Главная » Книги

Юшкевич Семен Соломонович - Саша

Юшкевич Семен Соломонович - Саша


   Семён Юшкевич

Саша

   Сумерки быстро надвигались. Третья площадка нашей горы, вся освещённая, с позолоченной скалой, продержалась миг - побагровела, осветилась тёмно-красным огнём - посинела и потухла. Спускалась ночь. Голубятня потеряла очертания и казалась ящиком, домом, горой. По двору торопливо двигались люди. Слышался говор, кашель: то рабочие возвращались с фабрик, мастерских, с дока. Андрей вывел из конюшни кабриолет и, осторожно опустив оглобли на землю, пошёл за лошадью.
   - Но, но, осади, - бормотал он громко, возясь у стойла.
   Послышались глухие удары и звон уздечек. Тяжело ступая и выбивая искры подковами, шла "Жёлтая" и фыркала Андрею в спину.
   - Но, но. - бормотал он, отстраняя её рукой и, повернувшись у кабриолета к лошади лицом, стал напирать на неё. "Жёлтая", нехотя и всё тяжело ступая задом, пошла в оглобли. Андрей стал запрягать. Спускалась ночь.
   Я стоял в тёмном коридоре и, высунувшись из окна, с нетерпением следил за действиями Андрея. Мать, уже готовая к выходу, в пышном платье, которое чудесно шло к ней, весело торопила бабушку. Маша, стоя на коленях и лазая вокруг неё, оправляла складки, когда они ей казались не на месте, и беспрестанно что-то делала булавками, которые вынимала изо рта, где их было много.
   - Готово ли, Маша? - спрашивала мать и, когда Маша отвечала: "сейчас, барыня", раскрывала веер и со скучающим видом обмахивалась им.
   Во дворе между тем наступила тишина. Рабочие скрылись. Ласково ворчал Андрей. Лошадь фыркала. Поднималась луна и приятный светло-синий свет пал на гору.
   - Ещё не готово, - с нетерпением шептал я. - Милая мама, поторопись, пожалуйста, мама, - просил я, точно мой шёпот мог передать ей и моё нетерпение.
   Но вот показалась толстая тень и стала у входных дверей. Заворчала Белка.
   - Готово, Андрей? - раздался голос матери.
   - Готово, барыня моя... - ответил Андрей, подняв голову.
   - Хорошо, мы сейчас, Андрей.
   Я вздохнул от облегчения. Тотчас же, шурша платьем, с бабушкой под руку, показалась мать. Маша провожала их, и будто обе шли в дремучем лесу и могли о сучья порвать свои платья, - она и с боков и сзади и забегая вперёд, охраняла их.
   - Выходят... - шепнул я Коле в открытую дверь.
   - Тише! - погрозил он мне.
   - В десять часов дети должны быть в постели, - донёсся ко мне голос матери.
   - Ага, - подумал я радостно, - они вернутся очень поздно.
   - Слушаю, барыня, - ответила Маша.
   Стало тихо. Я ждал, выскользнув в беседку. Раздался важный отчётливый топот "Жёлтой", и Андрей, восседая на заднем сидении, показался у последнего окна и осадил.
   - Пожалуйте, барыня, - почтительно проговорила Маша.
   Лошадь забила копытами. Белка с лаем бросилась к воротам.
   - Уехали! - крикнул я во весь голос, влетая к Коле, - уехали!
   Я вскочил на кровать и дважды стал на голову, упираясь ногами о стену.
   - Свободны, свободны! - всё кричал я, стоя на голове, и мне было смешно, что вижу комнату опрокинутой. - Маша, скорее чаю! - нам некогда.
   - Маша, они уехали! - заорал Коля и, тщетно попытавшись, подобно мне, стать на голову, спрыгнул с кровати и понёсся по комнате.
   Через несколько минут Маша внесла чай на подносе. Как далека она была теперь от меня. Целая неделя прошла с тех пор, как я просил у неё прощения, и добрые чувства, взволновавшие меня, давно уже успели затеряться среди будничной жизни, с её маленькими радостями и маленькими заботами. Отсутствие Сергея в эти дни помогло забвению, и Машенька опять превратилась для меня в Машу, в горничную, в безответную рабыню; и, требуя от неё услуг, я теперь делал это зло, как бы наказывая её за минуты моей слабости... Безучастным взглядом посмотрел я на её покорную фигуру и вдруг нарочно толкнул её, чтобы вывалить поднос со стаканами из рук. И когда стаканы со звоном ударились о пол, а она вскрикнула от ожога, я с торжеством выбежал в столовую, напевая:
   - Машка, дурка, обожглась!
   - Ну, идём, - выговорил Коля, погнавшись за мной. - Они сейчас должны прийти.
   - Машка, дурка, обожглась, - повторил я со смехом.
   Маша вышла из нашей комнаты и, не показывая нам вида, что ей больно, с беспокойством спросила:
   - Куда вы уходите, паничи? Ведь мамаша сердиться будут.
   - Не твоё дело, Машка, - бросил Коля, выбегая в коридор.
   - Не твоё дело! - крикнул я в свою очередь, наскоро допивая чай.
   Она молча вышла, а я, ужасно оживлённый, побежал за Колей. Возле конюшни я нагнал его и мы вместе пошли к голубятне, где было назначено свидание с Сергеем и Настенькой.
   - Их ещё нет, - произнёс Коля, глядя на луну.
   - Сейчас придут, - уверенно ответил я и постучал зубами от волнения.
   В комнате Странного Мальчика был свет. Знал ли он, что мы сейчас будем у него? Свеча с прыгавшим пламенем мерцала, как звезда. Весь двор и стены флигелей и крыши утопали в ярких синеватых тенях, и от них было весело, как в праздничный день. Из голубятни шли шорохи, воркование. Кричали птенчики, протяжно, жалобно.
   - Кто-то идёт... - прошептал Коля.
   Я впился глазами в длинные качавшиеся тени придвигавшиеся своими огромными головами к стене левого флигеля.
   - Это Сергей и Настя, - прошептал я волнуясь, - кто же третий?
   Тени согнулись, и головы их легли на стене.
   - Это Стёпа, - с удивлением произнёс я, - откуда он взялся?
   Мы вышли из засады и поздоровались. Стёпа, смеясь и видимо довольный, что озадачил нас, размахивал корзинкой, наполненной до краёв.
   - И ты здесь, - произнёс я, чуть разочарованный.
   Он не ответил и только шире сделал своё улыбавшееся лицо.
   - Ну, вот и мы, - проговорил Сергей, и я вдруг почувствовал, что недоволен его голосом. - Что у вас нового?
   - Странный Мальчик выздоровел, - ответил Коля.
   - Знаю; Стёпа сказал. Ничего другого? Пойдём. Странный Мальчик ждёт нас.
   - Когда ты познакомилась с Стёпой? - шёпотом спросил я у Настеньки.
   - Это секрет, - таинственно ответила она.
   - Секрет? - переспросил я обиженным голосом и ясно почувствовал, что теряю весёлость и оживление.
   - А мне казалось, - промолвил я сейчас же, - что ты никогда не захочешь познакомиться с ним.
   - Почему же, Павел? - с изумлением спросила она.
   - Он... грязный, Настя.
   - Он славный, Павел...
   Я хотел ответить, объяснить, - почему Стёпа не мог быть ей товарищем, но уже не успел. Сергей входил в квартиру Алёши. Настроение моё совершенно испортилось и, глядя с неудовольствием на Настеньку, я думал: "Тебе нравится Стёпа, нехорошая! Ну и пусть. Я найду лучшую Настеньку, чем ты. Ты выйдешь замуж за него, и у тебя муж будет кузнецом". Но это не только не успокоило меня, а ещё больше расстроило. Я совсем надулся и отошёл от неё, чтобы она почувствовала моё презрение. На всём кругом потемнели краски. Что-то грызло мою душу, что-то беспокоило. В комнату я вошёл пасмурным. Сняв шапку и бросив "здравствуйте" я, пригорюнившись, уселся в углу, и старался только о том, чтобы не поддаться искушению взглянуть на Настеньку.
   - Пусть знает, - обиженно думал я. - Теперь она увидит, кто лучше: я или Стёпа.
   Между тем, Алёша, увидев нас, улыбнулся своей доброй улыбкой и подошёл к нам.
   Настенька подала ему руку и долго вглядывалась в него. Сергей ерошил волосы.
   - Я рад, что вы пришли, - говорил Алёша...
   В комнате стояли две деревянные кровати и на одной из них лежал мальчик, до подбородка закрытый одеялом. В углу, подле печи, на низенькой скамеечке, сидел старик с большой седой бородой, покрывавшей всю его грудь, держал палку в руках, вертел ею и чертил что-то на полу. Соседнюю комнату занимала лавка, и в стеклянную дверь я видел женщину, вероятно мать Алёши. И всё в комнате казалось таким тихим, скромным, молчаливым, что мысль о другой жизни за этими стенами казалась обманом, сном. Незаметно и не привлекая внимания, висела икона... На стене, между двумя картинами, в клетке прыгал и царапался чижик, а под столом, как одногнёздки, высунув хвосты, лежали обнявшись котёнок и собачонка. Нежная тоска по чем-то прошлом, утраченном, не тревожа, тихо вошла в мою душу.
   - Я рад, что вы пришли, - говорил Алёша, обращаясь к нам, к Настеньке...
   - Ворон!.. - раздалось в углу.
   Я вздрогнул. Настенька и Коля со страхом обернулись. То говорил старик с огромной седой бородой и чему-то улыбался.
   - Молчи, отец, - оборвал его мальчик, лежавший на кровати.
   Он повернулся к старику и, опираясь на локти, долго смотрел на него в упор, как кошка на воробья.
   - ...И вы сделали хорошо, - добавил Алёша таким голосом, что всем стало хорошо на душе.
   Только я ещё бунтовался. Настенька оглянулась на меня.
   - Монах... Красный Монах... - продолжал старик и распустил бороду так, что она покрыла всю его грудь.
   - Молчи, отец, - ещё громче произнёс мальчик, лежавший на кровати - и голос его теперь угрожал.
   Старик поставил палку меж ногами и, насторожившись, внимательно прислушивался. Настенька со страхом прижалась к Сергею, и испуганно взглядывала на старика.
   - Кто это? - спросил тихо Сергей у Алёши.
   Стёпа смеялся и делал гримасы.
   - Это мой отец, слепой, - ответил спокойно и улыбаясь Алёша. - Вы не бойтесь, - он хороший...
   - Что же он говорит о Вороне?
   - Это его тайна, - загадочно произнёс Алёша, - мне нельзя сказать.
   - Ему снятся черти, - сердито выговорил мальчик с кровати. - Отец! - крикнул он, - положи палку, я приказываю.
   Мы все задрожали от безумного страха. Слепой повертел палкой, будто писал ею в воздухе, и положил её на колени.
   - Он добрый, - говорил Алёша, - он хороший, - он всё знает...
   - Монах, - прошептал слепой.
   - Вот это, Саша, - обратился Алёша к мальчику на кровати, и мы слушали с глухим беспокойством, - мои новые знакомые: Сергей, Настя. Коля, Павел...
   Саша приподнялся на локте и внимательно осмотрел нас.
   - Она мне нравится, - деловито произнёс он, указывая на Настеньку. - Пусть она сядет возле меня. А где Стёпа?!. Стёпа тоже.
   Голос у него был такой же, как у Алёши, но казался более равнодушным и не тревожил. Стёпа прыгнул к нему на кровать, и оба они улыбнулись друг другу. Настя передвинулась так, что стала ему видна вся. Теперь и я заинтересовался и устроился подле Сергея.
   - Почему ты не встаёшь, - недоверчиво спросила Настенька, усаживаясь на табуретке. - Встань, пожалуйста, и я тебя не буду бояться.
   - Настя, - с упрёком выговорил Сергей.
   - Но я его боюсь, - упрямо повторила она.
   И когда Алёша подошёл к ней, чтобы успокоить, она вдруг, забыв о страхе, подала ему корзинку и сказала:
   - Мама прислала вам всем... как братьям...
   - У меня мёртвые ноги, - раздался голос Саши, - я всегда лежал.
   - Как жаль, - произнёс Коля, внимательно посмотрев на него.
   - Мёртвые ноги! - с удивлением вырвалось у меня и у Сергея.
   Слепой завозился в углу, и я повернулся спиной к нему, чтобы совершенно не видеть его.
   - Как здесь всё странно, - со страхом подумал я.
   - Ты была на горе? - спросил Саша, тронув рукой Настеньку, и она отодвинулась. - Расскажи мне о ней. Через несколько дней мать на руках понесёт меня во двор и я её увижу.
   - Я была на горе, - важно сказала Настя и все её ленточки задвигались на ней, - и тогда она ещё цвела вся. Теперь гора умерла...
   - Алёша, - позвал слепой. - Выйди во двор и посмотри, где луна стоит?
   - Сейчас, отец, - ответил он и вышел из комнаты.
   - Тебе не скучно лежать? - спросил Сергей у Саши.
   - Некогда скучать, - серьёзно произнёс Саша. - Я весь день чем-нибудь занят. Мне нужно за домом смотреть. Отец - слепой, занят своим, - и всё о чём-то с Алёшей шепчется. Мать ничего не понимает. Не понимает, - как бы удивляясь этому, повторил он. - Только плачет и жалуется. Разве слёзы помогают? Вещь - не пословица, жалоба - не дело.
   - Но ты ведь не ходишь, - возразила Настенька, - как же ты за домом смотришь?
   Он с удивлением посмотрел на неё, а Стёпа, знавший его мысли, рассмеялся и захлопал в ладошки.
   - Вот ноги умеют ходить, - сказал он, - а что толку? Без ног худо - без головы круто. А тут все без головы. Вот в чём беда. Отец всё сидит и шарит руками - точно таракан возится. То с Алёшей шепчется, - о чём говорят, я и не пойму. А их кормить нужно. Отец любит покушать. Вовремя не подашь - сердится, плачет. Вот он какой. Мать, когда в комнате, тоже плачет. Слёз у нас тут много. Слёз не оберёшься, - прибавил он угрюмо.
   Вошёл Алёша и громко сказал:
   - Луна стоит над башней, а флюгер горит, как звезда.
   - Ну, так сегодня поедем, - ответил слепой, - и лицо у него стало светлое, приятное, - садись ближе, Алёша.
   У Алёши заблестели глаза и - будто нас не было в комнате - он уселся возле старика. Голос его ласкал, как звуки струн, когда по ним ударят ладонью...
   - Говори, отец, - попросил он. - Луна стоит над башней...
   Слепой загадочно улыбнулся, погладил бороду. Горячий шёпот тронул тишину. Будто листья зашелестели.
   - Вот так всегда они, - произнёс Саша, с беспокойством следя за ними. - О чём говорят, не пойму.
   В голосе его была досада, но глаза неотлучно подстерегали каждое движение Алёши. Вдруг он упёрся на локоть и громко крикнул:
   - Алёша!
   Странный Мальчик медленно повернул голову, будто она была теперь так тяжела, что не поддавалась его усилиям. Глаза были полузакрыты. Что-то блаженное неземное лежало в его улыбке.
   - Алёша, Алёша! - всё громче звал Саша.
   - Лежи спокойно, - медленно, как бы вдумываясь, ответил Странный Мальчик, - я не сплю.
   - Отчего же твоя мать плачет? - спросил Сергей дрожащим голосом, - и мы снова встревожились.
   - От дел плачет, - ответил Саша, успокоившись, и повернулся к нам. - Ртов тут много, а дела плохие. Мать куда как мало кушает, а я ещё меньше. Всё для них бережём.
   Он метнул глазами в сторону старика и Алёши и уже шёпотом прибавил:
   - И ещё потому плачет, что сестрёнка наша умерла. В прошлом году умерла. Аннушкой звали. Одна у нас девочка была - и та умерла. Никак мать её забыть не может. Все забыли, - она не забывает.
   - Плохо у вас тут, - вырвалось у Коли.
   - Ну, и плохо... - вдруг сорвался Стёпа, тяжело дыша. Казалось мне, он злился на нас и у него глаза горели. - А я для Сашки на нож пойду. Батьке не уважу за него. Хочешь, сейчас тебе с горы земли принесу? Хочешь лягушку достану?
   - Сиди, сиди, - деловито, но нежно ответил Саша, - и я тебя люблю.
   Стёпа угрюмо, всё тяжело дыша, опять уселся и стал с благоговением слушать.
   - Очень нехорошо у вас, - печально произнёс Сергей, и всем нам сделалось тяжело от его голоса, - но мать моя уже всё разберёт.
   - Как лучше сделать? - угрюмо подхватил Саша. - Только даром голову мучишь. Кому оно нужно? Не видать кому. Сдаётся, будто кто балуется, а нам достаётся.
   - Тебе жаль сестрёнки, Саша? - с жалостью спросила Настенька.
   Он задумался, как будто загадку решал, и не мог найти ответа.
   - Я и сам себя спрашивал, жалко ли мне её, или не жалко. Не знаю. Тесно ей было жить здесь, и никому она не нужна была. Вот оно что. И мы никому не нужны, - вдруг прибавил он растерянно, - и никто никому не нужен...
   Настенька всплеснула руками. Я тоскливо посмотрел на неё, на Стёпу и вдруг обрадовался чему-то. Было так, как будто я до сих пор говорил: "не хочу, не хочу", - а кто-то сильный сказал: "надо", - и я уступил.
   - Стёпу нужно любить, - молнией пронеслось у меня, - и я его люблю, - сейчас же ответил я себе.
   - Вот, я Алёшу люблю, - опять сказал Саша, - больше себя люблю. - Куда Аннушка добрая была, а он ещё добрее. Смотрит он за мной крепко - да толку мало. И в дело, тоже не годится, и мать не годится. Она ведь шагу без меня не делает. Я деньги считаю, долги записываю. Что мать, что камень - всё одно. А кто тут из вас хозяйский сын?
   - Он хозяйский сын, - ответил Стёпа, указывая на Колю, - и Павка тоже.
   - Хорошо быть хозяином, - задумчиво произнёс Саша, поглядев на нас. - И гора ваша?
   - Гора наша, - сказал Коля.
   Саша замолчал вдруг, и мы не знали о чём говорить с ним. Словно лежал старый, старый человек, а мы беспокоили его, и от этого стало неудобно как-то, неприятно. Старик всё шарил руками и шептал. Открылась дверь из лавки и вошла мать Алёши. Она была высокая, худая, с мутными, как у рыбы, глазами и длинным, длинным носом. Лицо у неё было в красных пятнах, как будто раскрашенное. Она ходила ровно, не качаясь, точно кто-то держал её за носки и так передвигал. Слепой, услышав, что дверь раскрылась, перестал шептать и недовольным голосом сказал:
   - Мне, Марья, время покушать. Кушать я хочу.
   - Вот слышите, - шепнул нам Саша, - только об этом и слышишь: "Мне, Марья, время покушать". Днём покушает и пойдёт на улицу.
   - На улицу? - удивилась Настенька, - ведь он слепой.
   - Он привык. У него палка - что глаза. Стучит палкой перед собой и ходит. А зачем ходить? На улице ему худо - мальчики его мучают. Дёргают его сзади, палку вырывают, и он падает. Вот он и придёт, сядет и плачет. Крепко плачет. Зачем ходить. Я всё слышу, вижу и тоже плачу... потихоньку. У нас только Алёша не плачет.
   Опять Саша замолчал. Старуха возилась у печки. Слепой ждал, стучал тихо палкой и писал ею на полу.
   - Чьи дети? - спросила вдруг старуха с беспокойством, и дала старику есть.
   - Иди, мать, в лавку и не бойся, - ответил Саша. - Дети хозяйские. Вот корзину прислали тебе. После разберёшь.
   - Хозяйские, - повторила она равнодушно. - Ну, и пусть... Христос с ними. Я, Саша, посижу здесь.
   - Нельзя, мать, ступай в лавку. Придёт человек, никто не увидит, а он из лавки унесёт. Худо нам будет.
   Она переполошилась от испуга.
   - Взаправду придёт? - спросила она.
   - Будешь здесь, придёт. Добро стеречь нужно.
   - Так я пойду, Саша.
   - Иди, мать, иди!
   - Ты позови, когда что нужно будет. Я приду.
   - Я позову. Иди.
   Старуха вышла. Слепой уже поел и поднялся. Он был толстый, высокий, - и теперь борода его казалась ещё страшнее. Лицо у него было в морщинах, а веки он держал плотно закрытыми. Палка начала стучать по полу, и казалось, что глаза тихонько прыгают по земле и указывают дорогу.
   - Ты куда идёшь, отец? - спросил Саша, - ночь теперь...
   - Пойду под луну стану. Луна мне нужна.
   - Зачем тебе луна? Садись, где сидел.
   - Пойду я, - угрюмо ответил старик.
   - Садись, отец. И без луны обойдёшься.
   - Ты что в луне знаешь? - вдруг засмеялся слепой и это шло к нему. - Ты, червяк... земной...
   Ему, очевидно, понравилось это слово, и он несколько раз кряду повторил: "червяк, червяк", и прибавил с нежностью в голосе:
   - Про луну у Алёши спроси. Он знает.
   - Не хочу о луне знать. Человеку хлеб нужен, - вот про это расскажи.
   - А я знаю, что хлеб не нужен, - лукаво выговорил он, - я знаю. Правда, Алёша?
   Алёша наклонил голову и гармоническим голосом сказал:
   - Хлеб никому не нужен, никому!
   Сергей давно порывался вмешаться, но сдерживался. Позже он говорил нам, что у него закружилась голова среди этих людей. Теперь он вдруг поднялся, и густым ровным голосом спросил:
   - Что такое жизнь?
   Я вздрогнул от радости, но тотчас же растерялся. Коля и Настенька поднялись за Сергеем. Было так, будто этот вопрос всё время мучил нас, каждый думал о нём, и только за тем и пришёл, чтобы спросить.
   - Что такое жизнь? - говорил Сергей, - если знаете, скажите. С вами с ума сойдёшь.
   - О, о, он горячий! - опять засмеялся слепой.
   - Жизни нет, - тихо, но уверенно ответил Алёша.
   Настенька опять всплеснула руками и, смотря прямо на Алёшу, взволнованно произнесла:
   - Жизнь есть, Алёша, - вы говорите неправду. Вы здесь, я говорю с вами... Сергей слушает. Это жизнь.
   - Вам кажется, - спокойно возразил Алёша.
   - Кому кажется, - подхватил Сергей? - мне или вам?
   На лице слепого играла лукавая усмешка. Словно вечные враги сошлись, - а ему дорога была победа одного, - он гладил бороду, слушал и кивками одобрял Алёшу.
   - Мне кажется, - убеждённо ответил Алёша, чуть покраснев, - вас всё-таки нет, хотя я и отвечаю вам.
   - Вы сумасшедший! - точно она, наконец, догадалась, воскликнула Настенька, и я задрожал от её голоса.
   - Червяк, червяк... - проговорил слепой, и тихо и долго смеялся.
   - Уйдём отсюда, - вырвалось у меня, - я боюсь.
   Мы переглянулись, - и от моего голоса все поняли, как нам страшно. И лишь только поняли, - страх удесятерился, и точно кто-то выстрелил в нас, мы вдруг бросились к двери и с криком выскочили во двор.
   - Больше никогда не пойду к ним, - шепнул я Коле.
   - Вот странные люди, - запыхавшись прибавил Сергей.
   Настенька держала его за руку, - и тихо говорила: "Какие они несчастные!"
   Посреди двора мы остановились, чтобы разобраться в том, что случилось. От голубятни падала длинная тень...
   Вдруг я крикнул не своим голосом. Кто-то сзади тронул меня за куртку.
   - Отчего вы крикнули? - раздался голос Алёши.
   Я бросился к Сергею и, держась за него, со страхом глядел на Алёшу.
   - Я ведь не страшный, - тихо говорил он, и луна освещала его лицо. - Вот вы убежали и Саша заплакал. А в доме нехорошо, когда он плачет.
   - Но вы все такие чудные... - произнёс Сергей.
   Алёша пожал плечами.
   - Приходите завтра на гору, - вдруг предложил он. - Придёте? Мать вынесет Сашу во двор, и он всех вас будет видеть. Когда я ему это обещаю, - он успокоится. Придёте? - попросил он, как бы делая кому-то уступку.
   - Я приду, - с жаром произнёс я, - я тебя люблю. Боюсь и люблю. А расскажешь о Красном Монахе? Милый Алёша, обещай нам и мы все придём.
   - Я расскажу, - серьёзно ответил он. - Поднимемся на третью площадку, и будем смотреть на море. - Там и расскажу. Пошёл бы теперь, но Саша ждёт. Море ночью ещё красивее.
   - Разве ты был ночью на горе? - недоверчиво спросил Сергей.
   - Конечно, был...
   - И не боялся, - с нетерпением допытывался Сергей.
   - Я никого не боюсь, - улыбнувшись ответил Алёша.
   - Алёша! - позвал голос Слепого, - Алёша!
   - Ну, прощайте! Завтра на горе увидимся, - торопливо сказал он. - Прощайте!
   - Прощай! - крикнули мы все в один голос и смотрели ему вслед, пока он не скрылся в комнате.
   - Он бы и мать мою удивил, - сказал Сергей. - Однако пора, милые, домой.
   Мы все были так полны пережитыми впечатлениями, что не хотелось ни о чём говорить, думать.
   - Домой, домой, - заторопился и я, - скоро мама с папой вернутся. Придёшь завтра на гору, Сергей? А ты, Настя?
   Оба кивнули головой и мы простились.
   - Ещё несколько дней и снова начнётся осень... - говорил я Коле, раздеваясь. - Как скучна жизнь. Правда, Коля?
   - Интересна, - возразил Коля и, потушив свечу, накрылся одеялом.
   - Завтра узнаем о "Красном Монахе" - сказал я громко через несколько минут, но Коля уже не ответил мне. Повернувшись лицом к стене, он спал.
  
   Источник текста: Источник: Юшкевич С. С. Собрание сочинений. Том IV. Очерки детства. - СПб.: "Знание", 1907. - С. 159.
   Оригинал здесь: Викитека.
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 257 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа