Главная » Книги

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - В усадьбе помещицы Ярыщевой

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - В усадьбе помещицы Ярыщевой


1 2

   Николай Георгиевич Гарин-Михайловский

В усадьбе помещицы Ярыщевой

I

   Воскресный летний день собирался быть особенно жарким. Солнце как-то сразу показалось на безоблачном небе и скучно, без предрассветной прохлады, уставилось в оголённые берега большой извилистой речки. Там, выше речки, раскинулось большое торговое село, грязное и серое, под цвет остальной округи.
   У базарных лавок сидели и стояли толпы жнецов из татар в ожидании найма.
   Это был первый базар и первая наёмка на жнитво в это лето. Урожай был хороший, и цены на работы ожидались высокие. На площади показался, приседая и смешно оглядываясь, словно за ним гнались, Кирилл Архипович, приказчик одной маленькой экономии барыни Наталии Ивановны Ярыщевой. Опросил цены на жнитво и, услышав про пятнадцать рублей, убежал без оглядки. Татары-жнецы проводили его с базара свистками, улюлюканьем и смехом. Кирилл Архипович, с мягкой курчавой бородой, с громадной лысой головой и мелкими чертами лица, прибежал сам не свой на двор, куда заехал было, и обратился к хозяину, хлопнув руками:
   - Беда! Пятнадцать рублей.
   Хозяин двора катил в это время бадью по двору и, остановившись, равнодушно ответил:
   - Вот как хлещут!
   - Чего ж теперь делать? - спросил приказчик.
   - И не знаю.
   - Ехать надо домой, - вздохнул приказчик.
   Крестьянин покатил бадью дальше под навес.
   - Аль раздумали орать?
   - Да как брать-то? - Кирилл Архипович почесал затылок. - И не соображусь теперь... Жать двадцать десятин, а всех денег сто двадцать рублей всего-то у нас: половину не сожнёшь на эти деньги.
   - Не сожнёшь поэтому.
   - А, ведь, поколь жнёшь, да когда ещё молотить там, да в город продавать, а их рассчитывать надо: ждать не станут.
   - Не станут.
   - Ах, ты грех! Ехать надо посоветоваться... Думал пораньше выбегу на базар, поколь цена не разыгралась, а вот...
   - Дешевле не будет нынче...
   - Ехать надо...
   Кирилл Архипович ещё поохал и стал запрягать. Запряг, рассчитался, попрощался, сказав с каким-то придыханием: "Ах, ну до увиданья", сделал с обычным приседанием ещё для чего-то круг возле своей плетушки, уселся и тронул.
   Он уже проехал почти всю улицу, всё смотря куда-то в сторону, как вдруг воскликнул, освобождаясь от задумчивости:
   - Ах, кулёк-то!
   Он внимательно осмотрел сиденье, заглянул под козлы, приподнял тонкий слой находившегося в плетушке сена, но кулька нигде не оказалось. Кирилл Архипович ещё нерешительнее несколько раз оглянулся, вероятно, в надежде, не догадается ли сам кулёк прибежать к нему, но, не дождавшись, вдруг засуетился и поворотил назад.
   Хозяин квартиры, увидев его, отворил ворота, и Кирилл Архипович въехал опять во двор.
   - Здравствуйте опять, - сказал он растерянно, сойдя с плетушки.
   - Здравствуйте и вы, - ответил равнодушно крестьянин.
   Кирилл Архипович снова поздоровался с ним, а также с вышедшей хозяйкой. На мгновение он замер в сладостной истоме и сообщил:
   - А я, ведь, кулёк-то забыл. Гляжу, где он? Ах, назад ехать надо!
   - Недалеко пахнулись ещё...
   - Не далеко... вот тут на углу - против лавки... Как его?
   - Аксёнова?
   - Она... Гляжу: нет кулька... Ах, ты грех! - Кирилл Архипович постоял ещё, подумал, покачал головой и, приседая, пошёл в избу за кульком.
   - А я тоже гляжу на кулёк, - провожала его хозяйка, - думаю, что он, мол, оставил его? Мне бы скричать, а я, вишь, не смекнула тоже...
   - И я тоже не догадался... Ну, до увиданья ещё раз.
   И ещё раз попрощавшись с хозяйкой, Кирилл Архипович с кульком в руках вышел из избы во двор.
   - Ах... не надо бы заезжать было во двор, - спохватился он.
   - Поэтому не надо бы, - согласился и хозяин, - я гляжу, едете, ну отворил ворота.
   - Я ведь только вот за кульком...
   - Известно, не оставлять же...
   - Как же теперь? Не поворотишься ведь... выпрягать?
   - Не знаю... Так, что ль, попробовать? Айда-те так попробуем. Я лошадь заводить стану, а вы задок-то относите.
   Общими усилиями дело обошлось без перепряжки и, повернув лошадь, приказчик барыни Ярыщевой покатил, наконец, с базара, сопровождаемый напутствием хозяина: "Ну с Богом!"
   Кирилл Архипович, склонившись на бок, ехал и ломал голову, как ему быть. По пятнадцати рублей - двадцать десятин обойдутся триста рублей. Ста восьмидесяти не хватит. Главное то, что сам же он и подбил свою барыню усилиться посевом на эти лишние двадцать десятин. Обыкновенный порядок в имении был таков, что в экономии сеялось столько, сколько можно было урвать, так сказать, не в счёт, без денег. Сдаётся, например, крестьянину десятина земли под посев; цена - как у людей, а один рабочий день выговаривается не в счёт. Одну десятину взял - пеший рабочий, две - с лошадью. Часть земли снимала своя деревня и не в счёт убирала пять десятин.
   Конечно, это было немного, но и деревня барыни только и жила тем, что занималась нищенством. Так и в земской статистике в рубрике промыслов она значилась: "занимается нищенством". Как дадут повестку, чтобы подать взносили, и разбредётся деревня. Насобирает и взнесёт. И всегда исправно. За эту исправность и заботливость и местное начальство уважало деревню и задолго обыкновенно до сбора её первую извещало: готовьтесь, дескать.
   - Что ж и умно, - говорила про крестьян своей деревни старая барыня, - сами видят свою слабость и спасаются... А другой ведь только и догадается, что в кабак последнее снести.
   Но зато, когда её крестьяне попробовали было поторговаться с ней насчёт дарового посева, она ответила:
   - Ну, уж, батюшки, кому другому, а уж вам-то не грех и потрудиться на меня старуху: за вас люди подать-то платят...
   - Нынче где уж? - говорили крестьяне. - Действительно, значит, когда цена живёт на хлеб, так будто и ладно, а теперь ничего не стоит хоть и наше дело: день-деньской маешься, плечи от тяготы оборвёшь, хлеб собираючи, а продай его, и гривенника не выручишь за день.
   В нынешнем урожайном году промысел крестьян барыни Ярыщевой, действительно, был не из очень доходных.
   Крестьяне других деревень, видя, как трудятся нищие, только лукаво подмигивали на них и говорили:
   - Обижаются же... в убыток работа приходит.
   Жалела и барыня Ярыщева крестьян своей деревни:
   - Нынче уж, конечно, не ваш год, - говорила она, - ну так, ведь, надо же и людям.
   - Известно, - вздыхали покорно нищие.
   В общем дарового посева у барыни Ярыщевой набиралось десятин до тридцати. Сенокос ли продавался, лес ли, во всём было установлено правило вырядить не в счёт известное количество работников. Конечно, крестьяне-арендаторы торговались, но старушка-помещица добродушно уговаривала и шамкала своим беззубым широким ртом:
   - И-и, батюшка мой! что тебе услужить старухе? Доходов у меня мало, а расходов-то выше головы... Сам знаешь, ведь, батюшка.
   - Известно.
   - Я сама, ведь, ваш хлеб, да щи только и ем... Не мотущая, не картёжница...
   - Спаси, Господь...
   - Только что вот внуки... Ну, так ведь, батюшка, и их без образования нельзя оставить... И им ведь расходу больше моего ещё будет.
   - Как можно...
   - Ну, так вот, батюшка, и сам видишь... У меня же и тихо, спокойно: чтоб вот тебе я сдала землю, а там другому передала, - вон как у панков, - у меня этого нет, батюшка. У меня как в амбаре - всё в сохранности.
   - Что говорить! Из-за этого уж, прямо сказать, и платим будто лишки.
   - Так не жалей, батюшка, не жалей... Земля моя хорошая, дай тебе Бог засыпаться хлебом от моей земли.
   И видя, что крестьянин убеждается, старуха спрашивала:
   - Ну, что ж, надумался?
   - Да видно... Что же станешь делать?
   - Ну и с Богом... А вот, не дай Бог, лихоманка тебя схватит, или живот, - приходи, батюшка... Приходи - безо всякого.
   - Спасибо...
   - Ну, спасибо, батюшка, и тебе, я за тебя Богу помолюсь... Что тебе день? Ты - день, другой - день, а мне старухе помощь. С миру по нитке - голому рубашка. Я, батюшка, прямо... Мне что таиться? Что было вот наследственного, то ведь и осталось... А от мужа да зятя долги одни остались... Все, батюшка, сплатила, все - до копейки! Внучатам-то, - старуха радостно понижала голос, - чистенькое, как яичко облупленное, достанется именье-то.
   - Ну, до увиданья, Наталья Ивановна, - подымался со стула крестьянин.
   - Ну, прощай, батюшка, прощай...
   Барыня жала руку и провожала гостя.
   - Хоть уж дорого, да уважительная, - говорили окружные крестьяне. И если спрашивали их: "что за человек барыня Ярыщева?" - отвечали в один голос: - "Одно слово - не было такой и не будет... Уважительная барыня!"...
   А Кирилл Архипович всё подвигался с базара ближе к усадьбе и всё думал. Уже показалась церковь соседнего села Дмитриевского, когда вдруг в его голове мелькнула счастливая мысль. В Дмитриевском он повернул свою невзрачную лошадёнку в ту улицу, где жил староста Матвей Фёдорович, и остановился у ворот просторной в три окна срубленной избы. Изба и все постройки на дворе имели аккуратный вид той зажиточности, при которой как-то само собой хозяин не ленится и гнилое бревно своевременно заменить новым, и свежей соломой крышу укрыть, а то заменить эту опасную крышу и глиняной, которая не вспыхнет, как костёр, от одной случайной искры.
   Был праздник, и хозяин избы сбирался в церковь. В ожидании благовеста, староста, в новой синего сукна поддёвке, ходил по двору и заглядывал от нечего делать то в тот, то в другой угол своего двора.
   - Ах, здравствуйте, - приветствовал его с своим обычным растерянным видом Кирилл Архипович, появляясь в калитке, - а я ведь к вам.
   Матвей Фёдорович видел и сам, что приказчик приехал к нему, и в это мгновение его занимал лишь вопрос: насчёт чего мог бы приехать этот приказчик?
   - Заходите, - флегматично пригласил староста.
   - А я ведь на лошади.
   - Ну, так что? Во двор заезжайте, а то так привязать можно.
   - Так привязать, что ль? не уйдёт, чать.
   - Куда ей уйти? не рысак.
   - Какой рысак!
   Кирилл Архипович вернулся к лошади, а за ним вышел на улицу и хозяин. Пока приказчик привязывал лошадь, хозяин неопределённо глядел на его немудрую плетушку, немудрую запряжку, немудрую лошадь.
   Кончив, Кирилл Архипович облегчённо произнёс:
   - Ах, ну здравствуйте ещё раз...
   - Здравствуйте и вы. В избу, что ль, пойдёте?
   - В избу, Матвей Фёдорович.
   В избе Кирилл Архипович поздоровался с хозяйкой и, присев на лавку, стал беспомощно вытирать пот с своего высокого лба.
   - Выйди-ка на часок, - бросил мимоходом хозяин жене, и, когда та вышла, Матвей Фёдорович плотно притворил дверь, подсел к приказчику и прямо подошёл к делу:
   - Вы насчёт чего же это?
   - Да вот посоветоваться заехал, Матвей Фёдорович... Такое дело, такое дело, что и не придумаю.
   И Кирилл Архипович рассказал в чём дело.
   - Гм! - пропустил в нос староста.
   - Я вот что надумал... Уж Бог с ней с ценой... 12 рублей на базаре просят, ну и мы от людей никуда не денемся. Нынче вот праздник, народ пока свой хлеб не зажал... чать, не зажал.
   - Нет, не зажал.
   - Чтоб нынче миром бы к нам? Половину денег на руки, а половину до продажи.
   - Не сообразишь ведь всех, - нехотя и лениво ответил староста.
   - О?
   - Мир.
   - Да, вот мир разве...
   Кирилл Архипович вздохнул и замолчал. Молчал и староста.
   - А то нельзя ли как-нибудь, Матвей Фёдорович?
   - Да ведь я-то что тут? Главное дело, больно вы уж с вашей барыней работой облагаете: обижаются ведь которые...
   - Так ведь, Матвей Фёдорович, против людей и спокой у нас...
   - Это так, за это спасибо, а вот лишечки-то: всё будто так...
   - По настоящему и сеять-то бы нынешним временем не след, - вильнул Кирилл Архипович.
   - Да где уж вам сеять? Тут своя крестьянская работа отбивается...
   - Этак, Матвей Фёдорович... Да нет, видно, бросить же надо.
   - Ну, там картошку для домашности, а то что ж выкручивать...
   - Да я уж и сам не рад, - сокрушённо вздохнул Кирилл Архипович, - главная сила толков нет...
   - То-то толков нет, а склоки много...
   Староста помолчал и начал другим тоном:
   - Вы что нынче за Караульной горой продавать же станете землю?
   - Станем.
   - То-то... Уросла, чать? Который год в сенокосе теперь лежит она?
   - Да что? Никак семь лет.
   - Девятый, чать, пошёл?
   - Аль девятый?
   - Гляди... Лес на амбар когда возили? В тот же год и землю бросили. Считай...
   - Так, так.
   - То-то... Уросла чать?
   - Когда не уросла.
   - Глядел я как-то, ехал: щётка пробила... Сдавать станете, и я бы взял десятинку-другую от лесу... от пчельника...
   - Так что... Уладь дело, - не постоим, Матвей Фёдорович...
   - Я вот что думаю... Церковь нам надо же новить, - рублей сто с миру сойдёт... Если вот присогласить старичков сегодня после обедни. Дескать, половину на руки, а остальную, чтоб вам прямо за мир в церковь внести. До вечера бы и кончили.
   Кирилл Архипович даже привскочил.
   - Так что? Матвей Фёдорович! А мы бы тебе постарались... Уж прямо так бы за тобой и земля осталась... от пчельника.
   - Этак, что ль, попытать, - задумчиво говорил староста, - вот обедня отойдёт, соберём стариков. Так, что ль? Поэтому лошадку заводи во двор... да дай уж овсеца... А мы в церковь... Вернёмся, самоварчик изготовим, - чашечку-другую, поколь сходка сбирается. Овса дать, что ли?
   - Овёс-то у нас свой, да вот вышел...
   - Дадим...
   Лошадь завели во двор, поставили к овсу, и так как раздался уже благовест, то оба, и хозяин, и гость, пошли к обедне.
   В прохладной церкви народу собралось немного: дети, обычные старики, старухи, десяток-другой девушек и парней. Отстояли обедню и домой пошли.
   - Скоро он, батюшка, нынче повернулся, - сказал приказчик.
   - К вашей барыне, видно, торопится... Именинница, что ль, она?
   - Ах да, рожденница... А я и забыл...
   Пришли домой, заглянул Кирилл Архипович в колоду: съела лошадь весь овёс, что всыпал он ей из пудовки, которую вынес ему из амбара староста. Заглянул в пудовку Кирилл Архипович, где оставался ещё овёс, подумал и высыпал и остатки своей лошади. Напились чаю, а тем временем собрался сход, и пошли приказчик и староста толковать с миром.
   - Вот, старики, в чём дело, - начал староста.
   Выслушали старики, опросили Кирилла Архиповича насчёт базарных цен, и Кирилл Архипович опять, не сморгнув, заявил о двенадцати рублях. Начали толковать.
   - Говори, староста! - обратился кто-то к Матвею Фёдоровичу.
   - Так что ж? Случай по мне того... подходящий, - ответил староста. - День также проведём, двести сорок рублей кучка: свинья на рыле не принесёт.
   - Ну так чего же, известно...
   Ещё потолковали, вырядили два ведра водки, тут же одно распили и весёлой гурьбой повалили собираться, чтобы ехать жать хлеб барыни Ярыщевой. Пошёл и приказчик со сходки весёлый, но во дворе старосты ждала его невзгода. Лошадь барыни издыхала, лёжа на земле. Она дёргала ногами, судорожно подымала голову и опять с тяжёлым бессильным вздохом падала на землю.
   Сбежался народ. Одни говорили "мышки", другие "домовой расшиб", третьи заподозрили "язву", - пересчитали все, какие знали, болезни, ахали и охали, но делу не помогли. Лошадь в последний раз подняла голову, безнадёжно посмотрела на свой вздувшийся живот, ещё безнадёжнее обвела взглядом всех собравшихся и бессильно упала, как бы говоря: "ну, Бог с вами, - и вправду помирать приходится".
   Поохал ещё Кирилл Архипович, потужил, рассказал несколько раз, как прекрасно ела лошадь овёс, как и остатки он ей высыпал.
   - Пришли из церкви, гляжу: ах, съела! Так ещё фунтов пять осталось, - думаю себе: пусть ест... А так и хватает, так и хватает, - ровно не в уме она... Я и подумал ещё, что она ровно не в уме? На вот тебе... Ах, ты грех!
   - Чего ж станешь делать? На роду уж так написано ей, - утешали приказчика. - Шкуру, что ль, тебе с неё снять?
   - Снять, что ль? - раздумывал Кирилл Архипович.
   - Так что ж? Пока народ там кумекает - принимайся... Шкура тоже ведь... За неё трёшну отдашь.
   - Трёшну-у? - усомнился другой, - и пятишну при нужде отдашь.
   - Отдашь.
   - Снимать видно, - надумал приказчик и принялся за дело.
   Снял кожу, сложил её под сиденье, а вместо павшей лошади выпросил у старосты его Воронка. Вместе со старостою и уселся приказчик и поехал прямо в ржаное поле, куда потянулась уже деревня.
  

II

   Высоко поднялось солнце и смотрит из-за Караульной горы на маленькую усадьбу старой барыни Ярыщевой.
   У зеркального пруда густой сад. Повыше на пригреве, маленький с высокой деревянной крышей барский домик. Ещё выше всякие хозяйские постройки: конюшня, каретник, амбар, ледник, баня, скотные дворы. Сбоку - флигель приказчика, а с другой стороны - людские, кухни и птичий двор, с высокой оградой, подошедшей прямо к пруду. На пруде барские утки и гуси. Маленькая, босая девочка пасёт во дворе стадо индюшек. Чисто и опрятно кругом. В маленькие окна видны чистенькие комнатки с крашеными полами, с мебелью в чехлах. В комнатах специальный запах десятки лет обитаемого жилья. Тут и аромат сушёных грибов и разных ягод, что в стеклянных банках, разбавленные водкой, греются на солнце, и ещё чего-то, что сразу охватывает вас сознанием, что вы в деревне, в той глухой старинной деревне, где в барском домике в сонной тишине тикают однообразно часы, и слышится порою то звонкая трель канарейки, то одинокие шаги старушки-хозяйки.
   Стара барыня: 66 лет ей. Она маленькая, костлявая старушка, с круглой от старости спиной, с беззубым широким ртом и живыми голубыми глазами, которыми смотрит так живо, что, кажется, выглядывают они из какой-то маски. Одета старушка в чёрную люстриновую юбку и такую же кофту. Голова её подвязана платочком с узлом на подбородке, и всем своим наружным видом она скорее смахивает на простую мещанку, а не на потомственную, в шестой книге записанную дворянку.
   За свои 66 лет многое перевидала старуха на своём веку. Расчётлива, экономна и бережлива. В лавке покупает, - торгуется, замучит всех приказчиков и не упустит из вида ничего.
   - Батюшка, - остановит она руку приказчика, сбирающегося отрезать конец верёвочки, которой он обвязал ей покупку, - а ты подальше отрежь... Верёвочка-то мне, старухе, и пригодится.
   У старушки помещицы живых детей нет. Только от покойной дочери осталось двое внучат. Внучке двадцать два года, она кончила гимназию и теперь учится в Петербурге, где-то на курсах. На лето она приезжает гостить к бабушке. Внуку Пете всего пять лет, и с своей няней, старой и строгой они не разлучаются весь день.
   Встал уже упитанный, как телёночек, розовый Петя. Аккуратно одела его няня, умыла, расчесала, всё с наставительными присказками, Богу заставила помолиться и повела его в маленькую столовую чай пить. Полощет няня большую Петину чашку, оглядывает его сливочки в маленьком сливочнике, пробует рукой, теплы ли калачики, посмотрит, на месте ли масло, соль и, если чего нет, строго и коротко приказывает принести горничной Маше. А Петя чинно сидит и спокойными довольными глазами поводит то в ту сторону, где священнодействует няня, то смотрит на Машу, которой приказывает няня что-нибудь принести.
   Идёт Маша и несёт. Видит Петя: всё хорошо, все боятся и слушают няню, и он слушает, и жидкий чай со сливками ещё вкуснее кажется ему, когда няня, подвязывая салфетку, приговаривает:
   - Рот-то, батюшка, не набивай... Поспеешь, поспеешь... Это вон только хам какой: всё скорей ему бы.
   Наелся Петя.
   - Ну, ещё будешь?
   Мотает головой Петя и слезает с полным ещё ртом с своего креслица.
   - Не торопись, не торопись, батюшка, - обтирает его няня, отвязывая салфетку, и шутит, хлопая по животику.
   - Ну, вот серёдочка полная, - краюшки заговорят... ну, ай-да, сокол, во дворике гулять.
   Во дворе благодать: солнышко греет, индюк гуляет и пыжится, холодок на крылечке. Присела няня на крылечке и вяжет чулок, а Петя с ребятишками играет: то в хороводы, то в лошадки, а то и по другому как-нибудь. Услышала няня, что ссора началась у детей, встала, подошла и смотрит на них поверх своих больших очков. Докладывают ей дети, в чём дело, - разобрала, и хоть и не прав барчук, а оправдала его, - пусть, дескать, привыкают, что барин всегда прав. Но подвернулась бабушка, проходившая в это время в амбар, и дело приняло другой оборот. Бабушка взяла сторону ребятишек, и обидевшийся Петя ушёл к няне на крылечко, где и присел рядом с ней. Няня усердно, будто не замечая ни его, ни бабушки, продолжала вязать.
   - Ну, и иди... Иди, - задорно говорила бабушка, провожая внука к няньке.
   - Ну, да, - отвечал ей Петя, - а зачем ты их сторону берёшь?
   - О, батюшка мой, тебя не спросила. Что я на старости лет душой, что ль, кривить для тебя стану?! Вот так хорошо, вот так спасибо, - учи меня, учи... Спасибо, батюшка, спасибо...
   - Ну да, а зачем они спорят со мной?
   - Ах, Боже мой, вот так горе! Спорят?! Не прикажешь ли ты ротики им платочками завязать? Вот уж тогда спорить никто не станет... и умный же тогда ты будешь, ба-а-тюшка ты мой!
   Ещё проворнее вязала свой чулок няня.
   - Эх, какой умный, эх, какой умный! - твердила бабушка.
   - Ну-да, они дурлаки...
   - О? - передразнила его бабушка и показала внуку на индюка, - и индюк вон тоже, - что ему скажешь, - а он всё своё "тюрлю-флю!" "дурлаки!"
   Петя уже перестал сердиться и смешным кажется ему сравнение бабушки; но он хочет удержаться и, пряча лицо в платье няни, всё-таки смеётся.
   Бабушка смотрит внимательно, весело и наклоняется, чтоб поцеловать внука. А тот ещё сильнее прячет лицо в складки няниного платья.
   А няня всё сидит, строго и обиженно вяжет чулок и не сводит глаз с своей работы.
   Поймала бабушка внука, поцеловала его и пошла.
   Подождала немного няня, повела глазами на ребятишек и проговорила строго:
   - Ну, что ж вы не зовёте барчука играть? Наш барчук - не барчук, так кого же вам? Такого барчука днём с огнём не найдёшь... На весь род у нас самый умный барчук...
   Смотрит Петя внимательно, что ребятишки на это скажут? А ребятишки уж покорно идут к крыльцу: подошли, смотрят на Петю, и ласково говорит один:
   - Идём, что ль?
   - Ну, вот, вишь, зовут... Ну, иди...
   Зовут, да! Вскочил Петя и побежал.
   Девять часов пробило в столовой и повели Петю котлетку есть. После котлетки няня поднесла ему на блюдце варенья. Ягодки вишнёвые, прозрачные, вкусные и соку много. Полюбовался Петя сперва, осмотрел их и начал, не спеша, есть.
   - Вот так, потихоньку... Так, так, сокол мой... Поел? Ну, теперь в гостиную иди тихонечко, посиди там, а я немножко вот схожу...
   Пошёл Петя в старинную гостиную.
   Мягкий диван стоит у стены. И диван, и кресла обиты красным сафьяном, а на стенах висят картины. На одной нарисована битва, на другой - горка, лес, река; а между окнами раскрашенные гравюры из библии. Петя смотрит, как наклонилась Сара к колодцу и так и стоит: и сегодня, и завтра, и всегда. Стоит и Петя и смотрит. А там гусар саблю поднял и так и сидит всегда с поднятой саблей на лошади. И Петя будет таким гусаром. В углу рояль стоит. Взмостился Петя и начал трогать пальцами клавиши. Ударит и слушает, другую ударит и опять слушает.
   Заглянула сестра его и прошла в столовую. Молодое, худощавое приятное лицо, волосы русые в одну косу, глаза серые, большие, веко левого глаза слегка опущено. Оглянула лениво стол с потухшим самоваром, хлеб, лепёшки, масло.
   Бабушка вошла.
   - Встала?
   - С рождением, - и внучка лениво потянулась и поцеловала подошедшую бабушку.
   Бабушка двумя руками взяла голову внучки и расцеловала её.
   - Хотела к обедне поспеть... Так за делами и время не сыщешь. Просила уж батюшку приехать. Нет вот что-то и Кириллы Архиповича, нет. Э! это кто ж едет?
   И бабушка, и внучка заглянули в окно.
   - Что такое? - произнесла раздумчиво старушка, - никак Кирилла. Да что ж он на чужой лошади?
   Барыня с ключами в руках заковыляла к выходу, крикнув в дверях:
   - Маша, кофе барышне.
   - Несу, - ответила из коридора молодая, нарядная, в толстых полусапожках, Маша.
   Внучка в ожидании кофе присела и лениво перелистывала какую-то книгу.
   Бабушка уже стояла на крыльце и, прикрыв глаза ладонью, нетерпеливо ждала своего приказчика.
   - Ах, здравствуйте, - проговорил, наконец, Кирилл Архипович, останавливаясь посреди двора. - С праздничком вас... Проздравляю вас.
   И Кирилл Архипович начал без конца кивать своей обнажённой лысой головой.
   - Спасибо тебе, батюшка... А где же наша лошадка-то?
   - Ах, - вдруг вспомнил Кирилл Архипович.
   И вынув кожу, на которой сидел, развернув её, он сказал упавшим голосом:
   - Вот...
   - Что вот?!
   - Сдохла...
   Старуха посмотрела и только и могла сказать:
   - Это ты мне что ж, подарочек к празднику?
   Кирилл Архипович растерянно развёл руками. Упрёк барыни окончательно обескуражил его. Он молча, с убитым лицом, смотрел на шкуру барской лошади.
   - С чего ж она сдохла?
   - Да ведь я почём знаю? - с горечью ответил Кирилл Архипович.
   - Болела, что ль?
   - И даже ни-ни... Еду я ещё и думаю: здорова, мол... Сглазил я, что ль, её?
   - Надо тебе думать было...
   - Да уж виноват. Я уж и сам-то хватился: не надо бы... Главная вещь - здорова вовсе была... Овса я ей, Матвей Фёдорович дал, засыпал: съела, ещё засыпал: съела и тот... И так просто, вот так и хватает... Не в уме ровно стала.
   - Да, а твой-то ум где был?
   Кирилл Архипович растерянно посмотрел на барыню и сразу смолк.
   - Ах ты, Господи! - вздохнула старуха. - Ну, что ж ты стоишь?
   - Так ведь чего же теперь делать? Я уж и не знаю... Хочешь будто всё вот как лучше... Ах ты, грех!
   Кирилл Архипович в свою очередь вздохнул, подумал и спросил, беспомощно показывая на кожу:
   - В каретник, что ль, её повесить?
   - Ну, а куда же?
   - Кожа, положим, хороша, - выделать - пять рублей стоить будет... Хомуты починить же надо.
   - Жнецов-то хоть ты нанял?
   - Ах да, - встрепенулся Кирилл Архипович и весело произнёс: - нет.
   - Ну, вот тебе... Ну, спасибо тебе, батюшка. Дай Бог тебе здоровья. Послал Господь приказчика! Дура я старая.
   - Да вы, Наталья Ивановна, не расстраивайтесь, - с душевной болью в голосе заговорил Кирилл Архипович.
   - Да что, батюшка, не расстраивайтесь... Ну, какой же ты, скажи на милость, приказчик у меня...
   - Наталья Ивановна! Так ведь пятнадцать рублей жнитво, - в отчаянии воскликнул Кирилл Архипович.
   - Ох, ты, Господи, - всплеснула руками барыня. - А пуд хлеба на базаре двадцать копеек. Вот это так... Вот это посоветовал, батюшка, в добрый час сеять.
   И долго ещё выслушивали друг друга барыня и приказчик, пока, наконец, разговор не подвинулся к выяснению положения вещей данного момента.
   В конце концов, всё оказалось не так плохо, как могло бы быть.
   - Как же, жнут, - радостно успокаивая, говорил Кирилл Архипович.
   - Уже и жнут?
   - Вся деревня...
   - Да ты, что ж раньше-то не обрадовал? Слава Тебе, Господи, - крестилась старушка.
   - На три рубля дешевле! - напомнил Кирилл Архипович, - я уж погрешил маленько...
   - Ну, батюшка, молодец!
   - А остальную половину хоть до октября... ренду получим - отдадим.
   - Конечно... ну, спасибо, батюшка, спасибо...
   - Главное в раз, - день - вон какой.
   И это, конечно, много значило.
   - А я его ругаю, - говорила барыня, - сам, батюшка, и виноват. Ну, иди ко мне чай пить... Иди прямо сюда... А я ругаю...
   - И я то уж обробел, - вижу, огорчаетесь вы, и сам не знаю, как мне вас успокоить.
   Напился Кирилл Архипович холодного чаю, рассказал ещё раз уже по порядку о похождениях сегодняшнего утра. Барыня расспросила о всех, кто был на базаре, и Кирилл Архипович встал и, приседая и вытирая усы и бороду, откланялся:
   - Ах, ну, благодарю вас... Ехать надо в поле.
   - Ну, поезжай с Богом.

* * *

   Приехал батюшка служить молебен. Отслужили. После молебна подъехал становой и фельдшер. Молодой становой, полный, добродушный, то конфузился, то старался смотреть по военному и выпячивал грудь. Скромный, тихий фельдшер сидел осторожно на конце стула. Батюшка расхаживал большими шагами и задумчиво заглядывал в окна.
   Разговор не клеился. Коснулись было эпидемических болезней и той грязи, которая царит в сёлах. Молодой становой покраснел, приняв намёк на свой счёт.
   - Да с мужиками разве что-нибудь поделаешь, - ответил он в своё оправдание. - Сколько раз я им говорил - ничего не понимают.
   Внучка, скучавшая в этом обществе, уныло посмотрела на станового, скользнула взглядом по лицам других и уставилась в окно.
   - Которые и понимают, - заступился батюшка и, посмотрев на девушку, оправил свои густые красивые волосы.
   Тихий фельдшер, всё время внимательно слушавший, кивнул головой и хриплым нерешительным голосом, придерживая нежно свою чёрную бороду, произнёс:
   - Понимают.
   - А понимают, так что ж у вас в селе грязи больше, чем где либо? - бросил фельдшеру пренебрежительно становой.
   - Так ведь... Не мне же её возить, Пётр Степанович.
   - Не про вас и говорится... говорится про мужика... Хоть бы вашим мужикам - не говорил я разве?
   Старушка хлопотала в столовой и, когда всё было готово, позвала гостей обедать.
   После обеда убрали стол и самовар подали. Пьют чай гости. Жаркое солнце льёт свои раскалённые лучи в окно, волны табачного дыма ходят по комнатам.
   Сидит старушка, празднует свой шестьдесят шестой год пребывания на земле. Щемит на душе: словно жаль чего-то, что-то вспоминается, - такое же неуловимое, как этот весёлый день урожайного лета. Прошло всё, как и этот день пройдёт.
   - Как совершение урожая пошлёт Господь... - говорит задумчиво батюшка. - Соломой хороши хлеба, а зерно не хвалят... Старые земли...
   Старушка вздохнула, отогнала свои мысли и, качая головой, проговорила:
   - Хоть и новые... хоть двести пудов уродит, да цен нет, - хуже голодного года и будет.
   - Да, выручки не будет.
   - Сколько опять помещиков съехалось по своим усадьбам, - качнувшись на своём стуле, вставил становой, - губернатора ждут.
   - Что, батюшка, твой губернатор здесь поделает?
   - Ничего, конечно, не поможет: не свои же вам деньги даст.
   - Когда, по завещанию мужа, отпускала я своих мужиков на волю, - и-и! - На меня тогдашний-то как! Что вы делаете? Вы мне всю губернию взбунтуете. А через восемь лет всем волю дали.
   - Ну, так ведь это когда было... Конечно, губернатор тот вам пустое толковал, - фыркнул становой.
   - Ох, батюшка, чем, чем, а задним-то умом крепки мы... Назад оглянешься, всё там, как на ладонке, видишь...
   - А вперёд-то тоже, - усмехнулся становой, - пожалуй, загадывай... Другой раз за это так влетит нашему брату, что и думать забудешь.
   Становой энергично встал, тряхнул головой и заходил по комнате, звеня шпорами.
   - Ну я, батюшка, свою подать плачу, а там, есть ли, нет твой губернатор - меня не пугай им.
   - Вам... оно, конечно, что, - про себя говорю.
   Внучка вошла и присела на стул с таким видом, как бы спрашивала: "долго вы ещё тут будете сидеть?"
   Становой оглянулся и начал прощаться. Он звякал шпорами и, протягивая руку, сгибал её у локтя кренделем. За ним, посмотрев из-под рясы на часы, осторожно поднялся, оправляя волосы, батюшка. Совсем тихо и смущённо привстал с кончика стула и фельдшер. Он поклонился издали барышне, дружелюбно поклонился и пожал руку старушке, пожал руку появившейся в дверях няне и, кашлянув, вышел за другими в сени.
   Уехал становой, уехал батюшка в своей плетушке, приподняв на прощанье свою мягкую, круглую с большими полями шляпу, а фельдшер пошёл во флигель.
   Приехал Кирилл Архипович с поля обедать. Поставил лошадь под навес и пошёл было к своему флигелю. Но, увидев вдруг громадный котёл, стоявший десятки лет возле колодца, он остановился, подумал и решил привести в исполнение свою давно задуманную мысль, - поставить котёл под навес.
   - Все трудитесь? - подошёл к нему фельдшер, наблюдавший некоторое время, как Кирилл Архипович, напрягаясь, катил по двору котёл.
   - Да вот охота... Который год уж на ветру, да на дожде стоит: ржавеет.
   - Известно... Да вы куда его?
   Кирилл Архипович обвёл мутными глазами двор и ткнул пальцем в самый дальний угол навеса.
   - Ну, давайте вдвоём...
   И приказчик с фельдшером принялись за котёл.
   - Кирилл Архипович, ты что это? - крикнула из окна старая барыня.
   - Да, вот, обедать приехал было.
   - Обедал?
   - Да нет, не угодил ещё... Вот уж котёл перва...
   - Нашёл время!.. Брось... Обедать иди... Там же жнут у тебя...
   - Сейчас-то обедают, положим... Бросить, что ль уж разве?
   - Ужо, ужо, - крикнула барыня.
   Кирилл Архипович бросил на полдороге котёл и пошёл с фельдшером к себе.
   - Ах, вот, кстати, - вспомнил он. - У меня ведь опять, Алексей Иванович... Как вот жара: подступит, - хоть ты что...
   Кирилл Архипович показал под ложечку.
   - Да у вас это всегда - как жара... Посмотреть надо...
   - Пожалуйста. Ах, вот чего: как же? Овсеца-то надо лошадке дать. Вы вот что: вы идите, а я сейчас...
   И Кирилл Архипович пошёл к амбару.
   Так и не дождался его фельдшер. На полдороге Кирилл Архипович опять о чём-то вспомнил, повернул за новым делом, потом забрался на задний двор и, увлёкшись, стал пересматривать валявшееся там разное ржавое старьё: это вот совсем ещё хороший лемех, а это винт совсем новый... И Кирилл Архипович задумался, на что бы употребить его.
   Когда он попался опять на глаза барыне, она спросила:
   - А ты ещё не уехал?
   - Сейчас еду, - ответил Кирилл Архипович. - Кусочек дай какой-нибудь, - заглянул он в своё помещение и, увидев фельдшера, вскрикнул:
   - Ах, Алексей Иванович... Я ведь и позабыл про вас... Как же теперь? До другого раза, что ли?
   - Так что ж? Как-нибудь после...
   - Дел, сами видите, вон сколько...
   - Дел-то много.
   Получив ломоть хлеба, Кирилл Архипович побежал к навесу, где стояла его лошадь, взнуздал её и поехал, судорожно подёргивая вожжами и в то же время торопливо пережёвывая откушенный ломоть хлеба.

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 384 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа