Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Эпизоды из жизни "Искателя", Страница 2

Короленко Владимир Галактионович - Эпизоды из жизни "Искателя"


1 2 3

.
   Я изъявил полнейшую готовность. Конечно, я не могу обещать многого, так как я и сам только учусь, но кое в чем, без сомнения, принесу ей пользу.
   - Да, вы согласны?..- весело сказала она и вся опять оживилась.- Как я вам благодарна, вы не поверите, как благодарна! Вы придете к нам?.. Когда же мы начнем?.. Завтра?.. Нет, завтра нельзя. Да, нельзя - мы уедем... Ах, боже, нельзя ранее как через две недели. Вы здесь будете долго? Месяц, два? Два месяца! Прекрасно! Времени еще много. Впрочем, я ничего еще не знаю.
   - Слишком достаточно, чтобы возиться с больными бабами,- опять желчно вмешался супруг, и опять все оживление ее исчезло, опять я почувствовал, как она вздрогнула, и на лице ее испуг виднелся еще глубже.
   "Экая дубина!" - подумал я и, в свою очередь, посмотрел на супруга, кажется, очень недружелюбно. Наши взгляды встретились.
   Мы вышли из опушки, и за речкой показался беленький домик, окруженный высокими тополями. Это была усадьба Голубков. Когда мы подошли к мостику, я стал прощаться.
   - Через две недели? - спросила она меня как-то грустно.
   - Да, через две недели, в понедельник,- ответил я ей твердо, сжимая ее руку и посмотрев ей в глаза.- Непременно.
   Она опять оживилась и искренно ответила на мое пожатие. Я холодно поклонился супругу и пошел своею дорогой.
   Дойдя до опушки, я обернулся. Голуби шли по аллее из тополей. Он вел ее под руку, наклонялся к ней и говорил ей что-то любовно и ласково, а она по временам подымала голову и точно всматривалась в лицо своего спутника. Я был далеко, но мне казалось - я вижу при этом выражение ее детски прекрасного личика.
  

VIII

  
   Мне пришлось встретиться с Голубкой ранее назначенного срока. В пятницу, т. е. дня через три после первой встречи, я собрался в город, находившийся верстах в десяти от хутора,- за новыми журналами. Кроме этой цели, у меня была и другая: Якуб принес откуда-то небольшой клочок бумаги, на котором выписаны были кой-какие лекарства, и подал мне его, когда я уже садился в нанятую у крестьянина двуколку,- с просьбой закупить в городской аптеке поименованные в бумажке лекарства. В окрестностях явилась сильная лихорадка, и было несколько детей, больных оспой.
   В городе я несколько запоздал, и, когда я выехал на пыльную дорогу за городской заставой, солнце уже садилось. С юга надвигалась темная туча, и по временам подымался свежий вечерний ветер, резкой струей разгонявший остатки духоты довольно жаркого дня. Я гнал свою лошаденку, чтобы доехать, по возможности, засветло и до начала грозы. Однако маленькая мужицкая рабочая лошадь помахивала только обдерганным хвостом на мои удары и понукания, а двуколка по-прежнему тихо подвигалась по пыльной дороге. Туча надвигалась. Вечерело заметно.
   Я потерял надежду избегнуть грозы и вытащил из сидения захваченный из дому про всякий случай плед. Завернувшись в него, я философски отдался на волю отлично знавшей дорогу к стойлу клячонки и даже не правил вожжами. Тихие, темневшие помалу поля, леса, застланные дымкою начавшегося невдалеке дождя, закат, надвигавшаяся туча и тихое, монотонное шуршание колес да постукивание копыт лошаденки - все это навевало на меня какую-то сонную мечтательность, и я не заметил, как моя двуколка очутилась в лесу, переехала мостик и поплелась далее по узкой лесной дорожке с нависшими мохнатыми ветвями. Становилось порядочно темно; дождь закапал крупными каплями, все чаще и чаще, наконец разразился ливнем. Я еще плотнее закутался в плед. Сырость и холод проникали под одежду.
   Вдруг, на повороте лесной дороги, мне показалось, что кто-то зовет меня. Я оглянулся, но никого не заметил. Дождь шумел по листьям, по бокам дороги было совершенно темно. Однако я остановил своего буцефала и стал прислушиваться. Да, меня звали.
   - Послушайте!.. Как ваше имя, ну, вы, студент!.. Подите сюда, сюда, направо... Здесь!..
   Я оглянулся на голос и, вглядевшись пристальнее, увидел вправо от дороги, под большим деревом, на невысоком холмике какую-то белевшую фигуру. Мне показалось, что я узнал этот голос. Оставив лошадь на дороге, я перескочил через наполнившуюся водой придорожную канавку и подбежал к дереву. Это была Голубка.
   - Боже мой! Что вы здесь делаете в такую погоду? Вдобавок вы одеты так легко.
   Она вся промокла. На ней не было пальто, на голове была накинута легкая косыночка; она была без калош, и легкие ботинки тонули во влажной мшистой почве. Она озябла, и ее прекрасное лицо носило следы какого-то испуга.
   - Ну, слава богу,- сказала она, засмеявшись,- попался хоть студент на выручку... Я думала, придется ночевать под этим противным деревом. Свезите меня домой.
   Я снял с себя плед и накинул на нее. Затем, не спрашивая позволения, я поднял ее на руки, перенес через канаву и усадил в двуколку.
   - Что это значит? - спросил я ее опять.- Что вы делали в такую погоду, вечером... Впрочем, извините мне этот невольный вопрос - главное, доставить вас домой...
   Я хлестнул лошаденку, и она зашлепала по лужам.
   - Что же... Я вам скажу, пожалуй...- сказала она, кутаясь плотнее в мой плед.- Ах, как хорошо, тепло... Мокро только, я вся промокла... Как вы думаете, я заболею?..- спросила она вдруг как-то тревожно и грустно прибавила:- Да, мне кажется, я заболею... Смотрите, пожалуйста, не говорите ему ничего о нашей встрече... Лучше не знать ему...
   - Как не знать? Ведь я думаю, он нас увидит.
   - Ах, нет... Его нет дома, да, на всякий случай, мы приедем со стороны леса, к садовой калитке... Видите,- прибавила она живо,- я вовсе не думала, что гроза будет так сильна; при том же я права, я совершенно права, а он не прав... Как вы посмотрите на это: он не хотел пускать меня в деревню... тут есть больная, я к ней хожу часто, и он ничего не говорил ранее. А теперь там девочка заболела оспой... Так он боится... Боже мой!.. Да, он не боялся других болезней, а оспа безобразит... Понимаете?.. Что же это такое?..
   Она была в ужасном волнении. Я плотнее закрыл ее пледом и погнал ленивую клячу.
   - Имел ли он право запрещать мне, скажите, как вы думаете, ведь он не имел права?.. Да нет, я и сама знаю, что нет! И меня это возмущает... Ну вот, я и сказала, что пойду, а он спрятал пальто и калоши... Слышите? Что же это, насилие! Он и не подозревал, что это насилие, и поехал в город, как ни в чем не бывало; а я вот и пошла без пальто и без калош... Ведь я права, не правда ли?..
   - Ну да, я права,- ответила она сама себе,- но мне жаль, очень жаль его... если я заболею... Слушайте, ведь вы понимаете, что ему не следует говорить ничего... Понимаете, да?..
   - Да, я понимаю это,- сказал я ей,- но зачем непременно ожидать болезни. Будьте бодрее - все пройдет. Вон видны уже тополи вашего хутора. Приедете - сейчас ложитесь в постель, да закройтесь хорошенько. Надеюсь, в понедельник застану вас здоровой...
   - В понедельник?.. Да, да! Вы не забыли... А мы ведь не уехали, может, послезавтра уедем, но все равно - к тому воскресенью воротимся...
   Я остановил тележку у узкой садовой калитки, высадил Голубку и проводил ее до дверей ее дома. Заглянув в окно, она обернулась ко мне с довольной улыбкой и сказала: "Нет его, не приехал!" Затем она пожала мне руку, улыбнулась на прощанье и вошла в домик. Я тоже отправился домой.
  

IX

  
   Природа шутит иногда очень скверные шутки.
   Через несколько дней, в воскресенье, утром, выходя с ружьем из лесу, я увидел издали на дороге, пересекавшей чугунку, процессию. Поп в парчовой ризе, сверкавшей на солнце, шел, помахивая кадилом, густой бас дьякона раскатывался в жарком воздухе, ветер играл старыми хоругвями, кадильный дым синими струйками таял в солнечном свете, смешивая запах ладана с ароматом полевых цветов. Конец процессии терялся за пригорком, сквозь который прорезалась чугунка, а на вершине этого пригорка я увидел мрачную, неподвижную фигуру Якуба. Я подошел к нему, чтобы взглянуть сверху, кого хоронят. Когда я приблизился, старик повернулся ко мне. По лицу его катилась слеза.
   - Кого хоронят? - спросил я тихо.
   Он живо схватил мою руку и указал мне вниз. Прямо против меня, слегка покачиваясь на плечах носильщиков, усыпанный живыми цветами, подвигался белый гроб, и в нем, все залитое лучами яркого солнца - молодое прекрасное женское лицо...
   - Голубка,- прошептал Якуб.
   Я зашатался. В глазах у меня потемнело... Я хотел броситься, разогнать эту процессию, прогнать попа, разбить гроб.
   Мужа за гробом не было.
   - И муж-то пропал со вчерашнего дня - неизвестно, где находится,- донесся ко мне жалостный старушечий голос, сквозь жгучее чувство, сжавшее мне сердце, давившее мозг.
  

X

  
   На леса и поля спустился вечер, и опять летняя ночь укутала землю; звезды блестят и мерцают, плещется речка, лес шумит и колышется, и бежит по полю ветер, волнуя высокие травы... А там, за низкой оградой, под тенью ив и березок, могилка...
   В тот вечер мы с Якубом молча сидели у костра, и на душе у нас была, кажется, одна тяжелая дума. Я ничего не сознавал, ни одна определенная мысль не выделялась ясно из темного хаоса каких-то смутных обрывков мыслей, представлений. Эта молодая погибшая жизнь все во мне спутала, перемешала, сбила. Старик был также мрачен и молча смотрел на огонь.
   Вдруг из этого хаоса, точно молния, прорезалась мысль: "А муж?" Я вздрогнул и вскочил на ноги. Якуб вскинул на меня глазами.
   - Муж, где муж? - вскричал я, точно он мог мне ответить.
   - Где? Ведь ты слышал - пропал...
   - Надо искать, найти его, во что бы то ни стало!..
   - Когда вспомнил,- сказал Якуб сумрачно,- где теперь найдешь его... Ищут,- добавил он,- да вряд ли найдут. Смотри вон...
   Я оглянулся. Между деревьями замелькали огни. Несколько человек с фонарями приближались к нам.
   - Здравствуйте,- сказали они, приблизившись и разглядев нас.
   - Здравствуйте и вы,- лаконически ответил Якуб.
   - Нет нашего барина, слыхали? - сказал один.
   - Слыхали,- был ответ.
   - Мы было увидели свет - обрадовались; не он ли, думаем... Да нет... Не знаем уж, где и искать...
   - Где? - сказал Якуб мрачно.- Известно где: где барыня, там и барин...
   - На могиле? Нет, были уж.
   - На могиле?.. Зачем? В могиле не она,- серьезно сказал Якуб,- а ее тело...
   - Так,- подтвердили пришедшие. Они сняли шапки и перекрестились.
   - Нет, видно, нечего искать,- сказал старший из них,- не найти... Такая, видно, уж им, горемычным, судьба вышла...
   - Эх, жалко,- сказал голос помоложе.
   - Жалко,- подтвердил Якуб...- Ничего не поделаешь...
   - Видно, вправду нет его живого, да и пистолет пропал с ним вместе из комнаты.
   - Пистолет? - спросил я, встрепенувшись.
   - Да, револьвер.
   - Нигде не слышно было выстрела - он жив!..
   Мысль поразила всех, только Якуб пожал плечами.
   - Вот речка,- мотнул он головой в ее сторону,- а в лесу деревьев много.
   Все опять смолкли. Речка тихо плескалась невдалеке, под густым покровом ночи, а лес шумел таинственно и глухо...
   - Прощайте,- сказал старший из искавших.
   - Прощайте и вы.
   - Нет, постойте,- сказал я.- Нельзя же так, неужели бросить? Может, он жив еще... Послушайте, пойдемте, поищем еще!..
   - Поищем, может, жив,- сказал голос помоложе.
   - Не верю я,- сказал Якуб.
   - Не верю,- подтвердил старик-слуга.
   - Жив, может...- сказал тот же молодой голос.
   Я схватил говорившего за руку.
   - Пойдемте, пойдем мы с вами.
   - Пойдем.
   Я наскоро накинул пальто, и мы двинулись. Якуб и старик молча смотрели на нас, но не сказали ни слова.
   Перейдя мостик, кое-как перекинутый через речку, мы углубились в чащу. Высокие сосны таинственно шумели вершинами; кой-где сквозь листву прорезывались бледные лучи месяца, выхватывая из мрака куски стволов, мохнатые ветви, точно протянутые руки, качавшиеся над темной бездной. По временам ветер подымался сильнее, и тогда по всему лесу, по терявшимся во мраке вершинам, пробегал вздох - глубокий, протяжный вздох леса...
   Свет фонарей освещал предметы на близком расстоянии довольно ясно. Мы смотрели под кусты, заглядывали в лощины, со страхом посматривали на ветви... Но никого не было видно в сумрачно-молчаливых чащах. Мне пришла в голову мысль.
   - Послушайте,- сказал я своему спутнику.- Свет не много помогает нам, а между тем, завидев огонь, он может скрыться нарочно. Надо задуть фонари.
   Малому, очевидно, было не по себе, но он согласился со мною. Мы погасили огни и остались во мраке...
   Часа три уже искали мы, и все напрасно. Луна зашла, лес погрузился в беспросветную тьму. Было несколько жутко, но я напал на новую мысль.
   - Послушайте,- обратился я опять к товарищу моих поисков.- Мы напрасно ходим вдвоем в одних и тех же местах. Что увидят двое, то легко разглядеть и одному... Разойдемся, мы тогда больше исходим.
   Он колебался. Я взял его за руку.
   - Послушайте, ведь он жив - неужели же мы не найдем его?
   - Хорошо,- сказал он,- правда! Прощайте же...
   Мы расстались.
   Я пошел направо, он - налево.
   Долго еще бродил я по лесу, со страхом прислушиваясь, не услышу ли где голоса, шагов. По временам мне казалось, что я слышу их. Порою до напряженного слуха доносились из таинственной чащи точно рыдания, стоны. Ног я шел на эти звуки, и все опять было пусто и тихо, только по вершинам сосен шел все тот же таинственный шорох, да где-то в далекой деревне вскрикивал чуткий петух. Была полночь.
   Солнце давно уже стояло на небе, когда я, усталый, без надежды, вернулся к нашей хатке. Якуб не спал уже, но, встретив меня, не сказал ни слова, только посмотрел на меня мягче, чем обыкновенно; на крыльце, под навесом, я увидел заботливо приготовленную постель из свежего сена, с чистым бельем и одеялом. Я бросился туда, не раздеваясь. Сквозь полудремоту слышал я, как Якуб крестил меня и заботливо укрывал одеялом...
   Я погрузился в глубокий, тяжелый сон...
  

XI

  
   Спал я, должно быть, долго.
   Во сне мы часто бываем умнее, чем наяву. Подавленный впечатлениями мозг, теряясь среди мелких фактов, спутанный часто неверным чисто логическим выводом, во сне отдыхает, освобождается от этих давлений; его отправления очищаются, представление все более господствует над логическим мышлением, непосредственное ощущение - образ вырисовывается на тусклой поверхности взбаламученной мысли.
   То же случилось теперь со мною. Я вскочил на ноги, как ошпаренный. Мне приснилась лужайка, где я встретил в первый раз Голубков, и на этой лужайке я видел во сне его вместе с нею.
   Боже, как я не догадался ранее! Да, он там "с нею"! Он не шел за гробом, не мог быть на могиле. Он там! Это была их последняя прогулка.
   - Якуб! - вскрикнул я.- Якуб!
   Но Якуба не было. Его винтовка висела в комнате, на стене, значит, он ушел не на охоту. Я еще позвал его, но он не откликнулся.
   А спал я, очевидно, очень долго. В котором часу я заснул - не знаю, но вот уже солнце опять садится за синеющие леса, и вечерняя прохлада ясно ощущается в воздухе.
   Я наскоро умылся и, еще раз громко кликнув Якуба, который опять не явился, побежал в лес, по направлению к лужайке. Туда надо было пройти верст пять, и я торопился, чтобы добежать туда до ночи.
   На юге сумерки падают быстро. Тьма точно льется сверху целыми массами, и кажется, видишь, как вдруг, на глазах, она приливает, сгущается...
   Мне оставалось еще версты три, когда на вершинах деревьев потухали последние лучи заходившего солнца...
   В лесу мрак совсем уже сгустился, когда я добежал до места, где кончалась лесная тропинка и где приходилось сворачивать в чащу орешника. Тут я остановился немного, чтобы перевести дух. Сердце у меня сильно билось, в висках стучало - давешний сон не особенно подкрепил меня, и я чувствовал еще сильную усталость после прошедшей ночи.
   Я был уверен, что найду его там, но жив ли он? Я ясно представил себе, что должен он был перечувствовать на этом месте. Впрочем, выстрела не было...
   Когда изнеможение несколько прошло и сердце перестало так порывисто биться, я опять рванулся в чащу; сухой валежник затрещал у меня под ногами, и этот резкий, сухой треск образумил меня. Я вспомнил, что надо действовать осторожно. Почему - я себе ясно не отдавал в этом отчета; я мог испугать его или... Во мне бродило какое-то неясное представление...
   Как бы то ни было, я пошел тихо, осторожно раздвигая ветви и почти не производя шума.
   Вот болотце, мимо которого мы шли с Голубкой - я и он рядом, а она под руку со мною. Над болотом стояли сизые столбы пара, они выделялись из затененного места своими верхушками, и в них играл уже синеватый свет подымавшегося месяца. Ночь будет лунная, светлая...
   Вот темная, полузаросшая тропинка между нависшими ветвями густого орешника, вот небольшая лужайка, а там, за нею, еще ряд кустов и другая лужайка, та самая...
   У меня сжалось сердце. Еще две недели назад она была здесь, живая и веселая, а теперь я ищу его одного, быть может тоже мертвого...
   Сумерки сгущались все более и более. Чащи чернели, мрачные и таинственные, и только на лужайках было светлее от луны.
   Я остановился... Мне почудились какие-то звуки... Я стал прислушиваться, но сердце у меня билось так сильно, что вначале я не мог ничего разобрать. Но вот, вот... яснее и яснее сквозь журчание лесного источника и шепот деревьев доносятся какие-то звуки, чуждые голосу леса,- звуки, похожие на голос человека. Я тихонько наклонился к ручью и, зачерпнув ладонью воды, смочил горячий лоб. Сделав это, я опять прислушался.
   Нет, я не ошибся. Да, это человеческий голос... Человеческие шаги по временам раздавались тоже... Походка была порывистая и неровная.
   Я призвал все мое самообладание. Наклонившись к ручью и еще раз омочив голову, я выпрямился и почувствовал себя бодрее. Силою воли я успокоил расходившиеся нервы - я чувствовал, что мне нужны вся моя сила и самообладание... И они у меня явились.
   Осторожно, едва раздвигая кусты, двинулся я сквозь последнюю преграду. Вот дерево, под которым я спал в памятный день. Я хотел здесь остановиться, но лунные лучи ударяли прямо сюда, и на полянку мне пришлось бы смотреть против света. Удобнее было поместиться на затененной стороне лужайки.
   С прежними предосторожностями обогнул я опушку и подошел очень близко к старому пню, на котором стояла тогда Голубка. Я рассчитал, что он должен быть именно здесь, и не ошибся.
   Да, он был тут. У подножья старого ствола я увидел темную склоненную фигуру... Он точно стоял на коленях, положив голову на руки, лежавшие на мохнатом пнище. Он, казалось, молился, плакал или спал...
  

XII

  
   Итак, цель достигнута... Вот он, которого я искал так долго и так безуспешно; вот он - в нескольких шагах от меня. Что же дальше?
   Он шевельнулся; одна рука его свесилась и вышла из тени. В этой бледной руке, освещенной лучами яркого месяца, что-то сверкнуло синеватым матовым блеском... Револьвер...
   Положение усложнялось. Я облокотился о ближайший ореховый ствол и стал обдумывать, как вдруг, в стороне большого дерева, под которым я тогда спал, послышался шум. Какая-то большая птица взмахнула крыльями и шарахнулась вон из кустов. Я взглянул туда и тотчас же перевел глаза на него. Он стоял на поляне, оборотившись в ту сторону...
   Его одежда была в беспорядке, волосы растрепаны; в правой руке, которая была судорожно сжата, он держал револьвер. Сознавал ли он, что было у него в этой руке?..
   Я старался разглядеть выражение его лица, но оно было в тени... Вот он повернулся; яркие лучи месяца осветили его черты: они были бледны, выражение лица было совершенно то же, с каким он повернулся в тот день ко мне, когда я вышел из чащи.
   Я ясно расслышал слова:
   - Милостивый государь...
   Тот же голос, то же сердитое выражение. Я понял, и дрожь пробежала у меня по телу. Он или в горячке, или помешан. Он, очевидно, находился под влиянием того эпизода - соответствующая обстановка внушила ему эти воспоминания. Только теперь в интонации голоса вражда слышалась глубже, непримиримее, точно вся горечь пережитых двух суток вылилась в этом чувстве.
   Я сознавал, что если он заметит меня, мне грозит страшная опасность; но все мои чувства сосредоточились в наблюдении, и за себя мне не было страшно.
   Он ждал... Все было тихо. Я слышал, как билось мое сердце...
   - Никого,- послышался его голос, и он опять подошел к старому стволу.- Его нет, никого нет... Глушь... никто не услышит...
   Странное, тоскливое чувство сжало мне сердце. Я увидел, как этот безумец, говоря что-то, вероятно повторяя те же слова, крепко сжимал объятия, точно лаская в них... призрак.
   Был ли он счастлив? Не знаю - голос его был глух и звучал как-то неестественно, дико, точно голос автомата...
   Я заметил, что в руке у него ничего уже не было.
   Осмотревшись внимательно, я увидел невдалеке от него в густой траве револьвер... Если мне удастся взять его незаметно, он будет спасен.
   Трудно. Но вот он вздрогнул, оглянулся как-то испуганно, дико и через мгновение опять опустился, как прежде, свесив голову на руки. Я заметил, что левая рука его автоматически сжималась и разжималась, точно искала. Он инстинктивно чувствовал отсутствие чего-то, к чему привыкло его осязание.
   Через несколько минут он стих совершенно, только рука все еще по временам шевелилась, сжимаясь и разжимаясь...
   Я решился. Тихонько, без шума, вышел я из засады, подошел к нему, поднял револьвер и так же тихо возвратился на прежнее место. Затем я сунул револьвер в кусты. Он спасен...
   В руках у него не было оружия, и теперь он был в моей власти. Правда, и теперь у меня не было определенного плана, но я мог выжидать. Я силен и могу помешать всякой попытке с его стороны, а там нас могут найти. Наконец, он ослабеет ранее меня.
   Итак, оставалось лишь ждать. Я выбрал место поудобнее и присел под дерево, облокотившись на мшистом мягком стволе.
   Таким образом потянулись часы, долгие, бесконечные. Я не сводил глаз с темной фигуры и, казалось, не спал ни на одну минуту. По крайней мере я не помню ни малейшего перерыва в моих наблюдениях. Тот же клочок синего неба с несколькими яркими звездочками, темные силуэты качавшихся веток, листья с золотыми от лунного света краями, тихий шепот деревьев и темная фигура у старого пнища... Вдруг я почувствовал неприятное ощущение, какое приходилось испытывать в детстве, просыпаясь под впечатлением невыученного урока. Впрочем, повторяю, я не сознавал пробуждения - я только напрягал свое зрение, вгляделся...
   У старого пня никого уже не было.
  

XIII

  
   Итак, я упустил его. Опять бродит один, в таинственной чаще, где он может встретиться только со смертью. И, быть может, он уже встретил ее. Он был тут, в руках у меня, и я проспал... проспал жизнь человека!..
   Где теперь искать? Вокруг стояла опять та же чаща, в которой мы бродили вчера, без путеводной нити, без надежды... Опять тот же мрак и тот же грустно-таинственный шорох деревьев... Где он?..
   Я стал прислушиваться. Вот они, голоса ночи и леса!.. На фоне общего шума великанов ближнего соснового бора выделяется журчание лесного ручья; вот свист крыльев поднявшихся с лесного озера птиц; вот осина, дрожа от предутреннего холода, шепчет что-то тревожно, и печально, и быстро, а высокий могучий дуб, поднявшийся над мелкими деревцами навстречу близкому рассвету, издает низкие важные звуки, точно посылая успокоение в темные, объятые ужасом чащи.
   И затем - все тихо. Темно в лесу, холод прохватывает сумрачные дубравы, неясно обозначаются кой-где столбы болотных туманов...
   А над лесом мигают, бледнея, звезды. Легкие тучки поднялись и заходили. Да, рассвет близко...
   Вдруг издалека чуть слышно донесся протяжный оклик. То Якуб бродил по лесу и звал меня по имени.
   Дальше, дальше. Чуткое ухо ловит звуки яснее, определеннее, далее. Я охватывал слухом все больший и больший район. Вот издалека несется лай собаки. Это за лесом, за речкой, в деревне. Крик петуха... Вот в другой стороне тяжелый, неопределенный шум... Утренний поезд.
   Что это? В том же направлении, но ближе, еще звуки. Это шаги... раздвигаются ветви. Или это обман?.. Нет, вот хрустнула ветка под наступившей ногой, другая...
   Это он!..
   Издали опять донесся оклик Якуба, но я уже бежал в противоположную сторону.
  

XIV

  
   Я пустился вдогонку. Ветви хлестали меня по лицу, валежник путался под ногами. В иных местах приходилось переходить через болотца и ручьи, но я не обращал на это внимания. К тому же охотничьи сапоги меня выручали. По временам я останавливался, чтобы прислушаться. Шаги то стихали, то слышались яснее. Он был близок к выходу из леса, и тут полянки перемежались с густым кустарником. В том направлении была дорога, пролегавшая широкою просекой, но он шел прямо, ломая и раздвигая кусты.
   Между тем в лесу совершенно стемнело. Луна, которая золотила незадолго верхушки деревьев, закатилась, и перед наступлением утра мрак еще раз закутал спящую землю...
   Я бежал быстро. Он был довольно далеко, и к тому же теперь не приходилось принимать прежних предосторожностей. Вне этой поляны - я не думал, чтобы он мог ждать моего появления или даже слышать мои шаги. Здесь ничто не напоминало ему обо мне, и для него, вероятно, не существовало никого и ничего. Здесь он был один с подавляющим горем.
   Конец леса. Шаги его давно уже стихли, и я сейчас, вероятно, увижу его в поле. Темно. Звезды мерцают, но не светят. На горизонте вырисовывается темный силуэт другого леса, и на нем выделяются, точно два глаза, два фонаря бегущего поезда. Тяжелый шум нарушает тишину отходящей ночи...
   Вся природа спала глубоким предутренним сном. Не было слышно ни лая собаки, ни крика петуха. Над лощинами волновалась легкая дымка туманов, точно пологом одевшая землю. И только это двуглазое чудовище, не знавшее ни сна, ни утомления, мерно, безостановочно, ровно, громыхая по рельсам, неслось вперед и вперед...
   Быть может, это результат событий той ночи, но я и до сих пор не могу избавиться от какого-то смутного, но очень сильного чувства, при виде ночного и особенно утреннего поезда. Этот ровный, бесстрастный бег, это движение среди сна всей природы и эти два угрожающие глаза наводят на меня чувство почти суеверного страха.
   Но вот шум стал вдруг как-то ровнее и тише. Поезд вышел из просеки, где его грохот, отражаясь от стен густого леса, гулко разносился среди спокойного воздуха ночи. Теперь он почти бесшумно катится по рельсам, все вырастает темная громада. Длинная, темная лента, изгибаясь на поворотах, тянется за локомотивом.
   Где же он? Вот вдали высокая фигура. Он идет прямо в направлении к железной дороге, которая в этом месте прорезывает холмик. На этом-то холмике стоял я с Якубом, когда хоронили Голубку. Несколько влево был мостик, по которому пролегала конная дорога. Через, этот же мостик приходилось идти в усадьбу Голубей. Туда ли идет он?
   Я остановился с целью выждать, куда он направится. Если он поворотит влево, к мостику через реку, значит, он идет к себе; тогда я перейду вброд неглубокую речку и пойду ему наперерез. Я разбужу его людей раньше, чем он будет дома. Тогда он спасен.
   Вот он уже близко от холмика. Темная фигура двигалась ровно и быстро. Справа еще быстрее и так же ровно двигался поезд.
   У меня вдруг мелькнула мысль, от которой я вздрогнул. Этот безумный человек и это бездушное чудовище так близко друг от друга.
   Но нет, поезд шел быстрее человека. Вот он уже у мостика, вот он врезался в холмик. Черная полоса все короче и короче, все исчезает, а чудовищная голова пялит огненные глаза уже с другой стороны холма. Человек только еще у подножия.
   Он стоял на гребне возвышения, и его темный силуэт рисовался на синеве ночного неба, а поезд мчался далее.
   Я помню, что он повернулся к поезду и, точно инстинктивно, двинулся несколько шагов вслед за ним. Но поезд по-прежнему неудержимо мчался по рельсам. Только теперь он глядел уже одним глазом... Другой глаз чудовища был точно прищурен...
   Человек остановился. В это мгновение на близком возвышенном горизонте, с востока, на втором пути, быстро и неожиданно, без шума, без свистка, даже без пара в трубе локомотива, вдруг вынырнул новый поезд. Чудовище, казалось, остановилось на секунду на возвышении и оглянуло оттуда огненными глазами расстилавшуюся под ним широкую потемневшую равнину. И вот они движутся друг против друга, один все уменьшаясь, другой - вырастая. Вот они близко... Встреча... В ночном воздухе пронеслось громыхание, лязг цепей и свистки. Звуки отражались от стенок, и эхо отчетливо, ясно и грозно кинуло их в безмолвную тишь притаившейся ночи. Несколько мгновений, и шум опять стал ровнее и тише. Казалось, это был короткий разговор двух чудовищ на их своеобразном железном наречии.
   Теперь один исчезает, и пылающий глаз его тускнеет и меркнет... Вот он сверкнул на горизонте и скрылся... Другой вырастает, и оба глаза его разгораются ярче...
   Я понял, да, именно понял это безмолвное трио и тотчас же взглянул на вершину холма.
   Человека там не было.
   Я кинулся со всех ног по направлению к железной дороге. Поезд с бешеной быстротой мчался по рельсам, но я был ближе. Я не чувствовал усталости, даже усилия. Казалось, земля сама кидалась под ноги, а в ушах между тем раздавался, заполняя воздух, покрывая все остальные ощущения, резкий свист набегавшего локомотива.
   Вот я на возвышении. Слева, невдалеке, набегал поезд. На полотне дороги, лицом к поезду, стоял человек. Человек и поезд глядели друг на друга. Оглушающий свист все шире и шире разливался необъятными волнами среди притаившей дыхание ночи. Для меня все окружающее исчезло. Ночь замерла. Звезды померкли и потонули... Были только неудержимо мчавшаяся громада, человек на рельсах и я...
   Нет, так нельзя. Необходимо раздвинуть эту тесную рамку, сжавшую мозг, надо думать... и вот, страшным усилием воли, мне удалось освободиться из этих тисков.
   Теперь я опять вижу, сознаю, могу взвешивать, думать. Он стоял шагах в десяти от меня; поезд был саженях в тридцати, и это расстояние исчезало неимоверно быстро. Свет фонаря ложился красной полоской вдоль полотна дороги; он становился все ярче, и тень человека выступала все определеннее, резче. Сквозь раскаты свистка проступал все слышнее тяжелый грохот и гул. Машина точно торопилась; ее клокотание слышалось ближе и ближе, рычаги стучали все быстрее и чаще. Земля начала вздрагивать толчками глубже и глубже.
   В две-три секунды я был внизу. Быстро обежав кучи наложенного вдоль дороги щебня, я взбежал на полотно дороги и бросился вперед, к нему, а сзади за мною гналась машина...
   В то мгновение, как я прикоснулся к нему, по мне точно пробежала электрическая искра. Поезд сзади набегал все так же неудержимо быстро... Спереди на меня был устремлен в упор недоумевающий взгляд автомата-безумца... Удивление, точно мгновенное сознание, испуг и затем проблеск сознательной глубокой вражды...
   - А, это вы!..
   - Скорее, скорее!..
   Земля колыхалась и вздрагивала под ногами испуганно, точно страдала. Беспокойное рокотание рельсов слилось в один отчаянный гул... Пар вырывался из железной груди локомотива гневными и точно стонущими металлическими ударами. Казалось, он уже тут, надо мною... Пора.
   Я схватил его за плечи, сжал их так, что у него хрястнули кости, затем повернул его вправо, отдавил назад и тотчас сам соскочил за ним и стал вне рельсов...
   В то же мгновение сильная холодная струя разбитого быстрым ударом воздуха опахнула меня всего... Свисток, слышавшийся ранее сзади, потом справа, раздался вдруг слева и смолк... Мгновение тишины, грозное клокотание пара, гром рычагов, удары поршня, тяжелый грохот. Локомотив промчался мимо... Теперь за моей спиной бежали вагоны...
   Мягкие белые клубы пара, смешанного с дымом, опустились на меня угарной влажной пеленой... Я слабел... Я забывал опасность, борьбу, машину и безумца, и если все так крепко сжимал его плечи, то это было скорее по инерции. Мне казалось, я тону, опускаюсь куда-то, окутанный мягкими белыми волнами пара...
   Но вот сквозь эту белую пелену прорезалась сверкающая искра, другая... Она прорвалась, расступилась. Опять тот же ужасающий грохот, громыхание, удары... Вдобавок он напрягался у меня в руках. В его глазах, смотревших в мои, я читал какое-то назревавшее решение. Я приготовился.
   Он кинулся безумно вперед. Я встретил этот порыв и отдавил его назад, на прежнее место. Однако это было очень трудно. Мое положение было неустойчиво. Я не мог отодвинуть ногу назад из опасения попасть под колеса.
   Нога у меня скользнула вдоль шпалы... кожаный сапог звякнул по железу болта, далее... опора - сучок... треск. Нога продолжает скользить...
   О, неужели!.. Нет, еще три-четыре секунды, и поезд промчится. Я замер в ожидании, нога скользила, казалось, в какую-то пропасть, и оттуда, все вырастая, подымалась волна клокотавшей и быстро мчавшейся смерти...
   Вдруг неприятное, острое ощущение прорезало все мои фибры. Это был звук... звук заводимого тормоза. Жизнь и смерть зависели от секунды, а поезд замедлял ход.
   Итак... Торжественное, грозное мгновение - да, это было, конечно, мгновение, но оно выделилось для меня часом, неделей - неопределенностью.
   Я взглянул вверх, на небо. Оно было темно. Прямо надо мной плыло облако. Синева, точно прорываясь оттуда, лилась вниз и, не достигая земли, редела - на горизонте играл отсвет востока.
   Смерть... Неужели смерть среди пробуждающейся природы!..
   Еще треск, еще раз лязгнуло железо. Я окончательно потерял равновесие. В первую секунду я как-то судорожно схватился за него, но вслед за тем, под влиянием мелькнувшего сознания: один, пусть лучше один! - я толкнул его от себя...
   Яркое сияние дня исчезло, замолкла песня. Глубокая тоска охватила меня, сжала сердце. Если бы было время, я бы заплакал.
   Холодный удар острой струи разбитого воздуха опахнул меня, пронизал насквозь.
   Затем я грохнулся на рельсы вслед за последним вагоном...
   Это было странное состояние полусознания. Туча по-прежнему стояла в зените. Рельсы подо мною рокотали все тише... тут же, подле меня, на земле бился кто-то, слышались чьи-то рыдания. Я посмотрел влево. Прищуренный огненный глаз пылал красным пламенем, поезд, хотя замедливший ход, все еще мчался вперед. Вагон уменьшался и таял в предутренней мгле. Казалось, чудовище рвалось ко мне, но какая-то роковая сила увлекала его все дальше и дальше.
   Вдруг надо мной, точно из-под земли, выросла и наклонилась громадная фигура Якуба. Я подался к нему, но острая, режущая боль в левой руке заглушила во мне все ощущения.
   Точно в тумане, мелькнуло испуганное лицо старика. Рельсы пели свою стихавшую, убаюкивающую песню. Фонарь мерцал потухавшею красноватою искоркой. Затем все подернулось какой-то дымкой, в глазах потемнело...
   Я лишился чувств...
  

XV

  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Поезд мчится на всех парах. Лязгают цепи, свист, все тот же режущий, безумный и бешеный свист звенящими раскатами хлещет воздух. Грузный, тяжелый, быстрый и страшный локомотив гудит, и искры сыплются от него в обе стороны и тонут во мраке окружающей ночи. А там, впереди опять он... что-то темное виднеется на пути. Человек. Опять?..
   ...Кто-то рвется вперед. Бледные слабые руки протягиваются туда; бледное, искаженное ужасом личико. Голубка страдающая, чувствующая, живая.
   "Брось!" - раздается вдруг чей-то голос. А, это он! Вот он, здоровый и бодрый, тут, рядом с нею... он держит ее, обнимает. О, дубина! нашел время для поцелуев! Как он ее мучит. Да ведь он не понимает.
   Я чувствую, что на мою руку налег кто-то тяжело. Я чувствую, как неровно, тревожно, страдающе бьется около чье-то бедное сердце.
   "Не понимает! Господи! Не понимает!.. Неужели, о, неужели не понимает?.."
   И чьи-то глубоко грустные глаза смотрят в мои со страхом и с тенью улетающей надежды.
   "Что же это?.."
   Что это? Что же сказать ей?.. Сама, да, сама пусть поймет. Удар... да, удар тяжелый. Впрочем... да ведь она умерла. Судьба... слепая... Однако ведь она умеет иногда решать мудреные задачи. Но все-таки... глупо. Ведь вот он тут, здоровый и бодрый, а она...
   ...Гул растет, разливается. А?.. Что такое?.. Да, ведь он там, все там, а я теряю время!..
   И опять стонущий голос и рвущаяся вперед, точно в отчаянии, фигурка.
   "Брось,- строго говорит он ей,- брось! Это не наше дело. Вот видишь - он пойдет". И надменная улыбка освещает его довольное лицо, и сквозь равнодушие просвечивает на нем вражда, глубокая, сильная.
   "Посмотри, он пойдет, ему терять нечего... ведь он отказался. А мы!.. Смотри, как хорошо. Тень и прохлада и жизнь и любовь, вдвоем, только вдвоем. Нет никого, никого и не надо".
   И он опять обнимает ее, и над ними склоняются и шепчут ветви орешника... И я опять чувствую на руке милую тяжесть, и опять вижу это лицо, искаженное ужасом сознания. Да!.. Ведь она умерла.
   ...А я пойду, да, я пойду. И опять будет то же - и грохот, и свист, и шипение, и тормоз. Ах, зачем этот тормоз?
   ...Да, и острая боль, и бессилие, и этот фонарь, мелькающий искрой во мраке, застилающем глаза, когда вся природа одевается светом... И беспамятство, смерть.
   Острая, жгучая боль, значит... правда?.. Все правда. Там, за этим пределом - день и сияние. Струится речка, лес колышется так же, и те же слышатся песни... Дальше, тише, бледнее... Значит, этот туман, эта тьма только на моих глазах, только в мозгу или в сердце?.. О, как больно, как страшно больно!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   ...Глубокий вздох, который я сознавал, которым я наслаждался,- вздох облегчения вылетел из груди... Что это со мною?.. Где я?.. Открою глаза и увижу... Нет, глаза тяжело сомкнуты, их не раскрыть... Да разве надо их раскрывать? Нет... не надо... зачем?..
   Грудь дышит глубоко, с наслаждением... Голова, правда, пылает, точно залитая вся чьим-то жарким дыханием. Жар то спадает, то опять подымается и льется по всему телу, по всем жилам, по нервам. Какая-то истома тоже растет, охватывает меня всего до боли, порой до беспамятства... А навстречу, словно от руки, на которую опиралась Голубка, расходится такое же жгучее ощущение... Какие-то пробелы, перерывы в сознании...
   Чу! Что это? Точно звон струны,

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 182 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа