Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Золотуха, Страница 3

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Золотуха


1 2 3 4

   - У тебя это какая бумага-то?
   - Это... это пгоэкт, котогый я сегодня гг. золотопгомышленникам пгедставлю. Мне пгишла в голову блестящая идея.
   Этот интересный разговор был прерван появлением Феди, который осторожно нес налитый до краев дорожный серебряный стаканчик.
   - На, лакай!
   Органов разом "хлопнул" стаканчик в свою широкую глотку, в которой только зажурчало.
   За завтраком, который Аксинья подала на крыльцо, шел очень оживленный разговор о золотопромышленности; Бучинский, Карнаухов и Безматерных продолжали резаться в цхру и не принимали участия в завтраке.
   - Ну-с, как ваша канава, доктор? - спрашивал Синицын, прищуривая слегка один глаз.
   - Ох, ангел мой! - вздохнул тяжело доктор. - Ведь погубила меня эта канава... Вы представьте себе: она стоит мне восемь тысяч рублей, а теперь закапываю девятую.
   - Вольному воля... Для чего вам она?
   - Вот милый вопрос... Как для чего? А вода? Ведь воду нужно было отвести, чтобы продолжать работы. У меня на прииске эта проклятая вода, как одиннадцатая египетская казнь.
   - Кто же это вам посоветовал рыть именно канаву?
   - Да ведь воду нужно отвести!
   - Хорошо. Однако, какой умный человек посоветовал вам отводить воду именно канавой?
   - Своей головой дошел, ангел мой.
   - Гм... А не лучше ли было бы поставить три таких паровых машин, как у Бучинского? Ведь оне стоили бы не дороже канавы, а в случае окончания работ вы канаву бросите, а машины продали бы.
   - Э, ангел мой! Хорошо советовать после времени, когда дело сделано. Нет, вы влезьте-ка в мою кожу...
   - Именно?
   - Да как же, погубил меня прииск... По уши в долгах, практику растерял, опустился вообще. Ведь это чего-нибудь стоит? Хорошо вам! Вы золото гребете лопатой.
   - И у нас всяко бывало.
   - Так-с... Ведь у вас старательские работы?
   - Да.
   - У меня тоже, - глухо проговорил доктор. - Старатели - это органическое зло; это вопрос государственной важности. Они меня вконец зарежут: последние крохи золота тащат с прииска и продают на сторону. Да вот вы посторонний человек, - обратился доктор ко мне, - ну-с, как вы нашли наших старателей?
   - Мне кажется, что вы ошибаетесь, доктор...
   - Как, ошибаюсь? Значит, по-вашему, старателям следует воровать наше золото?
   - Нет, я этого не говорю. Но думаю...
   - Нет, вы представьте себе, - кричал доктор, не слушая меня и размахивая руками: - чего смотрит правительство... а?.. у нас на четыреста приисков полагается один горный ревизор... Ну, скажите вы мне, ради самого создателя, может он что-нибудь сделать? О горных исправниках и штейгерях говорить нечего... Нужно радикальное средство, чтобы прекратить зло в самом корне.
   - Это средство в ваших руках, доктор, - заметил я. - Вы сколько теперь платите своим старателям за золотник?
   - Больше, чем другие: два рубля.
   - Назначьте старателям три рубля за золотник, и воровство падет само собой.
   - Это невозможно, - певуче заговорил Синицын. - Во-первых, мы платим арендные деньги за землю, во-вторых, вносим государственную пошлину, а самое главное, мы несем страшный риск при переходе от ручной промывки к машинной... Вот вам живой пример - канава доктора.
   - Да вы взгляните, ангел мой, взгляните! - патетически воскликнул доктор, указывая рукой на прииск. - Что это такое? Свиньи раскопали...
   - Государство несет страшный убыток от старательских работ, - вторил Синицын. - Старатели не добывают из земли и половины всего золота, потому что не могут вести работ в широких размерах. Они не разрабатывают хорошенько россыпей, наваливают торфами лучшие залежи песков и этим загораживают дорогу крупным предпринимателям.
   - Да, да!.. - кричал доктор. - Притом, старатель по самой организации своего труда хищник с ног до головы: он выбирает только лучшие куски, снимает сливки и бросает, чтобы перейти к другим. Старатель может разрабатывать только россыпи с содержанием 60-70 долей золота на 100 пудов песку, тогда как в Америке выгодным считается промывать россыпи с содержанием 5 долей.
   - Это верно, доктор, - согласился я. - Только вы забываете, что в Америке золотопромышленник самый мелкий получает полную цену добытого золота, а ваш старатель довольствуется третью этой цены. Затем, климатические условия в Америке совсем другие, там неизмеримо шире развита промышленность, дешевле капиталы, наконец - предприимчивость янки вошла в пословицу...
   - Э, ангел мой, и у нас будет все то же, только при конкуренции старательских работ нам немыслимо поставить дело на вполне рациональных условиях.
   Доктор набросал широкую картину золотого промысла "на рациональном основании", которая составлялась из двух частей: собственно приискового хозяйства - заготовка материалов и припасов, своевременная доставка их на прииск - и усовершенствование техники: рельсовые пути для подвозки песков, паровые элеваторы, штанговые и центробежные машины, турфование при помощи сжатого воздуха. Чтобы окончательно убедить в чудесах золотопромышленной техники, доктор привел пример того, что артель в 6 человек, 2 мужика и 4 бабы, добывая песок горным, шахто-ортовым способом, едва успевает промывать в день 600 пудов, тогда как, при открытых работах, разрезом, та же артель свободно промоет целую кубическую сажень песков, то есть 1200 пудов.
   - Если еще после этого вы... - ораторствовал доктор, но не договорил своей фразы.
   К нам незаметно подошел Ароматов и, сняв свою шляпу, униженно раскланивался, прижимая к сердцу свой сверток, как это делают раскланивающиеся с публикой концертные певцы и певицы.
   - Вам что угодно? - спросил доктор, не зная, как принять эти поклоны.
   - Если, господа, у вас найдется свободная минута... - заговорил Ароматов, продолжая раскланиваться. - Я, конечно, маленький человек... очень маленький... Да вот пгочтите пгоэкт, господа, там все сказано. Счастливая мысль, очень счастливая мысль...
   Синицын сморщил нос и через плечо едва взглянул прищуренными глазами на маленького человека. Для чего Ароматов ломался - я никак не мог понять. Доктор взял "проэкт", развернул несколько листов чисто переписанной бумаги и прочитал выведенный готическими буквами заголовок:
   - "Опыт решения социального вопроса по последним данным науки и на основании указаний практики, поскольку он касается всего человечества вообще, русского народа в частности и приисков в особенности..."
   Если бы над нашей головой раздался пушечный выстрел, вероятно впечатление получилось бы слабее: доктор с раскрытым ртом вопросительно посмотрел сначала на нас, потом на Ароматова.
   - Послушайте! Что же вы стоите без шляпы? - заговорил он в смущении. - Да идите сюда... Вот вам стул. Не хотите ли завтракать?
   Ароматов, скомкав шляпу под мышкой, каким-то приниженным шагом взошел на крыльцо и продолжал молча отвешивать поклоны; стоило большого труда упросить его взять свободный стул и сесть к столу.
   - Чего же вы собственно хотите именно от нас? - спрашивал доктор, не зная, как ему смотреть на нового гостя: Как на сумасшедшего или просто как на чудака.
   - Я-с, собственно, ничего не хочу и не могу хотеть, кгоме того, чтобы вы удостоили своим пгосвещенным вниманием мой пгоэктец, - униженно заявлял Ароматов, усаживаясь на самый кончик стула.
   Пробежав первые строки рукописи, доктор внимательно посмотрел на автора "Опыта" и опять погрузил свой длинный нос в бумаги. Однако чтение продолжалось недолго: доктор передал рукопись мне, а сам залился неудержимым смехом, как умеют хохотать только очень добрые люди. Как я ни был подготовлен к фокусам Ароматова, но его "Опыт" превзошел самые смелые ожидания: это была невообразимая окрошка из ученых выводов и сентенций, перемешанных с текстами священного писания, стихами Гейне и собственными размышлениями автора. Болезненная фантазия Ароматова без разбору нанизывала одно на другое и в результате получалась какая-то сумасшедшая мозаика. Синицын полюбопытствовал узнать содержание "Опыта" и, пробежав через мое плечо первую страницу, проговорил:
   - Да это социалист, господа...
   - Где социалист? Какой социалист? - спрашивал Карнаухов, появляясь в дверях. Заметив Ароматова, он, пошатываясь, подошел к нему и поцеловал в лысину. - Да ты как сюда попал, черт ты этакой?.. Ароматов... тебя ли я вижу?! Господа, рекомендую! Это - Шекспир... Ей-богу!.. Ароматов, не обращай на них, дураков, внимания, ибо ни один пророк не признается в своем отечестве... Блаженни чистии сердцем... Дай приложиться еще к твоей многоученейшей лысине!..
   На эти возгласы Карнаухова из конторы выкатился собственной персоной сам Тихон Савельич; от бессонной ночи и выпитого вина его сыромятное лицо светило каким-то жирным блеском, а глаза были совсем мутны.
   - Какого это ты француза поймал? - спрашивал старик Карнаухова, показывая своим точно обрубленным пальцем на Ароматова.
   - Погодите, погодите... Соловья баснями не кормят, - суетился Карнаухов, затаскивая Ароматова в контору. - Ну, брат, прежде всего устроим разрешение вина и елея... Вкушаешь?
   - Единую - могу...
   - Сначала, конечно, единую!
   После трех рюмок Ароматов сразу воодушевился и продекламировал несколько куплетов из Беранже; невзыскательная публика аплодировала артисту, а Безматерных фамильярно хлопнул его своей пятерней по плечу и хрипло проговорил:
   - Да ты, кошки тебя залягай, из заправских актеров, что ли?
   Выпитое вино, общие похвалы и внимание воодушевили Ароматова; он, потирая руки, раскланивался на все стороны, как заправский актер, и по пути скопировал Бучинского, который все время смотрел на него с кислой физиономией.
   - Комедиант! - презрительно пожимая плечами, заявил Фома Осипыч. - Которы порядочны человик есть, он никогда не позволит себе...
   - Давайте, господа, обедать! - предлагал Карнаухов.
   Обед был подан на крыльце и состоял всего из двух блюд: русских щей и баранины. Зато в винах недостатка не было, и Карнаухов, в качестве хозяина прииска, одолел всех. Ароматов сидел рядом с хозяином, и на его долю перепало много лишних рюмок, так что, когда встали из-за стола, он несколько раз внимательно пощупал свою лысую голову и скорчил такую гримасу, что все засмеялись.
   - Ну, что, Шекспир? - спрашивал Карнаухов. - А где у вас дьякон, господа? Вот интересно бы их свести вместе?
   - Дьякон спит, ваше высокоблагородие, - докладывал Федя. - Они немного не в себе.
   - Господа... устгоимте маленькую сцену! - предлагал расходившийся Ароматов. - Я вам один газыггаю опегу.
   При помощи двух досок и стульев устроены были две скамьи для публики, а сцена помещалась в переднем углу. Когда публика заняла места, Ароматов с театральным жестом объявил:
   - Господа, внимание: увегтюга!
   Ароматов заиграл на губах интродукцию. Кто-то подавленно прыснул, а Безматерных захватил обеими руками свою сыромятную рожу и запыхтел, как локомотив. "Господи, прости нас многогрешных", - захрипел старик, когда Ароматов перешел к первому действию и заходил по комнате театральным шагом Сусанина. Пел он разбитым голосом, но роли выдерживал удивительно: номера из женских партий исполнял фистулой. Странно, что первое смешное впечатление исчезло, когда началась драматическая часть пьесы: этот смешной, жалкий чудак умел вдохнуть жизнь в свое паясничество и добавлял жестом и мимикой то, что не мог передать голосом. Наконец, Сусанин падает под ножом поляков; публика готова была зааплодировать актеру, который теперь безмолвно лежал на полу, как настоящий убитый, но он поднимает свою плешивую голову и говорит:
   - Тише, господа... сейчас будет похогонный магш.
   Ароматов опять растянулся на полу и заиграл марш на погребение Людовика XIV. Это было уже слишком, и вся публика разразилась дружным хохотом. Безматерных не мог выдержать - выбежал на сцену и хлопнул лежавшего на полу Ароматова ладонью прямо по лысине.
   - Подлец! - закричал Ароматов, поднявшись с полу.
   - А ты дурак... ха-ха!.. - заливался Безматерных.
   Вместо ответа обезумевший чудак бросился на старика с кулаками; их едва розняли.
   - Вы... все... эксплуататогы! - кричал опьяневший от злости Ароматов со слезами на глазах. - Я агтист... я никого не обижал... я... вы обигаете нагод... Пьете чужую кговь!.. Газбойники!?
   - Ох-хо-хо!.. - заливался Безматерных, подставляя ногу неистовствовавшему чудаку. - Ох! горе душам нашим!
   - Кговопийцы!.. Вы не золото добываете на пгиисках, а кговь человеческую...
   С Ароматовым сделался истерический припадок и его едва могли уложить на постель; нашатырный спирт и холодные компрессы немного его успокоили, но время от времени он опять начинал плакать и кричать:
   - Доктог... я не обидел никого... не смеялся ни над кем... Доктог... вот тут, сейчас за стеной... сотни людей мучатся целую жизнь... Женщины... дети, доктог!.. мой пгоэкт... там все сказано!..
   Ароматов с детскими рыданиями упал своей лысой головой в подушку.
   - Ох, уморили отцы!.. - вздыхал на крыльце Безматерных, вытирая вспотевшую красную рожу бумажным платком. - Ужо дьякону надо отказать, а взять этого... как бишь его... Шекспира... ха-ха!..
   Вечером в конторе стояло кромешное пьянство. Ароматов спал на постели Бучинского; его место занимал дьякон Органов.
   - Затягивай, дьякон!.. - орал Безматерных, сидя на полу в одной рубахе.
   Дьякон встал на средину комнаты, приложил одну руку к щеке, закрыл глаза и ровным бархатным тенором затянул проголосную песню:
  
   Со вечера дождичек,
   По утру раным туман,
   На меня, на девицу,
   Пришла скука и печаль...
  
   Хриплым голосом подхватил песню Безматерных, раскачиваясь туловищем на обе стороны; подтянул ее своим фальшивым тенориком Синицын, даже доктор и тот что-то мычал себе под нос, хотя не мог правильно взять двух нот. Бучинский сидел в углу, верхом на табуретке, и тоже пел только свою собственную хохлацкую песню:
  
   Ой, я нэщастный...
   Сполюбив дивчину.
   А вона не хоче... не хо-оче!!
  
   А в открытые окна конторы глядела чудная летняя ночь, насквозь прохваченная легкой изморозью. Туман сгустился на самом дне прииска, вдоль течения Паньи, по обеим берегам которой были навалены недавно срубленные деревья. При колеблющемся свете месяца вся картина прииска грустно настраивала душу. Казалось, что перед глазами раскинулось поле сражения каких-то великанов, покрытое теперь трупами убитых. При неверном месячном свете все предметы принимали фантастические очертания, особенно срубленные деревья. Вот, например, лежит у самой речки громаднейший вояка: очевидно, он горячо гнал врага, невзначай попал на роковую пулю, да так и растянулся во весь свой богатырский рост, уткнув голову в ночной туман. Немного подальше лежит целый ряд убитых; можно рассмотреть даже отдельные члены: вот бессильно согнутые и застывшие в этом положении ноги, вот судорожно скорченная рука, которою убитый все еще хватается за свою рану... Ближе виднелись две женские фигуры, которые наклонились над чьим-то распростертым трупом. А там, где около старательских балаганов сквозь туман мелькали огни, там раскинулся стан торжествующих победителей... Воображение дополняло то, чего не мог схватить глаз, и, кажется, в самом воздухе, в этом чудном горном воздухе, напоенном свежестью ночи и ароматом зелени и цветов, - в нем еще стояли подавленные стоны и тяжелые вздохи раненых.
  
  

IX

  
   В течение двух дней гости успели настолько надоесть, что я постарался как можно раньше утром уйти на охоту. Погода стояла великолепная, как это бывает только в конце июля на Урале; солнце весело золотило верхушки деревьев и ложилось по траве золотыми колеблющимися пятнами. Брести по высокой густой траве, еще полной ночной свежести, доставляло наслаждение, известное только охотникам; в лесу стояла ночная сырость, насыщенная запахом лесных цветов и свежей смолы. Я люблю северный лес за строгую красоту его девственных линий, за бархатную зелень красавиц-пихт, за торжественную тишину, которая всегда царит в нем. Вообще люблю этот могучий лес-великан, как олицетворение живой стихийной силы.
   Особенно хорошо в самом густом ельнике, где-нибудь на дне глубокого лога. Непривычному человеку тяжело в таком лесу, где мохнатые ветви образуют над головой сплошной свод, а сквозь него только кой-где проглядывают клочья голубого неба. Между древесными стволами, обросшими седым мохом и узорчатыми лишаями, царит вечный полумрак: свесившиеся лапчатые ветви елей и пихт кажутся какими-то гигантскими руками, которые точно нарочно вытянулись, чтобы схватить вас за лицо, пощекотать шею и оставить легкую царапину на память. Мелкий желтоватый мох скрадывает малейший звук, и вы точно идете по ковру, в котором приятно тонут ноги; громадные папоротники, которые таращатся своими перистыми листьями в разные стороны, придают картине леса сказочно-фантастический характер. Прибавьте к этому неверное слабое освещение, которое, как в каком-нибудь старом готическом здании, падает косыми полосами сверху, точно из окон громадного купола, и вы получите слабое представление о том лесе, про который народ говорит, что в нем "в небо дыра". Как-то даже немного жутко сделается, когда прямо с солнцепека войдешь в густую тень вековых елей и пихт и кругом охватит мертвая тишина, которой не нарушают даже птичьи голоса. Птицы не любят такого леса и предпочитают держаться по опушкам, около лесных прогалин и в молодых зарослях. В настоящую лесную глушь забирается только белка да пестрый дятел; здесь же по ночам ухает филин и тоскливо надрывается лесная сирота, кукушка. Каждый раз, когда мне приходится бывать в нетронутом настоящем лесу, мною овладевает то особенное душевное состояние, которое переживалось еще в детстве, когда случалось с смешанным чувством страха и благоговения проходить по пустой церкви. Лучшие лесные пейзажи, которым удивляется публика на выставках, просто кажутся жалкими по сравнению с вечно подвижной и глубоко поэтической в каждом своем уголке природой.
   С Паньшинского прииска мне нужно было взять сначала на лесистую небольшую горку, перевалить через нее и спуститься на увал, который и должен был вывести к безымянной речке, а от этой речки верстах в двух проходила дорога на Майну. По маршруту рыжего кума, чтобы пройти на Мохнатенькую горку, следовало пройти по этой дороге верст пять, а там сделать поворот влево, перейти пять ложков - тут тебе будет и Мохнатенькая. Я так и сделал. До выхода на майновскую дорогу успел убить двух рябчиков, а когда отыскал, наконец, дорогу - солнце было уже высоко. Плестись по пыльной дороге в жар было плохое удовольствие, и я начинал подумывать об отдыхе. В одном месте, где дорога спускалась по глинистому косогору, меня нагнал экипаж Синицына, в котором ехал сам хозяин вместе с доктором; за первой тройкой показалась вторая, нагруженная спавшими телами Безматерных и Карнаухова. Федя сидел на облучке и приподнял весело свою поповскую шляпу; из кузова выставлялись в желтых сбившихся до колен штанах ноги дьякона Органова.
   - Видели? - спрашивал Федя, кивая головой на первый экипаж. - Поистине: связался черт с младенцем... А мы на Майну катим. До свидания, сударь!
   Я проводил последний экипаж и свернул по своему маршруту влево; по дну второго ложка весело катился холодный, как лед, ключик. Я выбрал местечко в тени пушистой черемухи и с наслаждением растянулся на зеленой высокой траве, которая встала вокруг меня живой стеной. Красиво колебались в воздухе красные верхушки иван-чая, облепленные шелковистым белым пухом; тут же наливались в траве широкие шапки лесного пахучего шалфея с тысячами маленьких цветочков цвета лежалых старых кружев. Несколько кустов малины приютились около кучки гранитных обломков, бог знает, какой силой занесенных в это уединенное место; над самым ключиком свесили свои липкие побеги молодая верба и несколько кустов черной смородины. Трудно было подобрать уголок красивее, и я с удовольствием отдыхал здесь, прислушиваясь к жужжанью ос и шмелей, которые кружились над головками шалфея. Из лесу доносились голоса каких-то птичек, назвать которых я не умею - мало ли вольной птицы в лесу - и мне каждый раз бывает как-то больно, когда непременно хотят определять, какая именно птица поет. Бог с ней, пусть себе поет на здоровье! Птицы с названиями всегда напоминают мне занумерованные склянки в аптеках...
   - Тятя... а тятя?.. - прокатился по лесу свежий девичий голос.
   - Здесь... - глухо отозвался издали мужской голос.
   - Заплуталась... тя-я-а-тя!.. Где ты?!.
   В десяти шагах от меня, из лесу вышла высокая молодая девушка с высоко подтыканным ситцевым сарафаном; кумачный платок сбился на затылок и открывал замечательно красивую голову с шелковыми русыми волосами и карими большими глазами. От ходьбы по лесу лицо разгорелось, губы были полуоткрыты; на белой полной шее блестели стеклянные бусы. Девушка заметила меня, остановилась и с вызывающей улыбкой смотрела прямо в глаза, прикрывая передником берестяную коробку с свежей малиной.
   - "Губернаторова" Настасья? - невольно проговорил я, любуясь первой приисковой красавицей.
   - А ты как меня знаешь?
   - Да так...
   Девушка весело засмеялась, беззаботно тряхнула головой и быстро исчезла в густой траве. Я побрел за ней, чтобы узнать, что мог делать старый Сила так далеко от Паньшинского прииска. Мне пришлось сделать всего сажен полтораста, как открылся покатый лог: сквозь редкие сосны я издали увидел "губернатора". Старик по грудь стоял в какой-то яме, которая имела форму могилы; очевидно, Сила ширфовал, то есть разыскивал золото. Настасья стояла около ширфа и бойко работала железной лопатой, отбрасывая в сторону снятые турфы.
   - Бог на помочь, - проговорил я.
   - Спасибо на добром слове, - отозвался старик. - За охотой пошел? Ну, рыбка да рябки - потеряй деньки... Под Мохнатенькой видел я тетеревят гнезда с три.
   - Ширфуешь, дедушка?
   - Да, ковыряю задарма землю, - неохотно отвечал "губернатор", с легким покряхтываньем принимаясь копать землю кайлом. - Тоже вот как твое дело; охота пуще неволи, а бросить жаль.
   - Тятя, обедать пора! - проговорила Настасья. - Я вон малины набрала к обеду...
   - Вот это люблю, - весело отозвался Сила: - а то на стариковские-то зубы один аржаной хлеб и не тово...
   - У меня есть два рябчика, можно их зажарить, - предложил я.
   - А сам-то как?
   - Еще убью.
   Старик недоверчиво посмотрел на меня, а потом как-то нехотя принялся собирать хворост для огня; Настасья помогала отцу с той особенной грацией в движениях, какую придает сознание собственной красоты. Через десять минут пылал около ширфа большой огонь, и рябчики были закопаны в горячую золу без всяких предварительных приготовлений, прямо в перьях и с потрохами; это настоящее охотничье кушанье не требовало для своего приготовления особенных кулинарных знаний.
   - За что тебя, дедушко, "губернатором" прозвали? - спрашивал я, когда огонь совсем разгорелся.
   - "Губернатором"-то?.. - задумчиво повторил старик мой вопрос. - А это, вишь, дело совсем особливое, барин. Надо с самого началу тебе обсказать... Слыхивал ты про прииск Желтухинский?
   - Да, слыхал; один из самых богатых...
   - Ну, так вот этот самый прииск я открыл... Да. А про купца Живорезова слыхивал?
   - Желтухинский прииск, кажется, Живорезову принадлежит?
   Старик задумчиво почесал в затылке, поправил свою козлиную бородку и, тряхнув шляпой, продолжал:
   - Живорезов миллионты нажил на этом прииске, первый богач по нашим заводам, а не было бы Силы, не было бы и Живорезова... понял? Я его, прииск-то, три месяца в горах искал; с корочкой хлеба за пазухой ширфовал по горам, образ божий совсем потерял, а как объявил прииск - Живорезов у меня и отбил его. Ну, я начал с ним, Живорезовым-то, спориться. Он мне четвертную бумажку отступного сулил, а я трехсот с него не брал. Тут Живорезов-то и обиделся. "Ежели, говорит, ты добром не хочешь брать четвертной, так я у тебя даром возьму прииск, потому я раньше твоего заявил"... Так оно и вышло: навели справку в полицейском управлении - точно, Живорезов раньше моего записан. Ну, тут я к губернатору пошел, а меня за это драть... Вот я с тех пор и стал, милый человек, "губернатор". Завладал Живорезов моим прииском, а у меня, кроме что на себе, - ничего нет.
   - А теперь опять ширфуешь?
   - Опять ширфую...
   - А если опять отберут новый прииск?
   - Может и отберут, - соглашался старик. - Только я не могу, барин... Обычай уж такой у меня: как зима повернула на весну, так меня и потянуло в лес. Тошнехонько сидеть в избе... Да и семью всю уведу. Оно, это самое наше старательство, вроде как болесть навяжется... И тяжело, и в убыток себе робишь, а тут уж не разбираешь: только бы до лесу. Старатель старателю розь, барин: который старатель с семьей выходит на прииск, того не применишь к одиночке. Эти нам одиночки, бабы или мужики, вот где сидят! - проговорил старик, указывая на затылок. - Самый путанный народ... От них много горя по приискам. Все говорят про нас, про старателей, что мы и пьяницы, мы и воры... А это неправильно. Конечно, живем на людях - грех-то не по лесу ходит - а все-таки грех греху розь.
   - Но ведь старатели воруют хозяйское золото?
   Старик внимательно посмотрел на меня и как-то нехотя ответил:
   - Есть и такой грех, есть грех... Только, ежели рассудить это самое дело по правилу, старатель-то у кого, по-твоему, ворует?
   - У хозяина прииска?
   - Вот и не угадал: у себя, барин, ворует... Вот, ты и поди!.. да... Возьми хоть какой прииск: Коренной, Желтухинский, Копчик, Любезный - кем дело держится? Старателями... Хозяин что? Хозяин заплатил по 15 копеек с сажени ренты, поставил контору - и все тут, вся ихняя заботушка. А старатель-то всей семьей робит-робит, колотится-колотится, а принес сдавать золото - на, получай рупь восемь гривен за золотник, все твои. А хозяин-то сдает это золото в казну по пяти рубликов, значит, с каждого золотника ему три рубли двадцать в карман...
   - Но ведь на приисках не везде старательские работы, а моют золото и машинами.
   - Это только для отводу глаз, для левизора делается, барин, - убежденно заговорил старик. - Ведь поденщику заплати, а что он добудет - твои счастки... А поденщина, известное дело, с рук да с ног: лопатку песку бросил, да два раза оглянулся; старатель-то в это время десять успеет бросить, потому как робит он на себя. Уж я тебе, барин, верно скажу: все эти левизоры да анженеры, хоть разорвись, а такой машины не придумают, чтобы с голоду робила... А ты не считаешь того, что мы задаром этой земли перероем? Да ежели бы по-настоящему-то заплатить старателям за ихнюю работу, так золото-то бы не пять рублей за золотник стоило, а клади все десять. Нас тоже не радость на прииски-то гонит, а неволя... Мужики робят, бабы робят, ребятишки махонькие, по восьмому году, и те на тележках ездят: положи на деньги - так и не сосчитаешь! А еще нас же корят, что мы водку пьем, бабы у нас балуются. А ты возьми по правиле: ежели я шесть ден роблю, как двужильная лошадь, не допиваю, не доедаю - могу я в праздник господень, в христово воскресенье пропустить стаканчик? У меня жена бьется еще хуже меня, потому день-то деньской у грохота она молотит, а ночью с ребятишками водится да, бабьим делом, должна то починить, другое поправить... Должен я своей бабе поднести стаканчик или нет? А в ненастье по осени или весной, когда снег тает... Уж ежели где мужику тяжело, так бабе вдвое. Нет, барин, с наших кровных трудов купец раздувается, а мы выходим все-таки воры...
   - Ну, а золото-то все-таки старатели тащат на сторону?
   - Как не тащить, ежели плату хорошую дают: в конторе получи рупь восемь гривен, а на воле и все четыре с полтиной. Теперь взять Синицына, даст он за золотник четыре рубли - значит выгодно ему? Ведь у него с каждого золотника рупь останется в кармане... Так? В другой раз на грохоте-то за всю неделю намоют два золотника, а то и один. Ведь шесть животов глядят на этот золотник, а я должен его нести в контору за рупь восемь гривен. И мы счет деньгам-то знаем, не хуже купцов или там господ... В позапрошлом году к нам на прииски приезжал один анженер. Осмотрел нашу работу, а потом и говорит: "вы, говорит, не золото добываете, а закапываете золото"... Это он к тому, значит, что мы не робим в сплошую, а выбираем местечко получше. Я ему и говорю: "ваша высокоблагородие, дайте нам по четыре рубли за золотник - все до единова прииска с изнова перероем: только успевай принимать наше мужицкое золото". Добрый такой был анженер, только усмехнулся.
   - Ну, рябчики-то, кажется, поспели, барин, - проговорил "губернатор", перегребая золу. - А ты, Наська, подавай нам свою малину.
   Мы закусили на скорую руку, и я поднялся, чтобы идти дальше.
   - А что, старый Заяц поправился? - спрашивал я.
   - Ох, не говори, барин! - как-то глухо проговорил старик, махнув рукой. - Помнишь Орелка-то? Беда вышла у них, да еще какая беда... За Никитой-то Зайцевым моя дочь Лукерья. Видел, поди: совсем безответная бабенка, как есть... Ну, поробил этот, грех его побери, Естя; а Зайчиха и стала примечать, што он как будто льнет к Лукерье, к моей-то дочери, значит. Старуха обстоятельная, ну, сторожить сноху, да в лесу где за всем углядишь... Хорошо. Только на той неделе Зайчиха-то и присылает за мной свово Кузьку; наказала, чтобы беспременно я шел к ним. Оболокся я поскорее и побрел к Зайцеву балагану. Прихожу - ну, брат, шабаш!.. Старый Заяц как туча сидит у балагана, молодой Заяц лежит пьяный, а моя Лукерья вся в синявицах... Как увидела меня, вся инда затряслась, побелела. "Что, мол, у вас, родимые, стряслось?" Ну, Зайчиха-то все и обсказала... Видишь, присматривала она за снохой-то, ну, все как будто ничего, а тут как-то поглядела в балагане, а у ней, у Лукерьи-то, значит, под самым заголовьем новешонькой кумашной платок лежит. "Откуда у тебя платок?" "Не знаю..." Ну, старуха сначала побила, значит, Лукерью, а потом пробовала на совесть; нет, заперлась бабенка, и кончено. А откедова быть платку, окромя Орелка? Старухе-то бы за мной послать, может, Лукерья мне-то и повинилась бы, а она возьми да и скажи мужикам... Ну, известно, пошли бабенку куделить с уха на ухо, таскать за волосы, а Никита-то еще ногами ее давай топтать: сказывай, где взяла платок? Избили бабенку в лоск... Ну, послушал я Зайчиху - что мне делать? Пожалеть али заступиться за дочь - скажут, потачу; подумал-подумал, за одно уж видно, мол, терпеть тебе, и давай прикладывать...
   - Дура Лукерья-то! - проговорила Настасья.
   - Ты больно умна...
   - А ты ее за что трепал? Ну?.. Зайцы-то все паршивые, а ты за них же... Я бы знала, что сделать.
   - Ну-ко, что?
   - Взяла бы да и ушла - черт с вами!.. Естя-то захотел побаловаться над бабой; и подкинул ей платок на зло, а вы давай бабу бить.
   - А ведь, оно, ежели рассудить, так, пожалуй, и тово, - согласился старик, почесывая за ухом. - Ну, да дело прошлое, не воротишь...
   - Как же, прошлое! - огрызалась Настасья. - Никитка-то вторую неделю пирует, а пришел домой - сейчас колотить жену. Старуха же и направляет, старая чертовка...
   - Ну, ладно, разговаривай... Вас, баб, только распусти, так у вас пойдет.
   - Терпеть, да не от паршивого Никитки, - ворчала Настасья, сердито сплевывая на сторону. - Разве это мужик!
   - А ведь Естя увел за собой у старого Зайца Параху-то, - задумчиво проговорил "губернатор". - Уж чем этот Орелко соблазнил девку - ума не приложу.
   До Мохнатенькой от "губернаторова" ширфа было всего с версту. Издали эта гора казалась не особенно высокой, но подниматься пришлось версты две, самая вершина была увенчана небольшой группой совсем голых скал. Это шихан, как говорят на Урале. С вершины шихана открывалась широкая горная панорама, уходившая в сине-фиолетовую даль волнистой линией; в двух местах горы скучивались в горные узлы, от которых беспорядочно разбегались горки по всем направлениям, как заблудившееся стадо овец. Зеленые валы без конца тянулись к северу, сталкивались, загораживали дорогу друг другу, и в сероватой дымке горизонта трудно было различить, где кончались горы и начиналось небо. Лес, бесконечный лес выстилал горы, точно они были покрыты дорогим, мохнатым темно-зеленым ковром, который в ногах ложился темными складками, и блестел на вершинах светло-зелеными и желтоватыми тонами, делаясь на горизонте темно-синим. Панья пробиралась из одного лога в другой серебряной нитью; в одном месте из-за мохнатой горки выглядывал край узкого горного озера, точно полоса ртути. Это море зелени начинало волноваться, когда по нем торопливо пробегала широкая тень от плывшего в небе облачка; несколько горных орлов черными точками парили в голубой выси северного неба. Вот по этим-то горам в 1577 году прошел с своей разбойничьей шайкой "заворуй Ермак", а в 1595 году "Ортюшка Бабинов" проложил первую прямоезжую дорогу на Верхотурье: таким образом этот исторический порог, загораживавший славянскому племени дорогу в Азию, потерял свое значение, и первые переселенцы могли удовлетворить своему Drang nach Osten.
   Но как ни хороша природа сама по себе, как ни легко дышится на этом зеленом просторе, под этим голубым бездонным небом - глаз невольно ищет признаков человеческого существования среди этой зеленой пустыни, и в сердце вспыхивает радость живого человека, когда там, далеко внизу, со дна глубокого лога взовьется кверху струйка синего дыма. Все равно, кто пустил этот дым - одинокий ли старатель, заблудившийся ли охотник, скитский ли старец: вам дорога именно эта синяя струйка, потому что около огня греется ваш брат-человек, и зеленая суровая пустыня больше не пугает вас своим торжественным безмолвием.
   С вершины Мохнатенькой можно было рассмотреть желтым пятном выделявшийся Паньшинский прииск, а верстах в двадцати от него Любезный, принадлежавший доктору; ближе к Мохнатенькой виднелась Майна. Можно было даже рассмотреть приисковую контору, походившую на детскую игрушку. Глядя на прииски, мне припомнилось все, что пришлось видеть, слышать и пережить за последние две недели... Плакавший истерически Ароматов, "плача" Марфутки, подвиги Аркадия Павлыча Суставова, избитая Лукерья, "золотая каша", торжествующая клика представителей крупной золотопромышленности, преследующих государственную пользу, каторжная старательская работа - сколько зла, несправедливости несет с собой человек всюду! - и под каждой вырытой крупинкой золота сколько кроется глухих страданий и напрасных слез.
  
  

X

  
   Бучинский несколько дней находился в прескверном расположении духа. Он ходил по конторе, плевал во все углы и разражался страшными проклятиями, когда кто-нибудь нарушал бурное течение его мыслей.
   - Что с вами, Фома Осипыч? - спросил я наконец.
   - А... не спрашивайте! Живешь как свинья, работаешь, как каторжный, а тут... тьфу!
   - Уж здоровы ли вы?
   - А для чего мне здоровье? Ну, скажите, для чего? На моем месте другой тысячу раз умер бы... ей-богу! Посмотрите, что за народ кругом? Настоящая каторга, а мне не разорваться же... Слышали! Едет к нам ревизор, чтобы ему семь раз пусто было! Ей-богу! А между тем, как приехал, и книги ему подай, и прииск покажи! Что же, прикажете мне разорваться?! - с азартом кричал Бучинский, размахивая чубуком.
   В конторе появились штейгеря и казаки. Раньше я их как-то не замечал на прииске, а теперь они точно из земли выросли. Обязанность штейгерей заключается в том, чтобы предупреждать всеми способами хищение хозяйского золота, но известно, что у семи нянек всегда дитя без глазу и штейгеря бесполезны на приисках в такой же мере, как и всякая казенная стража. На казаках лежали специально полицейские обязанности, причем все было упрощено до последней степени: все дела разрешались при помощи нагаек. Где эта братия пропадала в мирное время - трудно сказать.
   - Ну, что, как вы нашли "губернаторову" Наську? - совершенно неожиданно спросил меня однажды Бучинский. - О, я знаю, на какую вы охоту ходите и для кого стреляете рябчиков...
   - Да откуда же вы можете все знать?
   - Сорока на хвосте принесла... Хе-хе! Нет, вы не ошиблись в выборе: самая пышная дивчина на всем прииске. Я не уступил бы вам ее ни за какие коврижки, да вот проклятый ревизор на носу... Не до Наськи!.. А вы слыхали, что ревизор уж был на Майне и нашел приписное золото? О, черт бы его взял... Где у этого Синицына только глаза были?.. Теперь и пойдут шукать по всем приискам, кто продавал Синицыну золото... Тьфу!.. А еще умным человеком считается... Вот вам и умный человек.
   Сделав многозначительную мину и приподняв палец кверху, Бучинский шепотом проговорил:
   - Донос был сделай на все прииски... да! И знаете кто сделал донос?
   - Кто?
   - Ваш приятель, этот дурень Ароматов... Он и меня втяпал, должно полагать! Ей-богу... Вот и делай людям добро, хлопочи о них... Ведь я этого Ароматова с улицы взял! Вот вам благодарность...
   Раз вечером, когда я возвращался от Ароматова в контору, на прииске я встретил старого Зайца, который сильно пошатывался и улыбался самой блаженной улыбкой. Старик узнал меня и потащил в свой балаган.
   - У Зайчихи и водка найдется про нас, - заплетавшимся языком болтал Заяц, продолжая выделывать ногами самые мудреные па.
   Меня удивило счастливое настроение старого Зайца, которое как-то не вязалось с происходившей неурядицей в его семье.
   - Ведь Параха-то не тово... - заговорил старик, когда мы уже подходили к балагану: - воротилась. Сама пришла. Он с нее все посымал: и сарафан, и платок, и ботинки... К отцу теперь пришла! Зайчиха-то ее дула-дула... Эх, напрасно, барин! Зачем было девку обижать, когда ей и без того тошнехонько.
   Балаган Зайца прилепился к самой опушке леса; по форме эта незамысловатая постройка походила на снятую с крестьянской избы крышу в два ската. Между двумя елями была перекинута жердь, а с нее проведены по бокам ребра; все это сверху было покрыто берестой, еловой корой, дерном и даже засыпано землей. Старый Заяц очень гордился своим балаганом, потому что в самый дождь сквозь его крышу не просачивалось ни одной капли воды; внутри балагана были сложены харчи, конская сбруя и разный домашний скарб, который "боялся воды". Около стен, из травы и старой одежи были устроены постели для баб и ребят; над самым входом в балаган висела на длинной очепе детская люлька, устроенная из обыкновенной круглой решетки, прикрытой снаружи пестрядевым пологом.
   - Тут у нас главный старатель качается, - объяснил Заяц, дергая люльку за веревку. - Эй, Зайчиха, примай гостей... Слышишь?..
   Из балагана показалась сама, молча посмотрела на улыбавшегося мужа, схватила его за ворот и как мешок с сеном толкнула в балаган; старик едва успел крикнуть в момент своего полета: "А я ба-арина привел..." Зайчиха была обстоятельная старуха, какие встречаются только на заводах среди староверов или в соседстве с ними; ее умное лицо, покрытое глубокими морщинами и складками, свидетельствовало о давнишней красоте, с одной стороны, и, с другой, о том, что жизнь Зайчихи была не из легких.
   - Садись, так гость будешь, - сухо пригласила меня Зайчиха, подсаживаясь к огоньку с какой-то работой.
   Только теперь я рассмотрел хорошенько, сколько безмолвного горя и глухих страданий таилось под этим наружным спокойствием. Всякое горе, которое постигает членов семьи, обыкновенно собирается около домашнего очага, где оно еще раз переживается всеми, а всех больше, конечно, тем, чье сердце болит о детях с первого дня их появления на свет. Страдания и неудачи заставляют семью теснее сплачиваться, точно она занимает оборонительное положение, и в центре этой семьи, ее душой в несчастьях является всегда женщина. В женской любящей натуре живет несокрушимая энергия, которая до последнего вздоха стоит за интересы своего пепелища. Когда мужчина теряется и начинает испытывать первые приступы глухого отчаяния, женщина быстро собирается с силами и является с геройской решимостью не отступать ни перед какой крайностью. Старая Зайчиха геройствовала своим искусственным равнодушием, не желая выдавать действительного настроения своих чувств.
   - Где у тебя Никита-то? - спросил я, чтобы поддержать разговор.
   - И не спрашивай... совсем спутался.
   - А бабы где?
   - Лукерья пошла мужа разыскивать, а Параха в балагане. Неможется ей...
   Эта невольная ложь перед чужим человеком выдавила из подслеповатых глаз Зайчихи две слезинки, и она еще ниже наклонилась над своей работой, ковыряя иглой какое-то тряпье.
   - А как у вас золото идет?
   Старуха недоверчиво взглянула на меня, махнула рукой и тихо заплакала; высморкавшись в самый кончик передника, она глухо заговорила:
   - Слышал, чай... на весь прииск срам. Ох, прокляненн

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 291 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа