Главная » Книги

Гамсун Кнут - В городке

Гамсун Кнут - В городке


   Кнут Гамсун

В городке

Перевод Л.М. Василевского

  
   OCR, вычитка Kopegoro
  
   Когда дождь не слишком силён, то с корабельной верфи всю неделю с утра до вечера слышатся звучные удары молота по гвоздям и болтам; это - единственный звук во всём городе, - его слышно везде, в каждом доме.
   Это маленькое, мирное местечко, спокойный, консервативный уголок с семействами капитанов, водочным заводом и церковью. Ночным сторожам здесь мало дела; о драках и ночных скандалах слышно так редко, что этому удивляются все приезжие, и если какой-нибудь моряк или бродяга-подмастерье так разойдётся, что затянет песню или громко выругается, то тишина самого города быстро заглушает его голос. И ночные сторожа спокойно бредут дальше и не поворачивают головы, - в этом не оказывается надобности.
   Ночью в городе спят, никто не бодрствует и не шляется по улицам. Вечером оба сторожа встречаются на рынке макрели: это их обычный начальный пункт. Они здороваются, некоторое время ходят взад и вперёд, ненадолго присаживаются, немножко дремлют, немножко покуривают, опять ходят взад и вперёд, - и так проходит ночь. Они знают каждого, и каждый знает их. Если кто-нибудь из аристократии городка как-нибудь вечером позже обыкновенного идёт по улице, то сторожа всегда знают, что это идут с крестин или были где-нибудь в гостях.
   Когда же случается, что мимо них в тишине и темноте ночи проезжает почтовая двуколка с женщиной в капоре и мужчиной сзади, сторожа тоже знают, в чём тут дело. Тогда их головы сближаются, они перешептываются, качают головой, точно сплетничающие за кофе женщины, и до тонкости понимают друг друга. Ровно в шесть часов каждый возвращается своей дорогой домой, и в тех домах, где уже встали с постелей, распространяется новость, что два часа тому назад проехала по городу акушерка, и что у жены капитана Габриельсена родился ребёнок.
   Есть в городке также двое хромых портных, один нищий, отдел армии спасения, пароходная пристань, таможня и сберегательная касса. Всё это есть налицо. В центре города имеется "Собрание", Атенеум и местный клуб, где собираются отцы города и читают "Новейшие Известия" и "Утренний Листок". Здесь не любят читать до пресыщения, до усталости, и местный книжный торговец торгует всевозможными товарами, начиная от гребешков и плиток шоколада и кончая учебниками и сборниками проповедей.
   Есть в городе один человек, который, говорят, от доски до доски прочитал всего "Педера Паарса", но этому человеку не повезло в жизни: он остался старым холостяком, превратился в бездельника, и к тому же он со странностями. Это Теннес Олай.
   Никто не знает, чем живёт Теннес Олай, но в обеденные часы его никогда не встречают на улице: очевидно, он имеет всё-таки что поесть в своей ветхой избёнке, где он лето и зиму живёт совершенно один, всеми покинутый.
   Маленький человек с красновато-рыжими волосами и бородой, он не бросается в глаза своей наружностью; в последнее время он начал, впрочем, округляться в теле. Но во всём, что он делает, он сохраняет спокойствие и рассудительность и при этом чуть-чуть наклоняет голову набок, что происходит от его начитанности и осмотрительного нрава. Так как его знает весь город, то он считает своим долгом раскланиваться со всеми; большинство отвечает на его поклоны поклонами же, один только консул ограничивается тем, что прикладывает к своей шляпе указательный палец.
   У маленьких людей этот Теннес Олай пользуется, впрочем, известным уважением. Простые рыбаки и рабочие в гавани считают для себя особенной честью называть его своим товарищем и единомышленником; Теннес Олай, по их мнению, зарабатывает свой хлеб каким-то таинственным путём, пользуясь при этом только своей головой; они считают его чем-то в роде дьявола. Его никогда не видишь на подённой работе, а он всё же живёт и благоденствует.
   Но Теннес Олай вовсе не дьявол в этом отношении.
   Единственно, что он, пожалуй, и сам признал бы за собой, это его привычка днём и ночью, в один и тот же час, ходить по всему городу...
   Когда жители, просыпаясь утром, не слышат на верфи единственного в городе шума, а на улице нет дождя, то все уже знают, что неделя прошла, что наступило воскресенье. Тогда жители города в полном наряде отправляются в церковь.
   Дорога в церковь песчаная, истоптанная и идёт вверх по холму. Множество ног истоптало её. Тяжёлые пятки моряков превратили маленькие камешки дороги в песок. И этот песок при лёгком движении ветра кружится по сторонам. Но жена капитана Андерсена, особа со средствами, остаётся верна моде своей юности и до сих пор ещё носит платья со шлейфом; легко можно себе представить, сколько пыли она подымает, когда идёт в церковь. И за это многие проклинают её.
   Идут туда молодые барышни в светлых платьях и замужние дамы в тёмных. Идёт также Йенсен, который служит у купца Берга, и аптекарь, и Ольсен из таможни. Идёт и фотограф Росен, у которого только одна нога, он за всю свою жизнь не сумел как следует устроиться. Но всех их затмевает консул, когда он отправляется в церковь. В его волосах ещё нет седины, и он не преминет всегда вколоть себе цветок в петличку, хотя этот хоть куда мужчина уже отец трёх взрослых детей.
   Капитаны собираются все вместе и идут одной группой, - те, которые только что вернулись из плавания, и те, что уже навсегда простились с морем. Они загорелы, толсты, их лица в морщинах и походка их тяжела, точно у ломовых лошадей, но их беседа весела и лица беззаботны.
   Потом наступает полдень.
   Один корабельщик приглашает своего бравого товарища погулять на пристани перед зданием таможни. Постепенно здесь собираются все. Одна кучка образуется за другой, тает, образуется снова; все переходят от одной к другой и мирно болтают. В беседе сразу выплывает макрель, предмет местной торговли: свежая макрель и солёная макрель, копчёная макрель и маринованная макрель. Беседа о макрели считается особенно удавшейся, если её удаётся окончить к шести часам вечера, но если к этому времени собеседники ни к какому определённому заключению не успевают прийти, то беседу всё равно обрывают. Сигналом к этому служит свисток с парохода во фьорде, и с этого момента никто уже не произносит слова "макрель".
   К городу, сильно покачиваясь, подходит почтовое судно. Тогда все бросаются вниз к пароходной пристани: шесть часов - это важный момент в жизни города.
   Туда ковыляют люди на костылях, и людей в креслах с колёсами привозят туда к тому времени, когда подходит почтовый пароход. Четыре человека готовятся принять канат; полдюжины молодых женщин собрались вместе, чтобы опустить одно письмо в почтовый ящик на пароходе. Несколько женщин, жёны шкиперов, пришли узнать, не приехал ли с пароходом какой-нибудь заезжий купец или бродячий подмастерье. Тут же и армия спасения со своим красным цветом, воинственными призывами и плакатами; они суют всем в руки листок с надписью: "Большое собрание с молитвами и пением гимнов в 1/2 7-го. Т. Ольсен младший. А.С. Ториссен старший. NB. Будь готов предстать перед Господом".
   Раздаётся первый звонок и очень скоро после него второй. Запоздавшая дама тоже жаждет посмотреть и, запыхавшись, бежит вдоль пристани, поддерживая платье обеими руками.
   - Вы тоже едете? - спрашивает её стоящий на бугшприте судна штурман.
   - Нет, - отвечает она, с трудом переводя дух.
   Ей только хочется присутствовать при торжестве, как присутствуют другие. И она, к счастью, попадает ещё вовремя, чтобы видеть выгрузку двух бочонков пива для гостиницы.
   Потом раздаётся третий звонок, сходни снимаются, и машина начинает работать.
   Тогда толпа устремляется назад; обряд личного присутствования окончен, и все рассеиваются в разные стороны по городу. Те же, которые особенно заинтересованы, следуют за почтовым ящиком; это молодые дамы, ожидающие писем, и мужчины, получающие "Западную Газету". И через час, полный напряжённости и тревоги, надежд и желаний, каждый получит, наконец, в руки предназначенные для него новости. Тогда и эти заинтересованные расходятся по домам.
   После ужина почтенные отцы города отправляются в "Собрание", проштудировать свежие газеты.
   Так проходит в городке воскресение. Так же спокойно и мирно проходит и понедельник. Так же проходит и один месяц за другим.
   Но вот наступили страшные годы, которые в самом основании потрясли жизнь города. Не пострадала от потрясения, в сущности, одна только церковь, да, пожалуй, ещё кое-что в целом городе.
  
   Это началось так незаметно и естественно, как только могло начаться. Повесился фотограф Росен, тот самый, у которого была только одна нога и который так и не сумел устроить свою жизнь. Ему вечно приходилось переезжать из квартиры в квартиру, и нигде он не находил прочного пристанища, так как везде имел долги; тогда он заложил все свои аппараты и пропил их, а потом повесился.
   Но до этого он успел ещё обручиться. Его невеста была дочь мёдочного торговца, которая ходила поэтому в шляпе и с зонтиком и причисляла себя к самым благородным из молодых девиц городка, хотя ей, наверное, было уже за тридцать. Ходил даже слух, что она нередко выручала своего фотографа из денежных затруднений, так что для себя самой у неё уже оставалось очень мало; но, по мнению других незамужних дам её возраста, так ей и следует, ибо чего в сущности хотела эта особа?
   Потом сплетни пошли ещё дальше, именно, будто фотограф - бедняга! - повесился именно для того, чтобы избежать свадьбы. Потому что в сущности фотограф был образованный и проницательный человек, и он предвидел, что его ожидало в этом браке.
   Но фотограф Росен в своём падении увлёк и Ольсена из таможни. Ольсен, правда, не повесился, но его жизнь надломилась; так бывает всегда, когда люди, маленькие по общественному положению и средствам, хотят подняться слишком высоко. Ольсен урвал из таможенной кассы, как было установлено, около трёхсот крон. Многие предвидели, что он дурно кончит, потому что Ольсен из таможни принадлежал к числу тех, которые, как только наступает весна, считают своим долгом появиться на улице в белой соломенной шляпе и светлом костюме, и если в городе у кого-нибудь торчал из кармана шёлковый носовой платок и в руках была тросточка, то это именно у Ольсена.
   Вся округа знала, конечно, что его мать - не более как бедная вдова, которая живёт в своей избушке и зарабатывает себе на жизнь стиркой и уборкой в богатых домах городка, а по праздникам ходит на поклон. Но Ольсен не хотел уступить в образованности другим чиновникам и через фотографа Росена старался проникнуть в общество тех людей, у которых есть деньги на кегли, пиво и жёлтые летние ботинки. Конечно, это должно было кончиться крахом; Ольсена уволили из таможни.
   По всему городу ходили толки и слухи, и Йенсен, что у Берга, написал стихи насчёт этих двух событий. Но тут принял участие консул. Именно, он заявил своё неодобрение плохоньким стихам Йенсена, хотя Йенсен и зарабатывал свой хлеб не у него, а у купца Берга. Консул прямо заявил, что фотограф Росен и таможенный чиновник Ольсен были единственными соперниками Йенсена; раз это сказал консул - этим было сказано всё. Следствием же явилось то, что положение Йенсена у Берга после его стихов не только не стало выше, но даже, наоборот, ещё ухудшилось.
   Тут-то и началась история с молодой женой капитана Олавой Воллертсен, а именно: последнее время её нигде не встречали.
   Конечно, ей не было необходимости показываться то тут, то там, - к этому не было никакого повода, - но должен же каждый человек пойти когда-нибудь к лавочнику, к булочнику, побывать у своих друзей, и нельзя же порывать всякие отношения с городом!
   А Олава Воллертсен постоянно сидела у себя дома. Что она там делала так усердно?
   Молодая, красивая женщина, она была замужем три года; муж вот уже два года был в отсутствии, в плавании, во главе одного из кораблей консула. У неё был ребёнок. Благополучие и опрятность царили в маленьком домике с розами у окна, и никто не предположил бы, что там что-нибудь может быть не в порядке. Девушка-подросток, помогавшая по дому, тоже не заметила, чтобы Олаву "просветили", или чтобы она вступила в армию спасения. Но она держалась от всех в стороне.
   Так прошло несколько недель. Стояла тихая погода, и был хороший улов макрели, но в открытом море свирепствовал шторм. Как-то утром два лоцмана привели в бухту на буксире трёхмачтовое судно, которое они встретили ночью в открытом море перед маяком. Оно носилось по морю, покинутое экипажем, близкое к гибели. Какое это было большое, прекрасное судно!
   Величественное было зрелище, когда трёхмачтовое судно, покачиваясь, вошло в бухту. Молодая Эльза как раз гуляла там в это время со своими подругами, и она первая увидела его.
   - Смотрите, вон там судно! - крикнула она, показывая вдаль.
   Она сейчас же заметила, что это чужое судно, не из их города.
   - Это то самое судно, которое нашли сегодня ночью, - прибавила она. - Ну, они тут заработают!
   Подругам пришлось согласиться, что она права - ну, и голова эта Эльза: ещё совсем почти девочка, а всё понимает!
   - Пойдём, скажем об этом жёнам лоцманов, - сказала Эльза сердечно. - Тут им будет заработок.
   И они отправились.
   Эльза чувствовала себя такой гордой, точно это она сама спасла судно. С сознанием собственного достоинства говорила она с подругами и всё придумывала, чем бы ещё блеснуть перед ними. Она начала:
   - Вы знаете, Йенсен - тот, что у Берга - сделал себе на новых брюках масляное пятно!
   Ах, теперь уже не имело смысла шутить насчёт Йенсена, - после того, что сказал о нём консул!
   - Да неправда!
   - Вы этого не знаете? Впрочем, так ему и надо, пусть не важничает!
   - Ха-ха-ха, вот потеха!
   - Вы, может быть, не знаете и того, что Олава Воллертсен такая?
   - Какая - такая?
   - Такая!
   И юная Эльза выпятила живот вперёд.
   Тут подруги в ужасе всплеснули руками и сказали:
   - Ах, Боже мой, это-то уж наверно неправда!
   Но юная Эльза слышала это как факт.
   - Но ведь Воллертсена уже два года как нет дома, ведь это же невозможно!
   - Можете мне верить или нет, но не забудьте, что это я вам сказала.
   Молодые девушки не совсем поняли: раз отца уже два года нет дома, то не может же он иметь ребёнка! И юная Эльза тоже не могла объяснить этого как следует, хотя и очень хотела блеснуть своим превосходством перед ними.
   От домов, где жили лоцманы, молодые девушки пошли вниз прямо на пристань, куда судно притянули, выкачали из него воду и поддерживали на поверхности.
   В это время на борт судна вошёл консул. Весь город собрался на пристань и глядел на него. Несколько глупых людей стояло как раз на дороге консула, и ему пришлось учтиво попросить их дать пройти.
   Со своими чёрными волосами, в светлом костюме и с цветком в петличке, он обладал аристократической внешностью; под мышкой у него была большая папка с протоколами. Он осмотрел судно с верху до низу, принял рапорты и записал всё, что видел, как и то, что сообщали ему лоцманы. Позвали одного из стоявших на пристани зрителей, и он понёс за консулом чернильницу, покуда тот ходил по судну и записывал всё.
   Удивительный это был год: почти каждый месяц был ознаменован каким-нибудь происшествием. Пожар у школьного учителя Элиасена был, конечно, случаем незаурядным. Доброму Элиасену действительно помогло Провидение, это несомненно: не дальше как год назад он на крупную сумму застраховал свой дом, домовые постройки и хозяйственную утварь, - и вот всё выгорело.
   Учитель Элиасен был вместе с тем кассиром "Собрания", и при пожаре сгорело также всё содержимое кассы. Это было самое худшее: около двухсот крон исчезло за ничто. Когда на общем собрании было предложено не взыскивать с кассира этих денег, Элиасен встал и, взволнованный, сказал, что раньше он сам, его жена и маленькие дети будут ходить голыми, чем он воспользуется хоть одним эре из этих денег. Собрание, выбрав его на этот ответственный пост, оказало ему этим большую честь, и он знает свой долг.
   Это умилило членов Собрания, и они собрали между собой двести крон на покупку домашней утвари для учителя Элиасена.
  
   Наступила осень с плохими погодами и тёмными ночами. Оба ночные сторожа встречаются на рынке макрели, здороваются, немного поболтают, немного пройдутся вверх по улице. На улице ночь, и очень тёмная, фонарь перед гостиницей бросает только жалкий свет. Один из сторожей хватает своего товарища за руку и крепко держит.
   Оба останавливаются и смотрят...
   Удивительное дело: Теннес Олай своим спокойным шагом проходит вниз по улице и по ступенькам подымается прямо в контору консула.
   Но ведь теперь ночь!
   Поднявшись наверх, он с минуту стоит на месте, немного наклонив голову в сторону, - должно быть, она занята сейчас какими-то мыслями, и сторожа готовы уже принять участие и с изумлением задать ему вопрос, - как вдруг они видят, что сам консул открывает Теннесу Олай дверь. За все пятнадцать лет, что они служат городскими сторожами, им не случалось пережит ничего более удивительного! И они останавливаются на месте.
   Теннес Олай тихо вошёл и ждал, пока консул запрёт дверь на ключ. Потом его повели во внутреннюю контору. И здесь дверь тотчас заперли крепко и наглухо.
   - Нет нужды зажигать огонь, - сказал консул, - фонарь от гостиницы даёт сюда немного свету. Садитесь вот здесь.
   Теннес Олай почтительно садится на край стула.
   - Так вот что я хотел вам сказать, - говорит консул, - вы это уже знаете. Ведь вы везде бываете по ночам. Вы меня видели один, ну, два раза - словом, несколько раз. Сколько раз вы меня видели?
   - Семь раз, господин консул, - отвечает Теннес Олай.
   - Но я так часто и не бывал у неё, - сказал консул, - несколько раз это случилось, не отрицаю. Несколько раз, не больше.
   Теннес Олай возражает.
   - Семь раз, господин консул, извините за выражение.
   Консул зажигает сигару, но Теннесу Олай не предлагает сигары.
   - Ну что ж, пусть так, - говорит он, выпуская дым. - Надеюсь всё же, что насчёт остального мы столкуемся с вами, мой добрый Янсен.
   Но Теннес Олай не идёт на удочку и не чувствует себя польщённым тем, что консул назвал его "добрым Янсеном".
   - Я только Теннес Олай, господин консул, - возражает он.
   Консул кивает головой и выпускает дым изо рта.
   - Ну, ладно, ты сказал ей, что видел, как я выходил из её дома. Это во-первых. Во-вторых, ты сказал ей, что я должен тебя за это "уважит". Сколько ты хочешь?
   При этом он предлагает Теннесу Олай сигару, но тот отклоняет её. Он настаивает, но Теннес решительно отказывается.
   - Сколько я хочу? - спрашивает он. - Это глядя по тому, как... Но при моей бедственной жизни мне многого не нужно. Господин консул должен иметь это в виду.
   - Какая сумма?
   - Насчёт этого я в распоряжении господина консула.
   - Гм... Да... Так, так. Это ты верно сказал. Мне собственно с тобой, Теннес Олай, считаться нечего. Но я не хочу, чтобы обо мне распространяли сплетни, ложь, клевету. У меня семья. Я и хочу заткнуть тебе рот. Вот чего я хочу, - я говорю прямо.
   Тут Теннес Олай почтительно спрашивает:
   - А кто будет отцом, господин консул?
   Консул отвечает:
   - Отцом? Это пусть она сама выяснит.
   - Не очень это легко для одинокой женщины - выяснять подобные обстоятельства, - говорит Теннес Олай. - Господину консулу следует это обдумать.
   - Что ты собственно хочешь сказать?
   Теннес Олай мнёт в руках свою шляпу и обдумывает.
   - Господин консул мог бы меня признать отцом, - говорит он затем, - конечно, если она захочет остановиться на таком, как я.
   Консул сквозь темноту пристально смотрит на него и вдруг чувствует, что это предложение его спасает.
   - Ну да, я всегда говорил, что у тебя отличная голова, Янсен. Я частенько думал - вот бы и мне такую голову, Янсен.
   Но Янсен по-прежнему холоден.
   - Меня обыкновенно зовут не Янсеном, господин консул. Это уже слишком любезно. Меня крестили Теннесом Олай.
   - Ну да, Теннес Олай. Но я часто хотел иметь такую голову, как твоя. Твоё предложение кое-чего стоит. И даже немало, кажется, если перевести на звонкую монету. А ты как думаешь, сколько?
   Теннес Олай раздумывает.
   - Тысячу крон.
   Консул вздрагивает, точно его укололи.
   - Бог с тобой! Ведь у меня семья! Говори толком.
   - Тысячу крон, господин консул. Извините за выражение.
   - Об этом не может быть и речи, - говорит консул, вставая.
   Он задумчиво смотрит в окно. Потом опять поворачивается к Теннесу и говорит решительным тоном:
   - Нет, видно, мы с тобой дела не сделаем. Извини, что я тебя так поздно обезпокоил; я найду кого-нибудь другого.
   - А со мной же как, господин консул? - спрашивает Теннес Олай и встаёт.
   - С тобой? Что я с тобой сделаю, дьявол? - говорит консул, дрожа от внезапного гнева. - Тебя я завтра же велю арестовать! Убирайся!
   Консул быстро открывает дверь, и Теннес Олай медленно направляется к ней.
   - Позвольте вам объяснить, - говорит он, защищаясь, и скромно протягивает руку вперёд. - Ведь я был бы как раз самым подходящим для господина консула.
   Консулу ясно, что Теннес Олай прав, но он взбешён и возражает:
   - Сказано - я возьму другого. И конец.
   Но что Теннес Олай прав - это слишком ясно. И когда он доходит до двери, консул тянет его назад и снова запирает дверь.
   Оба идут обратно в контору.
   Консул говорит повелительным тоном.
   - Ты что-то хотел мне объяснить - объясняй сейчас!
   - Что составляет тысяча крон для богача! - говорит Теннес Олаи
   - Конечно я не нищий, но это не твоё дело. Земными благами я, правда, не беден, - этого, я надеюсь, никто и не предполагает.
   - Боже упаси! Конечно, нет.
   - Ну, вот. Но тысячу крон - нет.
   - Но это можно было бы очень удобно устроить.
   - Каким это образом? По маленьким частям? Как ты смеешь предлагать мне это?
   Теннес Олай восклицает:
   - По маленьким частям, господин консул? Господин консул, разрази меня Бог на этом месте...
   - А я думал, ты это имеешь в виду.
   - Да ведь это можно было бы разделить на две части! На две части! Если господин консул один не в состоянии, так она может кое-что прибавить, поделить, так сказать, с господином консулом. У неё денег достаточно.
   Консул снова встаёт.
   - Вот как? В таком случае убирайся! Убирайся, говорят тебе! Впрочем, ты с ней говорил уже об этом?
   - Я намекнул.
   Консул что-то обдумывает и садится снова.
   - Не то чтобы это мне было не под силу, - говорит он, - но быть в состоянии и хотеть - это вещи разные. Похоже на то, будто я собираюсь отнять эти деньги у моих собственных детей... Сколько же, по её мнению, пришлось бы на её долю?
   - Этого она не говорила, но она добрейшей во всех отношениях души, имейте это в виду, господин консул. И она, наверное, не будет скупиться.
   - Половина, - решительно говорит консул. - Ты думаешь, я торгуюсь? Больше половины не должно прийтись на её долю.
   Они приходят к соглашению.
   - Половину ты можешь у меня получить, скажем - завтра. Когда кассир в конторе: у меня нет ключа.
   Консул выпустил Теннеса Олая, сам же вернулся в контору, закурил и погрузился в раздумье и подсчёты...
   Ночные сторожа всё ещё стояли на прежнем месте. Они видели, как впускали Теннеса Олая и как его потом выпустили, но ничего не слыхали. И потому они ничего не поняли и попытались догнать Теннеса Олая. Но это им не удалось: Теннес Олай заметил их, прямо направился к гостинице и мимо неё перешёл на другую сторону от фонаря, где его уже не было видно.
   И снова поздней ночью встречаются ночные сторожа и благодушествуют, покуривая трубку, беседуя и прогуливаясь.
   - Я опять перешёл к жевательному табаку, - говорит один.
   - Я тоже, - отвечает другой, раскуривая. - Дело в том, что картузный табак, какой я курил обыкновенно, стал теперь чертовски дорог.
   - Прямо приступу нет, так дорог.
   - А потребности всё растут. Скоро концов с концами не сведёшь прямо! Что, не правду я говорю, а?
   - Ты ропщешь на Бога, Тобисен, не это верно, то, что ты говоришь. А насчёт потребностей, то я скажу только, что всем следует быть бережливыми, стараться "копить деньгу", как в старину говорили. Весной была конфирмация моей младшей дочери, и ты думаешь, мы могли купить для неё обновку? Такое важное и крупное событие, а ей пришлось надеть платье сестры...
   - Люди завидуют нам, чиновникам. Казённый, мол, человек спокоен за своё жалование. Но я спрашиваю, Маркусен, что толку быть чиновником, когда потребности становятся так дороги, что просто житья нет? Прямо не видишь своих денег.
   - Я тебя спрошу, Тобисен: кому это, по-твоему, известно так хорошо, как мне? Уж если собственных денег у себя в руках не видишь, так жить нельзя после этого.
   - А макрель в этом году ещё не так дорога. И всё-таки всё жалуются. Говорят, банк кое-кому отказывает в кредите.
   - Что ты говоришь! Кому же?
   - Да говорят про многих. Скоро выйдет так, что, кроме консула, никто не стоит прочно, вот что выйдет.
   - Да, консул в счёт не идёт, у него всегда лишек остаётся. У него так: не повезёт на одном деле, - он покроет на другом, да ещё с лихвой покроет. Опять же все эти корабли.
   Сторожа бредут вверх по улице. Вдруг слышится стук колёс почтовой кареты.
   - Опять она едет куда-то.
   Они останавливаются; мимо них проезжает акушерка.
   - Посмотрим, куда она едет, - говорит Маркусен.
   - Вот-вот. Я только что хотел тебе предложить это самое, - говорит Тобисен. - Кажется, завернула налево за фонарём. Видно, она туда едет, за пустырь. Должно быть, к Олаве Воллертсен.
   - Этакая свинья! Непозволительно ведёт себя эта особа! Сама замужняя, и тому подобное... Как по-твоему, что скажет на это Воллертсен?
   - Да уж что и говорить!
   - А потом ещё нахально посылает за акушеркой.
   - Да что уж и говорить! А Воллертсен уже два года как уехал...
   Акушерка поехала к Олаве Воллертсен. Утром об этом знали все в городе. Теперь это уже не могло оставаться тайной. А хитрая эта Олава, так ловко прятавшая от людей своё положение!
   - Но отец, кто же отец?
   Впрочем, Теннес Олай и не скрывал, что отец - он, простите за выражение. И во всём городе не было никого, кто не удивлялся бы этому, никто не мог этого понять. Будь хоть здесь сердечное увлечение, - Олава была молода и красива, - но с Теннесом Олай? Нет, это был чистейший разврат.
   Теннес Олай и сам говорил, что он не понимает как он добился доступа туда. Но он находил для неё оправдание.
   - У таких деликатных дам, - говорил он, - иногда бывают странности. Им часто нравятся мужчины, которые гораздо ниже их по общественному положению и по внешности. Так было и в данном случае, это надо иметь в виду.
   И Теннес Олай продолжал всюду ходить тихо и без претензий, и его приятели на пристани не стали меньше уважать его после этого.
   - Этот пройдоха Теннес Олай, - говорили они, - показал себя в данном случае совсем с новой стороны. От него можно ожидать, что он когда-нибудь откроет торговлю, начнёт вести большие дела, и его будут звать Янсеном, потому что он мастер на все руки. И он уже теперь смахивает на купца, так он пополнел в теле.
  
   К концу зимы бомба разорвалась. Ах, все остальные события ничто в сравнении с этой страшной катастрофой.
   Консул обанкротился.
   В банке происходило заседание.
   С некоторого времени стали замечать, - и это вызвало всеобщее удивление, - что на векселях консула красовались какие-то неизвестные подписи. И вот, наконец, купец Берг предложил не дать отсрочки по одному из подобных векселей. Он потребовал, чтобы бланконадписатель был заменён кем-нибудь другим, более солидным. Это было, конечно, очень грубо по отношению к такому человеку, как консул: раз он нашёл данное имя солидным, значит, так оно и есть. Словом, предложение Берга было отклонено.
   Во время этой маленькой передряги на заседании консул чувствовал себя почти уничтоженным. Но он овладел собой и принял вид холодного равнодушия. У него оставалась ещё одна надежда, последняя: он ждал телеграммы от капитана Воллертсена насчёт фруктов; маленькая телеграмма должна была принести ему счастливое известие о продаже его груза в Нью-Йорке.
   - Господин Берг хочет другого, лучшего имени, - сказал консул. - По-моему, всякое имя - не более как пустая формальность.
   К следующему заседанию я буду иметь честь выкупить этот вексель.
   Да, он вполне заслуженно, конечно, срезал этого Берга. Но наступило следующее заседание, и консул по векселю не уплатил. Увы, - он вообще больше не платил по векселям.
   В телеграмме Воллертсена было мало радостного, - напротив, её точно сумасшедший писал. Воллертсен покинул своё судно, так его встревожили загадочные письма из дому, и теперь он находится на пути домой.
   Теперь положение консула было безвыходное.
   Он поднялся со стула и сдул пыль с сюртука. К своему сожалению, он должен сообщить почтенной дирекции банка, что большие убытки, несчастия с кораблями и плохие времена привели его к невозможности удержаться на месте; об этом узнали его кредиторы. По этому случаю он слагает свой почётный пост в банке.
   Заседание было сейчас же прервано.
   Известие разнеслось по всему городу. Все взволновалось. Женщины плакали; в маленьком. местечке точно разорвалась бомба. Консул обанкротился, - кто же в таком случае твёрдо стоит на ногах? Он был выше всех, он был осью жизни всего города. Пожалуй, иногда он бывал горд и своенравен, но только один Бог мог бы противостоять ему. И вот, наконец, Бог восстал против него и уготовил ему окончательное падение. И скоро стало ясно, что очень многих увлечёт он с собой в своём падении.
   Разгром был страшный. Умолк даже единственный в городе звук стучащих молотков на верфи. Купец Берг поспешил устроить новую небольшую верфь на акционерных началах, но молоты уже не танцевали так ретиво, - нет, это уже не был прежний звук.
   Всё было парализовано. Консул, его дом и его дела были жизнью, цветом и красой всего городка, и было тяжело видеть, как теперь этот же консул останавливается на улице, вынимает свой кошелёк банкрота и даёт нищему мелочь, серебряную монету. Здесь чувствовалась подлинная драма и ирония над самим собой.
   Но раз всё нарушилось, то ведь несчастье могло случиться и с юной Эльзой? Ведь она не более других застрахована от банкротства. Раз все дела оказываются столь неверными, то отчего бы ей не выйти за Йенсена, что у Берга, хотя Йенсен и гораздо ниже её по общественному положению? Было очень тяжело смотреть, как неохотно и без всякой радости, но гордым шагом, шла она к алтарю.
   Коротко говоря, в городе не осталось ничего кроме церкви, что не подверглось бы сильному потрясению. И жена капитана Андерсена по-прежнему подметала улицу шлейфом своего старомодного платья: у неё ещё было достаточно средств, чтобы позволить себе это.
   И Теннес Олай всё полнел понемножку, но сохранял свою прежнюю скромную манеру в обращении и так и не открыл никакой торговли.
   Теперь главным матадором стал купец Берг. Он был избран директором банка, стал главным оратором. Но купец Берг - это всё же не то, что консул. Он был простого происхождения и притом без образования. Прямо мучительно было слышать и видеть его выступления по различным делам города, - до того он был неумел. Так, например, он величал себя директором, а сам не мог произнести гладкой, приличной речи, хотя бы дело шло о его собственной жизни. Он упражнялся в этом, работал как лошадь над искусством делать поклоны, здороваться и выражаться как следует. Но каковы ни были его речь и манеры, это всё же было не то, что речь и манеры консула.
   Что говорил консул, встречая гостя?
   - Очень рад вас видеть, - говорил консул.
   Когда же купец Берг принимал кого-либо, то он шаркал ногой как лошадь и с преувеличенной любезностью говорил:
   - Добрый день, я радуюсь вашему присутствию здесь.
   А когда у его жены происходила стирка, то он говорил, что у него в доме "чистят платья".
   Жена Берга тоже не подходила к их новому общественному положению. Нахальства у неё было достаточно; так, например, она стала получать письма с надписью: "её высокоблагородию госпоже Берг". При чём "высокоблагородие" для такой дамы в городке? Почтмейстер долгое время делал вид, что не знает об этом, но с течением времени в городке со всем этим примирились.
   Безспорно, купец Берг был человек богатый. С годами он приобретал всё большие средства и делал всё большие дела; наконец и он занял пост консула, а вместе с этим его жена заняла положение самой благородной дамы городка. И когда подрастала новая молодёжь, городок процветал уже под новым скипетром.
   А старый консул стал агентом по торговле макрелью и по страхованию жизни. И это у себя, в том самом городе, где он когда-то был владетельным князем! Но когда он смирился сердцем и замкнулся в себе, Бог послал ему большую милость, дав его дочери Корелии богатого жениха. И Корелия стала самым драгоценным сокровищем своего мужа.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Вязигин Андрей Сергеевич
  • Судовщиков Николай Романович
  • Абрамов Яков Васильевич
  • Молчанов Иван Евстратович
  • Теплова Серафима Сергеевна
  • Ганзен Петр Готфридович
  • Иванов Вячеслав Иванович
  • Заяицкий Сергей Сергеевич
  • Путилин Иван Дмитриевич
  • Другие произведения
  • Философов Дмитрий Владимирович - Дневник журналиста
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Грайи
  • Радин Леонид Петрович - Объективизм в искусстве и критике
  • Добролюбов Николай Александрович - Очерк исторического исследования о царе Борисе Годунове. Димитрий Самозванец. Драма. Сочинение Н. Полозова
  • Житков Борис Степанович - Ураган
  • Вяземский Петр Андреевич - К. Н. Батюшков
  • Черкасов Александр Александрович - Из записок сибирского охотника
  • Добролюбов Николай Александрович - Н. Татаринова о Добролюбове
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Старый еврей
  • Измайлов Александр Ефимович - Слепой и окулист
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 424 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа