Главная » Книги

Кедрин Дмитрий Борисович - Конь, Страница 3

Кедрин Дмитрий Борисович - Конь


1 2 3

v>
  
  
   Мужик - и вся тут недолга!
  
  
   И всё ж ты богу был работник
  
  
   И государю был слуга.
  
  
   Чай, у тебя с одёжей тонко?
  
  
   Вот тут шубенка да парча.
  
  
   Хоть и хорьковая шубенка.
  
  
   Да с моего зато плеча!
  
  
   Совсем хорошая одежа,
  
  
   Один рукав побила моль...
  
  
   Ну, поцелуй мне ручку. Что же
  
  
   Молчишь ты? Недоволен, что ль?"
  
  
   "Доволен, - Конь ответил грубо, -
  
  
   Хорек - зело вонючий зверь!"
  
  
   Тут царь, запахивая шубу,
  
  
   Присел и шибко юркнул в дверь.
  
  
  
  
   12
  
  
   И запил Конь. Сперва "Под пушкой",
  
  
   Потом в "Царевом кабаке"
  
  
   Валялся с медною полушкой,
  
  
   Зажатой в потном кулаке.
  
  
   Топя тоску в вине зеленом,
  
  
   "Вся жизнь, - решил он, - прах и тлен!"
  
  
   Простоволосая гулёна
  
  
   Не слазила с его колен,
  
  
   Он стал вожак кабацкой швали,
  
  
   Был во хмелю непобедим,
  
  
   Его пропойцы дядей звали
  
  
   И купно пьянствовали с ним.
  
  
   Когда, о стол ладонью треснув
  
  
   Так, что на нем виднелся знак,
  
  
   Конь запевал срамную песню, -
  
  
   Орал ту песню весь кабак!
  
  
   Ему проныра-целовальник
  
  
   Не поспевал винцо нести:
  
  
   "Гуляй, начальник! Пей, начальник!
  
  
   Шуми да денежки плати!"
  
  
   Конь сыпал медью, не считая:
  
  
   "Еще! За всё в ответе я!"
  
  
   И пенным зельем налитая,
  
  
   Ходила кр_у_гом сулея.
  
  
   Народ, сивухой обожженный,
  
  
   Буянил, а издалека
  
  
   Пропойц матери и жены
  
  
   Глядели в окна кабака.
  
  
   У каждой муж пьет больно много!
  
  
   Как раз бы мера! Вот как раз!
  
  
   Но на дверях белеет строго
  
  
   Царем подписанный указ.
  
  
   И говорится в том указе,
  
  
   Что, дескать, мать или жена
  
  
   Звать питуха ни в коем разе
  
  
   Из заведенья не вольна.
  
  
   И докучать не смеет тоже
  
  
   Пьянчужке-мужу женка та,
  
  
   Доколе он сидит в одеже
  
  
   И не пропился до креста.
  
  
   Под вечер Федька из кружала,
  
  
   Шатаясь, вышел по нужде.
  
  
   Жена просила и дрожала:
  
  
   "Пойдем, соколик! Быть беде!"
  
  
   Но Конь ударил шапку _о_ пол,
  
  
   Рванул рубаху на груди:
  
  
   "Я только пуговицы пропил
  
  
   От царской шубы!
  
  
   Погоди!"
  
  
   Опять в кабацком смраде кислом,
  
  
   Где пировала голытьба,
  
  
   Дым поднимался коромыслом
  
  
   И всё разгульней шла гульба,
  
  
   А жены в низкое оконце
  
  
   Глядели на слепой огонь...
  
  
   И вновь перед восходом солнца
  
  
   На воздух вышел Федька Конь.
  
  
   Кафтан его висел, распорот,
  
  
   Была разбита голова.
  
  
   "Жена! Уже я пропил ворот!
  
  
   Еще остались рукава!"
  
  
   На третье утро с Федькой рядом
  
  
   Уселся некий хлюст. Его
  
  
   Прозвали Кузькой Драным Задом.
  
  
   Тот Кузька не пил ничего,
  
  
   А всё пытал хмельного Федьку,
  
  
   Как тот разжился: "Федька! Ну,
  
  
   Чего таишься? Слышь! Ответь-ка:
  
  
   Небось набил себе мошну?
  
  
   Небось добра полны палаты?
  
  
   Жена в алмазах! Не как встарь!
  
  
   Небось и серебра и злата
  
  
   Тебе отсыпал государь?
  
  
   Чай, одарил немецким платьем?.."
  
  
   Тут Конь, молчавший до поры,
  
  
   Сказал: "От каменного бати
  
  
   Дождись железной просфоры!"
  
  
   А Кузька побледнел немножко,
  
  
   К окну скорехонько шагнул,
  
  
   Быстрехонько открыл окошко
  
  
   И тонко крикнул: "Караул!"
  
  
   Потом, чтоб Федька не ударил,
  
  
   К стрельцам за спины стал в углу
  
  
   И произнес: "На государя
  
  
   Сей тать сказал сейчас хулу!"
  
  
   И дело Федькино умело
  
  
   Повел приказный стрикулист.
  
  
   Сам Годунов читал то дело
  
  
   И записал на первый лист:
  
  
   "Пустить на вольную дорогу
  
  
   Такого вора - не пустяк,
  
  
   Понеже знает больно много
  
  
   Сей вор о наших крепостях.
  
  
   На смуту нынешнюю глядя,
  
  
   Терпеть буянство не с руки:
  
  
   Сослать его, смиренья ради,
  
  
   На покаянье в Соловки!"
  
  
  
  
   13
  
  
   Зосима - муж-вероучитель,
  
  
   Видавший бесы наяву,
  
  
   Построил честную обитель
  
  
   На одиноком острову.
  
  
   Невелика там братья, ибо
  
  
   Уставом строг тот божий дом.
  
  
   Монахи ловят в сети рыбу,
  
  
   Живя апостольским трудом.
  
  
   Чтоб лучше храм украсить божий,
  
  
   Разбив подворья там и тут,
  
  
   Пенькою, солью, лесом, кожей
  
  
   В миру торговлишку ведут.
  
  
   Нырки летят на этот остров,
  
  
   Крылами солнце заслоня...
  
  
   В обитель ту на строгий постриг
  
  
   Москва отправила Коня.
  
  
   Дабы греховное веселье
  
  
   Не приходило в ум ему,
  
  
   Посажен Федька был не в келью,
  
  
   А в монастырскую тюрьму.
  
  
   Там вместо ложа - гроб короткий
  
  
   И густо переплетено
  
  
   Тройною ржавою решеткой
  
  
   Слепое узкое окно.
  
  
   Наутро ключник брат Паисий,
  
  
   С рассвета трезвый не вполне,
  
  
   В тюрьму просунул носик лисий,
  
  
   Спросил, что видел Конь во сне.
  
  
   И тот ответил: "В этой яме
  
  
   Без края длится ночь моя!
  
  
   Мне снилось нынче, что с друзьями
  
  
   До света в кости дулся я!"
  
  
   Отец Паисий взял подсвечник,
  
  
   И, плюнув, дверь захлопнул он:
  
  
   "Сиди в тюрьме, великий грешник!
  
  
   Твой сон - богопротивный сон".
  
  
   Монах не без душка хмельного
  
  
   Назавтра вновь пришел в тюрьму,
  
  
   И у Коня спросил он снова,
  
  
   Что нынче виделось ему.
  
  
   И Конь ответил: "Инок честный!
  
  
   Силен, должно быть, сатана.
  
  
   Мне снился ныне сон прелестный,
  
  
   Я похудел с такого сна:
  
  
   Смущая грешника красами,
  
  
   Зело смазлива и кругла,
  
  
   Жена, обильна телесами,
  
  
   В сие узилище вошла".
  
  
   Паисий молвил: "Я утешен:
  
  
   Твоя душа еще во тьме,
  
  
   Но этот сон не так уж грешен!
  
  
   Ты исправляешься в тюрьме".
  
  
   Когда ж в окне опять явилось
  
  
   Его опухшее лицо,
  
  
   Конь произнес: "Мне нынче снилось,
  
  
   Что мы с тобою пьем винцо,
  
  
   Притом винцо из самых лучших..."
  
  
   Тут из-за двери: "Милый брат! -
  
  
   Коню ответил пьяный ключник. -
  
  
   Твой этот сон почти уж свят!
  
  
   Да мы и все безгрешны, что ли?
  
  
   Не верь, дружище! Плюнь! Слова?
  
  
   Надень армяк, пойдем на волю,
  
  
   Поможешь мне колоть дрова!"
  
  
   И вышел Конь. Серело море.
  
  
   Тянулся низкий бережок.
  
  
   С залетной тучкой слабо споря,
  
  
   Его неяркий полдень жег.
  
  
   Летали чайки в тусклом свете,
  
  
   Вились далекие дымки,
  
  
   На берегу сушились сети,
  
  
   Рядком стояли челноки.
  
  
   Паисий голосом нетрезвым
  
  
   Срамную песенку тянул.
  
  
   Конь пнул его тычком железным
  
  
   И в сеть рыбачью завернул,
  
  
   Чтоб честный ключник, малый рослый,
  
  
   Легко распутаться не мог,
  
  
   Подрясник скинул, сел на весла
  
  
   И в море оттолкнул челнок.
  
  
  
  
   14
  
  
   В Москве был голод этим летом,
  
  
   К зиме сожрали всех котят.
  
  
   Болтали, что перед рассветом
  
  
   Гробы по воздуху летят,
  
  
   Что вдруг откуда-то лисицы
  
  
   Понабежали в погреба,
  
  
   Что в эту ночь на Вражек Сивцев
  
  
   Падут три огненных столба.
  
  
   Недавно в Угличе Димитрий
  
  
   Средь бела дня зарезан был,
  
  
   Но от народа Шуйский хитрый
  
  
   Об этом деле правду скрыл,
  
  
   Сказав: "Зело прискорбный случай!
  
  
   На всё господня воля. Что ж
  
  
   Поделаешь, когда в падучей
  
  
   Наткнулось дитятко на нож?"
  
  
   Но всё же очевидцы были,
  
  
   И на базарах, с ихних слов,
  
  
   Сидельцы бабам говорили.
  
  
   Что промахнулся Годунов.
  
  
   И Годунову прямо в спину
  
  
   Шел слух, как ветер по траве,
  
  
   Что он убил попова сына,
  
  
   А Дмитрий прячется в Литве.
  
  
   И, взяв жезлы с орлом двуглавым,
  
  
   Надев значки на рукава,
  
  
   Вели ярыжек на облаву
  
  
   Людей гулящих пристава.
  
  
   С утра валило мокрым снегом.
  
  
   Шла ростепель. И у воды,
  
  
   В кустарнике, где заяц бегал,
  
  
   Остались частые следы.
  
  
   Снег оседал, глубок и тяжек.
  
  
   Глухой тропинкой ввечеру
  
  
   Брели стрельцы ловить бродяжек
  
  
   В густом Серебряном бору.
  
  
   Там, словно старая старушка,
  
  
   Укрывшись в древних сосен тень,
  
  
   Стояла ветхая избушка
  
  
   В платочке снежном набекрень.
  
  
   Она была полна народом.
  
  
   В ней шел негромкий разговор.
  
  
   Раздался стук - и задним ходом
  
  
   Сигнули в лес за вором вор.
  
  
   Стрельцы вошли, взломав окошко,
  
  
   Достали труту и кремня,
  
  
   Подули на руки немножко
  
  
   И быстро высекли огня.
  
  
   Всё было пусто. Скрылись гости.
  
  
   Но щи дымились в чашке - и
  
  
   Валялись брошенные кости
  
  
   У опрокинутой скамьи.
  
  
   Тараканье на бревнах старых
  
  
   Ускорило неспешный бег...
  
  
   Укрыт тряпьем, лежал на нарах,
  
  
   В похмелье мучась, человек.
  
  
   Он застонал и, спину гладя,
  
  
   Присел на лавку, гол и бос.
  
  
   К худым плечам свисали пряди
  
  
   Седых нечесаных волос.
  
  
   Его увидя в тусклом свете,
  
  
   "Ты кто?" - спросили пристава.
  
  
   И хриплый голос им ответил:
  
  
   "Иван, не помнящий родства!"
  
  
   1940

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 393 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа