Главная » Книги

Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Агасвер, Страница 5

Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Агасвер


1 2 3 4 5 6

  Он, вечно бешеный, всегда остервененный,
   Печатал и кричал: "К отечеству любовь,
   К свободе, человечеству и благу
   Должна в нас укреплять свирепую отвагу
   Срывать с тех головы, сажать их на копье,
   По улицам рубить, кто мнение свое
   В Конвенте выскажет, не справясь с нашим
  
  
  
  
  
   мненьем!"
   И дале, дале,очередь дошла
   До мужа грозного: он черным преступленьем
   Себя ославил, много сделал зла,
   Но Францию он спас, когда уж погибала.
   Он создал войско, создал генерала,
   Он храбрость создал: ребятишек он,
   Босых мерзавцев, превратил в героев.
   И что ж! пред ними дрогнул легион,
  
  Который целой сотней боев
   Стяжал в Европе первенство. Дантон
   Рукой гиганта, гением титана
   Попятил пруссаков: свободен край родной,
   Но кровь темничных жертв подъемлет к небу вой!
  
  Готова кара великана.
   Как лев, погиб он: судьи трепетали,
   Как уличенные преступники, пред ним.
  
  Он шел на казнь неустрашим,
  
  Но не без тягостной печали:
   Жалел жены смиренной он своей,
  
  Жалел птенцов - своих детей.
   С ним пал и Демулен, вития превосходный,
   Да с милой легкостью, уж чересчур свободной,
   Менявший мнения, знамена и вождей.
   Но, чтоб набросить тень на яркий блеск Дантона,
   С ним вместе гильотине роковой
  
  Предали взяточников рой,
   Воров публичных, продавцов закона.
  
  "Кто ж эти чудеса творил?
  
  Не муж ли, недоступный страху
   И полный демонских неколебимых сил?
   Потомка ста царей возвел на плаху,
   Талант, науку, ум, честь, красоту казнил,
  
  Казнил порок и добродетель...
  
   И наконец,
  
  Презрев порфиру и венец,
   Стал страшной Франции безжалостный владетель.
   Злодей-то он, ужаснейший злодей,
   Но вместе самый мощный из людей!"
   Не беспокойтесь: это трус тщедушный,
   Перед грозой всегда дрожащий, малодушный,
   Оратор слабый, но чудесный лицемер,
   Гиена-плакса, честный Робеспьер,
   Когда-то сладеньких стишков плохой слагатель,
   Теперь земли родной кровавый обладатель.
   Все это замечалося Жидом,
   Но вместе видел он, как двадцать, тридцать верных,
   Свой дом покинув ночию, тайком,
  
  Сбирались в глубинах пещерных
   И как принос бескровный иерей
   Без страха приносил за божиих друзей.
  
  
  
  
  
  
  
  
   1-Й. НАНТ
  
   Свирепствует Карье. Несчастный Нант трепещет.
  
  Палач от казни изнемог;
   Тут изверг гильотиной пренебрег:
   Картечь в священников, в аристократов мещет.
   Республиканские вдобавок свадьбы шут
   Изволил выдумать: аббата с дамой вместе
   Велит связать; приданое невесте -
  
  На шею камень в пуд,
   В два пуда жениху,- и их в Луару бросят,-
   И это все без всякого суда!
   Нет, пусть властей парижских не поносят,
   А в захолустия заглянут, да сюда,
   В провинцию: здесь во сто крат страшнее!
   Здесь всякий комиссар-проконсул, и сильнее
   Любого римского.- С Карье сошелся Жид
   И был тираном приглашен на ужин.
  
  Карье был Агасверу нужен:
   Он согласился. Звание и вид
   Пришлец менял как вздумает, но чтобы
   Везде ему был доступ, он врачом
   Слыл часто, твердо убежденный в том,
   Что людям их бесценные утробы
   Всего любезнее под мировым шатром.
  
  
  
  
  
  
   2-Й. УЖИН У КАРЬЕ
  
  
   К а р ь е
   Пей, доктор: это мне вино с курьером
   Прислал гостинец из Бордо Тальэн.
  
  
   Ж и д
   Одобрится ли только Робеспьером
   Такая дружба?
  
   "Не без ушей у стен,-
   Вскочив, пролепетал Карье с испугом.-
  
  Откроюсь пред тобой, как другом:
   Я чист; шпионы не найдут следа,
  
  Чтоб брал я взятки... никогда!
   Тальэн мне друг; но он иное дело:
  
  Хватает, грабит слишком смело;
  
  В Бордо составился ископ,
   Чтоб на него донесть. - А что мой гороскоп?"
  
  
   Ж и д
   Тальэн переживет тебя.
  
  
   К а р ь е
  
  
  
   Ужели!
   А сколько мне прожить?
  
  
   Ж и д
  
  
  
  Не знаю; только мне
   Пророческие звезды ныне пели,
   И ты заметь вдобавок, не во сне:
  
  "В страшной длани Робеспьера
  
  Дни могущего Карье...
  
  Не было еще примера:
  
  Но Вереса пощадит,
  
  Злой, благою тьмой покрыт,
  
  Бессеребреник Катон,
  
  И сойдет со сцены он".
  
  
   К а р ь е
   Со сцены кто сойдет: Катон или Верес?
  
  
   Ж и д
  
  Не знаю. Вещий дух исчез
   И не расслушал всех моих вопросов.
  
  
   К а р ь е
  
  Я чист. Я не боюсь доносов:
   Су ни с кого я не брал. Был я строг,
   Но твердо убежден: быть мягче я не мог.
  
  
   Ж и д
   А завтра ты попов предашь картечи?
  
  
   К а р ь е
   Да! завтра: решено... Не хочешь ли ты речи
   Исподтишка со мною завести,
  
  Чтоб их помиловать?
  
  
   Ж и д
  
  
  
   Почти.
  
  
   К а р ь е
   Э, доктор, берегись! тебе я благодарен,
   По милости твоей здоров я, словно барин;
   Пропал мой ревматизм. Но за такую речь
   Попасть и сам ты можешь под картечь.
  
  
   Ж и д
   Я под нее прошусь.
  
  
   К а р ь е
  
  
  
  Ах, доктор ты мой бедный!
  
  Недаром стал такой ты бледный:
   Ты охмелел, ты совершенно пьян!
  
  
   Ж и д
   Я выпил во всю ночь один стакан.
  
  Я не боюсь твоей картечи.
   Я гость твой: неужели гостя речи
   Не хочешь выслушать? Позволь мне им
   На самом месте именем твоим
   Пощаду объявить, но только б отступили
  
  От своего Христа.
  
  
   К а р ь е
   Изволь, изволь! Но ты не трать пустых усилий:
   Их знаю; не отступят никогда.
  
  
  
  
  
  
  
   3-Й. МУЧЕНИКИ
  
   Сияет светлый луг пред городом прекрасным;
   Как утро хорошо под этим небом ясным!
   Как воздух чист и свеж! Как сладок ветерок!
   Приветлив и пригож каштановый лесок;
   Повсюду пышные сады, усадьбы, нивы...
  
  И как же ль люди не счастливы!
   Взгляните: из темниц и башен городских
   Не граждане ль влекут сто сограждан своих,
   В оковах, но свободных от боязни,
   Священников, Христовых верных слуг,
  
  На этот самый светлый луг,
   Чтоб мученической предать их казни.
   Свободен, без оков, шагает Жид средь них;
   Он некоторых знал в Париже прежде,-
   Вот почему он в суетной надежде,
   Что увлечет хоть этих. Например,
   Он руку подал бледному аббату,
   Лет тридцати.
  
   "Лизету мне и хату!"
   Я ваши песенки, Лельер, не позабыл.
  
  Тогда - вы как же были милы,
   В сарказме вашем сколько было силы,
   Как бредни поднимали вы на смех!
   И что таить? да и таить-то грех:
   Вы поклонялись шалуну Вольтеру
   И славили везде естественную веру.
   И вас ли вижу здесь, любезный мой аббе,
  
  Клянусь, к живой моей печали?
   Как в сонм фанатиков безумных вы попали?
   И с ними вы ль одной обречены судьбе?
   Ей-богу, это странно, это ново!
  
  Но полномочье от Карье
   Есть у меня; скажите только слово:
   "Я не христьанин!"- буду сам без головы,
   Когда не тотчас же свободны вы".
  
  И вот закованные руки
  
  С усильем на небо Лельер
   С молитвой тихою, безмолвною простер.
   "Я христианин,- он сказал.- Мне муки
   За бога своего и спаса и Христа
   Принять такая честь, которой, окаянный,
  
  Я бы не стоил никогда.
  
  Но он, мой пестун постоянный,
   Он, верный пастырь мой, бежавшую овцу,
   Уж погибавшую, нашел в степи ужасной,
   На рамо возложил и, в день святый и ясный,
   Принес обратно к своему отцу.
   Молюся, доктор, чтоб и вас нашел спаситель".
  
   "Sancta simplicitas,1-подумал соблазнитель.-
  
  Вот молится, чтоб Вечный Жид
   Покаялся!" Но вместе тайный стыд
   Почувствовал и отошел смущенный.
   Достигли места. Тыл к реке прижат
   Глубокой и заране раздраженной,
   Что вновь ее телами отягчат.
   И, собственную жизнь от выстрелов спасая,
   Тут расступилась стража городская
  
  И, глаз с страдальцев не спуская,
   Построилась поодаль по бокам:
  
   А там, а там -
   Противу них, по манию злодея,
   Готова адом грянуть батарея...
   В руках солдат дымятся фитили;
   Но грохотом еще не дрогла грудь земли,
   И молнии смертей еще не засверкали,
   И медлит пасть на осужденных рок:
   Не миновал еще тираном данный срок
   И могут все еще, без горя, без печали,
   Свободные, назад идти в свой дом,
   А только бы рассталися с Христом
   И увещаниям Жида усердным вняли.
   К тому, к другому он с рассудком и с умом,
   С доводами и просьбами подходит,
   Но только ужас он на всех наводит,
   И все бегут его, огородясь крестом;
   Иной же говорит: "Отыди, муж жестокой!
   Что так моей души ты ищешь одинокой?"
   Тут бледный Агасвер, отчаянный игрок,
   Не испытав такого срама сроду,
   Стал тасовать свою последнюю колоду.
   Он смотрит: молится дрожащий старичок;
   Взглянул: епископ, в фиолетовой одежде;
   Припомнил: он знаком и с ним был прежде;
   К нему подходит в суетной надежде:
   "Как? Вас ли, monseigneur,2 я вижу? Вы ли то?
   В нотаблях были вы: встречались мы в Версали...
   Однажды мне с улыбкой вы сказали:
   "Здесь о религии не думает никто;
  
  Но галликанской церкви быт
   Быть должен сохранен: при нем епископ сыт,
   Да есть и лишек на собак сердитых,
   По всей окрестности проворством знаменитых,
   На английского доброго коня,
   И - кое-что на что..." Оставивши меня,
   Вы в бойкий разговор за Фигаро вступили...
  
  И после легоньких усилий
   Зоилов автора вы в пух, вы в прах разбили...
   И ныне - извините - ха! ха! ха!
   Не побоясь ни срама, ни греха,
   Нас уверяете, что гибнете за веру!
   Оставьте пошлому все это лицемеру:
  
  Вы гибнете за ваших псов,
   За вашего коня породы чистой
   И кое-что за что; вы человек речистый,
   Но то оставили без дальних слов.
   Я к вашей кстати подоспел защите:
  
  "Философ я,- скажите,-
   Я не ханжа" - и вам свободен путь - идите".
   И старец покачал седою головой:
   "Тяжелый, страшный груз лег над моей душой,
   Но видит, знает он, мой послух и свидетель,
   Что, скверн и мерзостей бесчисленных содетель,
   От бога моего и спаса и Христа
  
  Не отступлюсь я никогда!"
   И старец замолчал, и тверд его был голос,
   И солнцем озлащен кудрявый белый волос,
  
  И озлащенна борода,
   Лучами облит весь. Раздался конский топот,
   И вершник закричал: "В народе слышен ропот,
  
  Немедленно к себе
   Вас, доктор, просит гражданин Карье,
   А для преступников настало время казни!"
   - "Я посрамлен попами: без боязни
   Все на смерть просятся: я, брат, останусь здесь
   И выжду я, чем кончится их спесь..."
  
  
   В е р ш н и к
  
   Здесь?
  
  Здесь вас убьют, застрелят.
  
  
   Ж и д
  
  Как эти люди мелют,
   А если я хочу застрелен быть, убит?
   "У всякого свой вкус",- тот молвил и летит.
   "Что ж - доктор?" - вершнику Карье кричит.
  
  
   В е р ш н и к
  
  Ваш доктор - доктор ваш сердит!
   Или с ума сошел, или он англичанин...
  
  Твердит: "Я, брат, останусь здесь
   И посмотрю, чем кончится их спесь".
  
  
   К а р ь е
   Он англичанин! Ах, я в сердце ранен,
   Адепт он Йорка, Питтов он шпион!
   А был почти моим домашним он!
  
   Так бормотал Карье: и гадок и смешон
   Был изверга трусливый, жалкий стон;
   Но вот пришел тиран в остервененье:
   "Пошлю я Робеспьеру донесенье,
   А пусть теперь с попами сгинет он,
   Пали!" И вот, по манию злодея,
   Вдруг смертью плюнула и адом батарея,
   И с болью дрогла грудь трепещущей земли,
  
  И - половины нет. "Пали!"
   И молнии смертей змиями засверкали,-
   Все, кроме двух, в кровавый гроб упали:
   Епископ молится, и Жид еще стоит.
  
  "Твой англичанин не убит",-
   Проконсулу сказали; канонеру
  
  Подъехать ближе он велит
   И выстрел прямо в грудь направить Агасверу.
   Раздался выстрел: выстрел - хоть куда!
  
  Но только не попал в Жида;
   Епископа с земли он поднял, как пророка
   Илью великого, и ринул в глубь потока;
  
  А на полете, свысока,
  
  Казалось, длани старика,
   Врозь распростертые, всех тех благословляли,
   Которые сегодня за Христа
  
   С ним вместе пострадали...
   Но взоры всех стремятся на Жида,-
   Прямешенько к Карье идет он, невредимый,
  
  Но видимой тоской тягчимый.
   Сошлись.
  
  
   К а р ь е
  
  Ты англичанин?
  
  
   Ж и д
  
  
  
  Ты...дурак:
   Ты разве не взглянул в мои бумаги?
  
  
   К а р ь е
   Куда же ты идешь так смел и полн отваги?
  
  
   Ж и д
   Куда хочу.
  
  
   К а р ь е
  
  
  Тебя я задержу, чудак.
  
  
  
   Ж и д
  
  Нет, не задержишь.
  
  
   К а р ь е
  
  
  
   Это как?
  
  
   Ж и д
  
  Нет власти.
  
  
   К а р ь е
  
  
   Власти нет!
  
  
  
   Ж и д
  
  
  
  
  Да, так.
   Уж в Нант тот въехал, кто сегодня ж, муж
  
  
  
  
  
  кровавый,
   Тебя в Париж отправит для расправы.
  
   Сказал; но вдруг поник тяжелой головой
   И, будто призрак, он сокрылся за горой.
  
  
   * * *
  
  
   __________
   1 Святая простота (лат.).-Ред.
   2 Ваше преосвященство (франц.).-Ред.
  
  
  
  
  
  
   ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТРЫВОК
  
  
  Вот так-то Агасвер
  
  Переплывал моря и реки;
   Прошел все земли, все страны и веки
   И видел колыбель и гроб племен и вер,
  
  Рожденье и кончину мнений.
   Он длинную прошел аллею поколений
   И был свидетелем холодным много раз,
   Как человечества упадший с неба гений
   От смрадного дыхания зараз,
   От жадного ножа крамолы и смятений,
   От труса и войны, грехов и заблуждений
  
  В смертельных корчах издыхал,
   Как пал ходил всемирных превращений
   И все его созданья поедал,
   Или ж, как он, победоносный гений,
   Торжествовал могуществом ума,
   И быстро таяла пред блеском света тьма.
   Но наступала снова перемена,
   И повторялся роковой закон:
   Как некогда слова: Мемфис и Вавилон,
   Так звуки: Лиссабон, Неаполь, Вена,
  
   Москва, Афины, Рим -
  
  С народной памятной скрижали
  
  Один стирались за другим
   И темной притчею столетий дальных стали.
   Британец гордый уступил волкам
   Свой белый остров, торжище вселенной;
   Развалин грудой стал Париж надменный;
   Вновь океан шумит и воет там,
  
  Где полуночная Пальмира
   Влекла к себе и страх, и взоры мира.
   Иные стали слышны имена:
   В замену старых, новые державы
   Блеснули под луной одним мгновеньем славы;
   Но след и их исчез, как след пустого сна,
   И вот последняя настала перемена...
   И вдруг среди померкнувших небес
   Уж не было ни солнца, ни чудес,
   И стала грязью радужная пена;
   И пролетела жизнь земли, как миг:
   Конца всех странствий Агасвер достиг.
  
  
  Люди все почти легли
  
  В лоно матери-земли;
  
  Даже человека голос
  
  Раздается редко где...
  
  Как в забытой борозде
  
  Иногда и в зиму колос
  
  Уцелеет, одинок,-
  
  Так, пойдет ли на восток,
  
  Путь прострет ли к полуночи,
  
  Мог не часто в оный век
  
  Человека встретить очи
  
  Одинокий человек.
  
   И брани умолкли, и слышанья браней,1
   Мечи еще целы, но нет уже дланей;
   Нейдет ниоткуда кровавая рать:
   Уж не за что брату на брата восстать.
   Последняя вскоре зажжется денница:
   Наш шар совершил свою жизнь и судьбу;
   Простерлась архангела с неба десница,
   И взять он готов роковую трубу...
   Затрубит,- и мрачного, хладного гроба
   Отверзнется с треском немая утроба;
   На грозный его, повелительный зов
   Застонет земля - и родит мертвецов.
  
   И тот, кто был распят, и проклят, и поруган,
   Тогда появится средь светлых облаков,
   Средь сонма ангелов, своих святых рабов,-
   И затрясется ад - его судом испуган.
   И приближался час, когда приидет он;
  
  Без остановки, без препон,
   На шумных крыльях к неминучей цели
   Земля летела; люди все редели...
  
  И оставался наконец
  
  Единственный из миллионов;
  
  Не сын, не брат он, не отец:
  
  Он пережил паденье тронов,
  
  Наук,искусств и городов,
  
  И видел он возобновленье
  
  Болот и дебрей, и лесов,
  
  Где блеск, и лоск, и развращенье
  
  Когда-то пировали пир...
  
  С чего? - не все ль равно? а мир
  
  Одряхший пред своей кончиной
  
  Весь стал пустынею единой,-
  
  И в той пустыне заползли,
  
  Взвились и забродили снова,
  
  Воскреснув, первенцы земли...2
  
  Их кости крыла гор основа,
  
  И омывал безмолвный ход
  
  Таинственных бездонных вод,

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 210 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа