другого землемера: башкиры ему жалобу, а он их бунтовщиками обозвал. Приехал третий землемер; только этот совсем не стал разговаривать с азиятами, а взял да ночью замежевал лучшие угодья и земли да, кроме того, внутри межи оставил целую деревню Ирнабаевку. Башкиры опять жаловаться. Тогда Бухвостова предъявила свою полюбовную сказку, дескать, так и так, обмежеванную землю башкиры уступили ей, Бухвостовой, а что-де касается замежеванной деревни, так у нас есть условие, по которому ирнабаевские башкиры обязываются оставить свою деревню, когда это нам будет угодно. Башкиры объявили и полюбовную сказку и условие подложными.
   Сарафанов допил чашку, вытер рот платком и, пожав руку Лекандры, продолжал:
   - Ну-с, таким манером дело это уж дошло до Гражданской палаты, которая признала, что Бухвостова владеет кулумбаевскими землями правильно, а ирнабаевскими неправильно. Бухвостова давно уж умерла, а дело вели наследники. Хорошо. Они не унялись и пошли хлопотать дальше: жаль было, вишь, уступить ирнабаевские-то земли. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году это дело попало в московскую межевую канцелярию, которая и вырешила: замежеванные у ирнабаевских башкир две тысячи десятин оставить за заводами, а вместо них отмежевать у кулумбаевских башкир эти две тысячи десятин и передать их ирнабаевским.
   - Да ты выучил это дело наизусть, Павел Иваныч?
   - По бумажке учил, как "верую". Ну-с, теперь рассуждение должно быть такое: во-первых, московская межевая канцелярия не имела права отводить заочно способные земли; потом, наследники в течение целых пятнадцати лет не приводили его в исполнение, значит, оно опять потеряло силу за давностью. Так? Хорошо. Это самое дельце и выплыло на днях: едет мировой посредник уговаривать ирнабаевских башкир уступить заводам эти две тысячи десятин. Вот я услыхал это от Урмугуза и спрашиваю, что они хотят делать. "А не будем, говорит, отдавать, и кончено". "Да ведь вас, говорю, азиятов этаких, засудят..."
   - Отчего же они не обратятся к кому-нибудь из присяжных поверенных или опытных адвокатов?
   - Обращались, голубчик, не один, не два раза: адвокат сдерет с них дикую пошлину, а дельце лежит. Потому одно слово: азияты. Всякий ладит с них сорвать, что можно. Не любят, где плохо лежит. Да-с.
   - И ты туда же?
   - Ах, господи, господи! Ведь я не обязан даром за них хлопотать... Все мы хлеб едим!
   - Смотри, Павел Иваныч, тово...
   - Чего тово...
   - А понимаете: возьмут этак за хвост да в окошко.
   - Ну, это еще старуха-то надвое сказала. Это еще мы посмотрим. Ежели за мной ничего нет, да я чист перед богом... Ах, господи, неужели уж и суда праведного не найдем?!. Вы, может, думаете, что заводы смазали колеса кому следует, ну, и пусть их. Мы пойдем напрямик.
   - Где ваше не пропадало!
   - Хоть бы и так... Я даже пострадать готов. Наивно вам говорю.
   Сарафанов действительно, по своему обыкновению, горячо взялся за новое дельце и уехал к башкирам. Мне нужно было пробираться уже восвояси, хотя было немного и жаль расставаться с Шатровым.
   - Мне Тонечка говорила, что вы обещали зайти к ним, - проговорила однажды матушка, когда мы с Лекандрой ели у нее какие-то пирожки.
   - Это еще что за китайские церемонии, - окрысился Лекандра, но потом стих и даже отправился вместе со мной к капитану. - Ведь вот, подумаешь, какова сила инерции, - резонировал он дорогой, стуча палкой по заборам, - спросите меня, зачем я иду...
   - Ведь вы обещали, - уговаривал я.
   - Что же из того, что обещал: велика важность!
   Домик капитана стоял на пригорке. Это был обломок доброго старого времени: с мезонином, с какой-то колоннадой, с широким подъездом. Время изрядно поработало над этим произведением помещичьего вкуса, и везде проглядывала мерзость запустения: колонны покосились, крыша прогнила, мезонин стоял с выбитыми стеклами.
   - По Сеньке и шапка, - говорил Лекандра, поднимаясь по шатавшимся ступенькам развалившегося крыльца.
   В пустой передней пахло сыростью, и на всем лежал толстый слой пыли. В гостиной нас встретил сам капитан, путавшийся в длинном халате и с длиннейшей трубкой в руках.
   - А, господа, очень рад, очень рад... - прошамкал он, усаживая нас в старинные кресла с выгнутыми спинками и удивительно тоненькими ножками.
   Гостиная представляла лавку старых вещей: мебель, картины, часы, какие-то мудреные предметы, назначение которых трудно было угадать, - все это точно было нарочно подобрано. На одной стене висели неизбежные пастух и пастушка, вышитые по канве шелками; нос у пастуха походил на лестницу, нога пастушки на пилу, какой пилят дрова.

Другие авторы
  • Абрамов Яков Васильевич
  • Диль Шарль Мишель
  • Иогель Михаил Константинович
  • Лепеллетье Эдмон
  • Низовой Павел Георгиевич
  • Ахшарумов Николай Дмитриевич
  • Энгельгардт Александр Николаевич
  • Макаров Александр Антонович
  • Теренций
  • Лукьянов Александр Александрович
  • Другие произведения
  • Соловьев Юрий Яковлевич - Воспоминания дипломата. 1893-1922
  • Украинка Леся - Заметки о новейшей польской литературе
  • Гербель Николай Васильевич - Игорь, князь Северский
  • Гиляровский Владимир Алексеевич - Москва газетная
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Отцы
  • Гроссман Леонид Петрович - Метод и стиль
  • Гофман Виктор Викторович - Владислав Ходасевич. Молодость. Стихи 1907 г.
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Два призрака. Роман. Соч. Ф. Фан-Дима
  • Жданов В. - Поэзия в кружке петрашевцев
  • Лажечников Иван Иванович - Н. Н. Петрунина. Романы И. И. Лажечникова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
    Просмотров: 249 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа