Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Наследство миссис Лиррипер, Страница 2

Диккенс Чарльз - Наследство миссис Лиррипер


1 2

;  Тогда они принялись чистить Майорову подзорную трубу, чтобы впоследствии обозревать в нее Францию, а потом ушли покупать кожаную сумку с пружинной застежкой, которую Джемми собирался повесить себе через плечо и носить в ней деньги на манер маленького Фортуната * с его кошельком.
   Не дай я им слова, возбудившего их надежды, сомневаюсь, чтобы у меня хватило духу на такую поездку, но теперь отступать было поздно. И вот на другой же день после солнцестояния мы уехали утром в почтовой карете. И когда мы добрались до моря (а море я видела лишь раз в жизни, когда мой бедный Лиррипер за мной ухаживал), его свежесть, и глубина, и воздушность, и мысль о том, что оно волновалось от начала времен и волнуется вечно, но почти никто не обращает на него внимания, - все это привело меня в очень серьезное расположение духа. Однако я чувствовала себя прекрасно, так же как Джемми и майор, и, в общем, качало не очень сильно, хотя голова у меня кружилась и казалось, что я во что-то погружаюсь, но все-таки я заметила, что внутренности у иностранцев, как видно, созданы более полыми, чем у англичан, и от них гораздо больше ужасного шуму, особенно когда они плохо переносят качку.
   Но, душенька, когда мы высадились на материк, какая там оказалась синева, и свет, и яркие краски повсюду, - даже будки часовых и те полосатые, - а блестящие барабаны бьют, а низенькие солдаты с тонкими талиями щеголяют в чистых гетрах... и все это, в общем, так на меня подействовало, что слов нет, - ну, как будто меня на воздух приподняло. Что касается завтрака, будьте покойны: держи я у себя повара и двух судомоек, и то я не могла бы так хорошо завтракать даже при двойных расходах, - ведь до чего приятно, когда перед тобой не торчит обидчивая молодая особа, которая смотрит на тебя свирепо, точно ей жалко провизии, и благодарит за посещение ее ресторана пожеланием, чтобы ты подавилась пищей, - а здесь, напротив, все были так вежливы, так проворны и внимательны, и вообще нам было удобно и спокойно во всех отношениях, если не считать того, что Джемми опрокидывал в себя вино стаканами и я опасалась, как бы он не свалился под стол.
   А до чего хорошо говорил Джемми по-французски! Ему теперь часто приходилось практиковаться в этом, потому что, как только, бывало, кто-нибудь заговорит со мной, я отвечаю: "Не компрени {Искаженное французское: "Je ne comprends pas" - Не понимаю.}, вы очень любезны, но толку не выйдет... Ну-ка, Джемми!" - и тут Джемми как начнет тараторить - просто прелесть, - одного лишь ему не хватало: он вряд ли понимал хоть слово из того, что ему говорили французы, так что пользы от этих разговоров получалось меньше, чем я ожидала, - впрочем, во всех остальных отношениях Джемми казался настоящим туземцем, но что касается разговорной речи майора, то я бы сказала, сравнивая французский язык с английским, что французскому не мешало бы иметь больший запас слов на выбор, тем не менее, когда майор спрашивал какого-нибудь военного джентльмена в сером плаще, который час, признаюсь, не будь я знакома с майором, я приняла бы его за коренного француза.
   За моим наследством мы решили съездить на другой день, а весь первый провести в Париже, и предоставляю вам, душенька, судить, как я провела этот день вместе с Джемми, майором, подзорной трубой и одним молодым человеком бродячей наружности (впрочем, тоже очень вежливым), который стоял у подъезда гостиницы, а потом отправился с нами показывать нам достопримечательности. Всю дорогу в поезде до самого Парижа майор и Джемми до смерти пугали меня тем, что выходили на платформу на всех станциях, осматривали паровозы, забираясь под их механические животы, и вообще все куда-то лазили и неизвестно откуда вылезали в поисках усовершенствований, которые они могли бы применить на своей Соединенной Большой Диванно-Узловой железной дороге, но когда мы в одно ясное утро вышли на великолепные улицы, мои спутники выбросили из головы свои планы перестройки Лондона и отдали все свое внимание Парижу. Тут бродячий молодой человек спросил меня: "Желаете, чтобы я говорил по-англезски, нет?", на что я ответила: "Если можете, молодой человек, это будет очень любезно с вашей стороны", но не успел он поговорить со мной и получаса, как я решила, что малый свихнулся, да и я тоже, и тогда я ему сказала: "Будьте добры, перейдите опять на свой родной французский язык, сэр", - а сказала я это, чтобы больше не мучиться понапрасну, стараясь его понять, и тем облегчить свое отчаянное положение. Впрочем, нельзя сказать, что я потеряла больше других, ибо я заметила, что всякий раз, как он, бывало, начнет описывать что-нибудь очень пространно, а я спрошу Джемми: "Что он там такое болтает, Джемми?" - Джемми отвечает мне, мстительно глядя на него: "Он говорит страшно невнятно!" - а когда молодой человек еще пространней опишет все заново и я спрошу Джемми: "Ну, Джемми, к чему это все относится?" - Джемми отвечает: "Он говорит, что это здание ремонтировалось в тысяча семьсот четвертом году, бабушка".
   Где этот бродячий джентльмен приобрел свои бродячие замашки, я, конечно, не знаю, и ожидать этого от меня не приходится, но когда мы сели завтракать, он ушел за угол, и не успели мы проглотить последний кусок, он уже был тут как тут - я прямо диву далась, - и то же самое повторялось и за обедом, и вечером, и в театре, и у ворот гостиницы, и у дверей магазинов, где мы покупали какой-нибудь пустяк, и во всех остальных местах, и вместе с тем он страдал привычкой плеваться. А насчет Парижа я могу сказать вам лишь одно, душенька: это и город и деревня вместе, и всюду там резные камни, и длинные улицы с высокими домами, и сады, и фонтаны, и статуи, и деревья, и позолота, и необыкновенно рослые солдаты, и необыкновенно малорослые солдаты, и прелестнейшие няньки в белейших чепчиках, играющие в скакалку с претолстенькими детишками в преплоских шапочках, и повсюду столы, накрытые к обеду чистыми скатертями, и люди, которые сидят на улице, покуривая и потягивая напитки весь день напролет, и повсюду на открытом воздухе представляют разные пьески для простого народа, а любая лавка похожа на прекрасно обставленную комнату, и все как будто играют во все на свете. А уж если говорить о сверкающих огнях, которые зажигаются, когда стемнеет, и внизу, и спереди, и сзади, и вокруг, и о множестве театров, и о множестве людей, и о множестве всего чего угодно, - так это сплошное очарование. И, пожалуй, одно только меня и раздражало: платишь ли, бывало, за проезд по железной дороге, или меняешь деньги у менялы, или берешь билеты в театр, служащая дама или господин непременно сидит в клетке (я думаю, их посадило туда правительство) за толстенными железными прутьями, так что все это больше смахивает на зоологический сад, чем на свободную страну.
   А вечером, когда я, наконец, уложила в постель свои драгоценные кости и мой юный сорванец пришел поцеловать меня и спросил: "Что вы думаете об этом чудесном-расчудесном Париже, бабушка?" - я ему ответила: "Джемми, мне кажется, будто какой-то роскошный фейерверк пущен у меня в голове". Поэтому на следующий день, когда мы поехали за моим наследством, живописная местность показалась мне очень освежающей и успокоительной, и я прекрасно отдохнула от одного ее вида, что было для меня весьма полезно.
   И вот, наконец, душенька, мы приехали в Санс, хорошенький городок с огромным собором, а у собора две башни, и грачи влетают в бойницы и вылетают из них, а на одной башне стоит еще одна башня вроде каменной кафедры. И на этой кафедре, такой высокой, что птицы летают ниже ее - вы не поверите, - я заметила пятнышко (когда отдыхала в гостинице перед обедом), и люди объяснили мне знаками, что это пятнышко - Джемми, да так оно и оказалось. Я-то, сидя на балконе гостиницы, воображала, что ангел мог бы опуститься на эту башню и возвестить людям, что они должны стать хорошими, но я никак не подозревала, что именно возвещает с такой высоты, сам того не ведая, наш Джемми одному из жителей этого города.
   А как приятно была расположена гостиница, душенька! Прямо под башнями, так что их тени весь день падали на стены, меняясь, как на солнечных часах, а крестьяне въезжали во двор и выезжали со двора в повозках и крытых кабриолетах, а рынок был перед самым собором, и все кругом было такое чудное, - прямо как на картине. Мы с майором решили, что чем бы ни кончилось получение моего наследства, но провести наши каникулы лучше всего здесь, и мы решили также не омрачать радости нашего милого мальчика встречей с англичанином, если он еще жив, а лучше нам пойти туда вдвоем. Надо вам знать, что на той высоте, куда забрался Джемми, у майора захватило дыхание, и, оставив мальчика с проводником, он вернулся ко мне.
   После обеда, когда Джемми отправился посмотреть на реку, майор пошел в мэрию и вскоре вернулся с каким-то военным при шпаге, со шпорами, в треугольной шляпе, с желтой перевязью через плечо и длинными аксельбантами, которые ему, наверное, мешали. И вот майор говорит:
   - Англичанин до сих пор лежит в том же состоянии, дорогая моя. Этот джентльмен проводит нас к нему.
   Тут военный снял передо мной свою треуголку, и я заметила, что волосы у него надо лбом выбриты в подражание Наполеону Бонапарту, но непохоже.
   Мы вышли через ворота, миновали огромный портал собора и пошли по узенькой улице, где люди сидели, болтая друг с другом, у дверей своих лавок, а дети играли на мостовой. Военный шел впереди и, наконец, остановился у лавки, где продавали свинину и где в окне красовалась статуэтка сидящей свиньи, а из двери в жилую часть дома выглядывал осел.
   Завидев военного, осел вышел на мостовую, потом повернулся и, стуча копытами, пошел обратно по коридору, выходящему на задний двор. Таким образом, путь был очищен, и вас с майором провели по общей лестнице на третий этаж, в комнату с окнами на улицу - пустую комнату с красным черепичным полом, темную оттого, что наружные решетчатые ставни были закрыты. Когда военный открыл ставни, я увидела башню, на которую поднимался Джемми, темнеющую на закате, и, обернувшись к кровати у стены, увидела англичанина.
   У него было что-то вроде воспаления мозга и волосы все вылезли, а на голове лежала сложенная в несколько раз мокрая тряпка. Я посмотрела на него очень внимательно - он лежал совсем изможденный, с закрытыми глазами, - и вот я и говорю майору:
   - Никогда в жизни я не видела этого человека.
   Майор тоже посмотрел на него очень внимательно и говорит мне:
   - И я никогда в жизни его не видел.
   Когда майор перевел наши слова военному, тот пожал плечами и показал майору игральную карту, на которой было написано про мое наследство. Завещание было написано слабой, дрожащей рукой, вероятно в кровати, и я так же не признала почерка, как не признала лица этого человека. Не признал его и майор.
   Хотя бедняга лежал в одиночестве, за ним ухаживали очень хорошо, но в то время он, наверное, не сознавал, что кто-нибудь сидит рядом с ним. Я попросила майора сказать военному, что мы пока не собираемся уезжать и завтра я вернусь сюда подежурить у постели больного. Но я попросила майора добавить - и при этом резко качнула головой, чтобы подчеркнуть свои слова: "Мы оба сходимся на том, что никогда не видели этого человека".
   Наш мальчик чрезвычайно удивился, когда мы, сидя на балконе при свете звезд, рассказали ему об этом, и начал перебирать написанные майором рассказы о моих прежних жильцах, спрашивая, не может ли англичанин быть одним из них. Оказалось, что не может, и мы пошли спать. Утром, как раз во время первого завтрака, военный пришел, звеня шпорами, и сказал, что доктор заметил по каким-то признакам, что больной перед смертью, возможно, придет в сознание. Тут я и говорю майору и Джемми:
   - Вы, мальчики, ступайте порезвитесь, а я возьму молитвенник и пойду посидеть с больным.
   И я пошла и просидела несколько часов, время от времени читая бедняге молитву, и только в середине дня он пошевельнул рукой.
   Раньше он лежал совсем неподвижно, так что не успел он пошевельнуться, как я заметила это, сняла очки, отложила книгу, поднялась и стала смотреть на него. Сначала он шевелил одной рукой, потом обеими, а потом - как человек, который пробирается куда-то в потемках. Еще долго после того, как глаза его открылись, они были словно затянуты пеленой, и он все еще нащупывал себе путь к свету. Но постепенно зрение его прояснилось и руки перестали двигаться. Он увидел потолок, он увидел стену, он увидел меня. Когда его зрение прояснилось, мое прояснилось также, и когда мы, наконец, взглянули друг другу в лицо, я отшатнулась и крикнула сгоряча:
   - Ах, вы, злой вы, злой человек! Вот вы и наказаны за свой грех!
   Ведь едва жизнь затеплилась в его глазах, я узнала в нем мистера Эдсона, отца Джемми, так жестоко покинувшего бедную молодую незамужнюю мать Джемми, которая умерла на моих руках, бедняжка, и оставила мне Джемми.
   - Жестокий вы, злой человек! Подлый вы изменник!
   Собрав последние силы, он попытался повернуться, чтобы спрятать свое жалкое лицо. Рука его свесилась с кровати, а за нею и голова, и вот он лежал передо мной, сломленный и телом и духом. Поистине печальное зрелище под летним солнцем!
   - О господи! - заплакала я. - Научи, что мне сказать этому несчастному! Я бедная грешница, и не мне его судить!
   Но, подняв глаза на ясное яркое небо, я увидела ту высокую башню, где Джемми стоял выше пролетавших птиц, глядя на окно этой самой комнаты, и мне почудилось, будто там засиял последний взгляд его бедной прелестной молодой матери, - такой, каким он стал в ту минуту, когда душа ее просветлела и освободилась.
   - Ах, несчастный вы, несчастный, - говорю я, став на колени у кровати, - если сердце ваше раскрылось и вы искренне раскаиваетесь в содеянном, спаситель наш смилуется над вами!
   Я прижалась лицом к кровати, а он с трудом дотянулся до меня бессильной рукой. Хочу верить, что это был жест раскаяния. Больной пытался крепко уцепиться за мое платье, но пальцы его были так слабы, что тут же разжались.
   Я подняла его на подушки и говорю ему:
   - Вы меня слышите?
   Он подтвердил это взглядом.
   - Вы меня узнаете?
   Он опять подтвердил это взглядом и даже еще яснее.
   - Я здесь не одна. Со мною майор. Вы помните майора?
   Да. Я хочу сказать, что он опять дал мне утвердительный ответ взглядом.
   - И мы с майором здесь не одни. Мой внук - его крестник - с нами. Вы слышите? Мой внук.
   Он снова попытался ухватить меня за рукав, но рука его смогла только дотянуться до меня и тотчас упала.
   - Вы знаете, кто мой внук?
   - Да.
   - Я любила и жалела его покинутую мать. Когда она умирала, я сказала ей: "Дорогая моя, этот младенец послан бездетной старой женщине". С тех пор он всегда был моей гордостью и радостью. Я люблю его так нежно, словно выкормила своей грудью. Хотите увидеть моего внука перед смертью?
   - Да.
   - Когда я кончу говорить, дайте мне знать, что вы правильно поняли мои слова. От него скрыли историю его рождения. Он не знает о ней. Ничего не подозревает. Если я приведу его сюда, к вашей постели, он будет думать что вы совершенно чужой ему человек. Я не могу скрыть от него, что в мире есть такое зло и горе, но что они были так близко от него, когда он лежал в своей невинной колыбели, это я от него скрывала, скрываю и всегда буду скрывать ради его матери и ради него самого.
   Он показал мне знаком, что отлично все понял, и слезы потекли у него из глаз.
   - Теперь отдохните, и вы увидите его.
   Тут я дала ему немного вина и коньяку и оправила его постель. Но я уже начала опасаться, как бы майор и Джемми не опоздали. Занятая своим делом и этими мыслями, я не услышала шагов на лестнице и вздрогнула, увидев, что майор остановился посреди комнаты и, встретившись глазами с умирающим, узнал его в эту минуту, как я узнала его незадолго перед тем.
   Гнев отразился на лице майора, а также ужас и отвращение и бог весть что еще. Тогда я подошла к нему и подвела его к кровати, потом сложила и воздела руки, а майор последовал моему примеру.
   - О господи, - сказала я, - ты знаешь, что оба мы видели, как страдало и мучилось юное создание, которое теперь с тобою. Если этот умирающий искренне раскаялся, мы оба вместе смиренно молим тебя помиловать его.
   Майор сказал: "Да будет так!" - а я немного погодя шепнула ему: "Милый старый друг, приведите нашего любимого мальчика".
   И майор, такой умный, что понял все без слов, ушел и привел Джемми.
   Никогда, никогда, никогда я не забуду ясного, светлого лица нашего мальчика в ту минуту, когда он стоял в ногах кровати и смотрел на умирающего, не зная, что это его отец. Ах! Как он тогда был похож на свою милую молодую мать!
   - Джемми, - говорю я, - я узнала все насчет этого бедного джентльмена, который так болен, - оказывается, он действительно когда-то жил в нашем старом доме. И так как он, умирая, хочет видеть всех, кто принадлежит к этому дому, я послала за тобой.
   - Ах, несчастный! - говорит Джемми, сделав шаг вперед и очень осторожно касаясь руки умирающего. - Как мне жаль его. Несчастный, несчастный человек!
   Глаза, которым суждено было вскоре закрыться навеки, впились в мои, и у меня не хватило сил устоять перед ними.
   - Видишь, милый мой мальчик, - этот наш ближний умирает, как умрут н лучшие и худшие из нас; но в его жизни есть одна тайна... и если ты сейчас коснешься щекой его лба и скажешь: "Да простит вас бог!" - ему станет легче в последний его час.
   - О бабушка! - сказал Джемми от всего сердца. - Я недостоин.
   Однако он нагнулся и сделал то, о чем я просила. Тогда дрожащие пальцы больного ухватились, наконец, за мой рукав, и мне кажется, что, умирая, он пытался поцеловать меня.

* * *

   Ну вот, душенька! Вот вам и вся история моего наследства, и если она вам понравилась, стоило бы, рассказывая ее, потрудиться в десять раз больше.
   Вы, может быть, подумаете, что после всего этого французский городок Санс нам опротивел: но нет, мы этого не находили. Я ловила себя на том, что всякий раз, как я смотрела на высокую башню, стоящую на другой башне, мне вспоминались другие дни, когда одно прелестное юное создание с красивыми золотистыми волосами доверилось мне, как родной матери, и от этих воспоминаний город казался мне таким тихим и мирным, что я и выразить этого не могу. И все обитатели гостиницы, вплоть до голубей на дворе, подружились с Джемми и майором и отправлялись вместе с ними во всякого рода экспедиции в разнообразных экипажах, покрытых грязью вместо краски и запряженных норовистыми ломовыми лошадьми, с какими-то веревками вместо сбруи, и каждый новый знакомый был одет в синее, словно мясник, и каждый новый конь становился на дыбы, стремясь пожрать и растерзать другого коня, и каждый человек, имеющий бич, щелкал им - щелк-щелк-щелк-щелк-щелк, - как школьник, которому бич впервые попал в руки. Что касается майора, душенька, то он проводил большую часть времени со стаканчиком в одной руке и бутылкой легкого вина в другой, и всякий раз, как он видел кого-нибудь тоже со стаканчиком в руке, все равно кого - военного с аксельбантами, или служащих гостиницы, сидящих за ужином во дворе, или горожан, болтающих на лавочке, или поселян, уезжающих с рынка домой, - майор бросался чокаться с ними и кричал: "Эй! вив {Да здравствует (франц).}! такой-то!" или "вив то-то!" И хотя я не могла вполне одобрить поведение майора, что же делать - в мире много всяких обычаев и они разные, соответственно разным частям этого мира, и когда майор танцевал прямо на площади с одной особой, содержавшей парикмахерскую, он, по-моему, был вполне прав, танцуя как можно лучше и с такой силой вертя свою даму, какой я от него не ожидала, однако меня немного беспокоили бунтарские крики танцоров и всей остальной компании - точь-в-точь как на баррикадах, - так что я, наконец, сказала:
   - Что это они кричат, Джемми?
   А Джемми говорит:
   - Они кричат, бабушка: "Браво, английский военный! Браво, английский военный!" - что очень польстило моему самолюбию как британки, да так все с тех пор и звали майора - "английский военный".
   Но каждый вечер мы в одно и то же время усаживались втроем на балконе гостиницы, в конце двора, и смотрели на золотисто-розовый свет, озарявший огромные башни, и смотрели, как менялись тени башен, покрывавшие все, что нас окружало, включая и нас самих, и как вы думаете, что мы там делали? Вообразите, душенька, Джемми, как оказалось, привез с собою несколько рассказов из тех, что майор записал для него со слов прежних жильцов, живших в доме номер восемьдесят один, Норфолк-стрит, и вот как-то раз он приносит их и говорит:
   - Бабушка! Крестный! Еще рассказы! Читать их буду я. И хотя вы писали их для меня, крестный, я знаю, вы не будете возражать, если я прочту их бабушке, правда?
   - Нет, милый мой мальчик, - говорит майор. - Все, что у нас есть, принадлежит ей, и мы сами тоже принадлежим ей.
   - Навеки любящие и преданные Дж. Джекмен и Дж. Джекмен Лиррипер! - восклицает юный сорванец, сжимая меня в объятиях. - Отлично, крестный! Слушайте! Бабушка теперь получила наследство, поэтому я хочу, чтобы эти рассказы тоже стали частью бабушкиного наследства. Я завещаю их ей. Что скажете, крестный?
   - Хип-хип, ура! - говорит майор.
   - Прекрасно! - кричит Джемми в страшном волнении. - Вив английский военный! Вив леди Лиррипер! Вив Джемми Джекмен. Он же Лиррипер! Вив наследство! Теперь слушайте, бабушка. И вы слушайте, крестный. Читать буду я! И знаете, что я еще сделаю? В последний вечер наших каникул, когда мы уложим вещи и будем готовы к отъезду, я закончу все одной повестью своего собственного сочинения.
   - Смотрите не обманите, сэр, - говорю я.
  

ГЛАВА II - Миссис Лиррипер рассказывает, как закончил Джемми

   Ну вот, душенька, так мы все и читали по вечерам Майоровы записи, и, наконец, наступил вечер, когда мы уже уложили вещи и готовились уехать на другой день, и уверяю вас, хотя я с радостным нетерпением ждала того дня, когда вернусь в старый милый дом на Норфолк-стрит, я к тому времени составила себе очень высокое мнение о французской нации и заметила, что французы гораздо более домовиты и хозяйственны в семейной жизни и много проще и приятнее в обращении, чем я ожидала, но, между нами говоря, меня поразило, что в одном отношении другой нации, которую я не хочу называть, было бы полезно взять с них пример, а именно - в том, с какой бодростью они из всяких пустяков извлекают для себя маленькие радости на маленькие средства и не позволяют важным персонам смущать их надменными взглядами или заговаривать их своими речами до одурения, да я и всегда думала насчет этих важных персон, что надо бы их всех и каждого в отдельности засунуть в медные котлы, закрыть крышками и никогда оттуда не выпускать.
   - А теперь, молодой человек, - говорю я Джемми, когда мы в тот последний вечер вынесли на балкон свои стулья, - будьте добры вспомнить, кто должен был "закончить все".
   - Хорошо, бабушка, - говорит Джемми, - эта знаменитая личность - я.
   Однако, несмотря на столь шутливый ответ, вид у него был до того серьезный, что майор поднял брови на меня, а я на майора.
   - Бабушка и крестный, - говорит Джемми, - вряд ли вы знаете, как много я думал о смерти мистера Эдсона.
   Это меня слегка испугало.
   - Ах, это было печальное зрелище, милый мой, - говорю я, - а печальные воспоминания приходят на ум чаще веселых. Но это, - говорю я после короткого молчания, желая развеселить себя, и майора, и Джемми - всех вместе, - это не значит "заканчивать". Так расскажи свою повесть, милый.
   - Сейчас расскажу, - говорит Джемми.
   - А когда все это было, сэр? - спрашиваю я. - "Когда-то, давным-давно, когда свиньи пили вино"?
   - Нет, бабушка, - отвечает Джемми все так же серьезно, - когда-то, давным-давно, когда французы пили вино.
   Я снова взглянула на майора, а майор взглянул на меня.
   - Короче говоря, бабушка и крестный, - говорит Джемми, - это было в наши дни, и это повесть о жизни мистера Эдсона.
   Как я разволновалась! Как майор переменился в лице!
   - То есть вы понимаете, - говорит наш ясноглазый мальчик, - я хочу рассказать вам эту повесть на свой лад. Я не спрошу у вас, правдива ли она или нет, во-первых, потому, что, по вашим словам, бабушка, вы очень мало знаете жизнь мистера Эдсона, а во-вторых, то немногое, что вы знаете, - тайна.
   Я сложила руки на коленях и не отрывала глаз от Джемми, пока он говорил.
   - Несчастный джентльмен, - начинает Джемми, - герой нашего рассказа, был сыном Такого-то, родился Там-то и выбрал себе такую-то профессию. Но нас интересует не этот период его жизни, а его юношеская привязанность к одной молодой и прекрасной особе.
   Я чуть не упала. Я не смела взглянуть на майора, но и не глядя на него, знала, какие чувства его обуревают.
   - Отец нашего злосчастного героя, - говорит Джемми, как будто подражая стилю некоторых своих книжек, - был светский человек, лелеявший честолюбивые планы насчет будущего своего единственного сына, и потому он решительно воспротивился его предполагавшемуся браку с добродетельной, но бедной сиротой. Он даже зашел так далеко, что прямо пригрозил нашему герою лишить его наследства, если тот не отвратит своих помыслов от предмета своей преданной любви. В то же время он предложил сыну в качестве подходящей супруги дочь одного соседнего состоятельного джентльмена, которая была и хороша собой, и приятна в обращении, а в отношении приданого не оставляла желать ничего лучшего. Но молодой мистер Эдсон, верный первой и единственной любви, воспламенившей его сердце, отверг выгодное предложение и, осудив в почтительном письме гнев отца, увез свою любимую.
   Я, душенька, начала было успокаиваться, но, когда дело дошло до увоза, разволновалась пуще прежнего.
   - Влюбленные, - продолжал Джемми, - бежали в Лондон и соединились брачными узами в церкви святого Клементия-Датчанина. И в этот период их ПРОСТОЙ, но трогательной истории мы видим их обитающими в жилище одной высокоуважаемой и всеми любимой леди, по имени Бабушка, проживавшей в ста милях от Норфолк-стрит.
   Я почувствовала, что теперь мы почти спасены, - почувствовала, что милый мальчик и не подозревает о горькой правде, и, впервые взглянув на майора, глубоко вздохнула. Майор кивнул мне.
   - Отец нашего героя, - продолжал Джемми, - был непреклонен и неукоснительно привел свою угрозу в исполнение, поэтому молодоженам пришлось в Лондоне очень плохо и было бы еще хуже, если бы их добрый ангел не привел их к миссис Бабушке, а та, догадавшись об их бедственном положении (несмотря на их старания скрыть это от нее), множеством деликатных ухищрений сглаживала их тернистый путь и смягчала остроту их первых горестей.
   Тут Джемми взял мою руку и с этой минуты подчеркивал поворотные пункты своей повести, хлопая моей ладонью по другой своей руке.
   - Через некоторое время они покинули дом миссис Бабушки и продолжали свой жизненный путь то с успехом, то с неудачами в других местах. Но при всех переменах, к добру или худу, мистер Эдсон говорил прекрасной спутнице своей жизни: "Неизменная любовь и верность помогут нам преодолеть все!"
   Моя рука дрогнула в руке милого мальчика, - ведь эта фраза так прискорбно не соответствовала действительности!
   - "Неизменная любовь и верность, - повторяет Джемми, точно эти слова доставляют ему какое-то гордое, благородное наслаждение, - помогут нам преодолеть все!" Так он говорил. И так они пробивали себе дорогу в жизни, бедные, но смелые и счастливые, пока миссис Эдсон не произвела на свет ребенка.
   - Дочь? - спрашиваю я.
   - Нет, - отвечает Джемми, - сына. И отец так гордился им, что был почти не в силах оторвать от него глаз. Но темная туча омрачила эту картину: миссис Эдсон расхворалась, зачахла и умерла.
   - Ах! Расхворалась, зачахла и умерла! - говорю я.
   - И вот у мистера Эдсона осталось единственное утешение, единственная надежда, единственное побуждение к деятельности - его обожаемый сын. По мере того как ребенок подрастал, он становился настолько похожим на мать, что казался ее живым портретом. Он удивлялся, почему отец, целуя его, плачет. Но, к несчастью, он походил на мать не только лицом, но и здоровьем, и тоже умер, еще не выйдя из детских лет. Тогда мистер Эдсон, одаренный прекрасными способностями, зарыл их в землю в своем одиночестве и отчаянии. Он стал безразличным ко всему, безрассудным, растерянным. Мало-помалу он опускался все ниже, ниже, ниже, ниже, пока, наконец, не начал жить( как мне кажется) одной только карточной игрой. И вот болезнь настигла его в городе Сансе, во Франции, он слег и уже не встал. Но теперь, когда он лежал при смерти и все было кончено, он вспоминал ушедшую юность, еще не погребенную им под пеплом, и с благодарностью думал о доброй миссис Бабушке, которую давно потерял из виду и которая была так добра к нему и его молодой жене в первые дни их брака, - и вот почему он оставил ей в наследство то немногое, что ему принадлежало. А она, приехав повидать его, сначала так же не узнала его, как не узнала бы по развалинам, каким был до своего разрушения греческий или римский храм, однако в конце концов она его вспомнила. И тогда он со слезами на глазах сказал ей, как он сожалеет о том, что так дурно провел остаток своей жизни, и попросил ее быть к нему как можно снисходительней, ибо жизнь эта была, можно сказать, бедным падшим ангелом его неизменной любви и постоянства. И так как с нею был ее внук, а умирающий думал, что родной его сын, останься он в живых, мог бы отчасти напоминать этого мальчика, он попросил ее, чтобы она велела внуку коснуться щекой его лба и сказать ему несколько прощальных слов.
   Когда Джемми дошел до этого места, голос у него упал, и слезы выступили на глазах у меня и у майора.
   - Ах ты маленький волшебник! - говорю я. - Как это ты сам обо всем догадался? Поди-ка запиши все до единого слова, потому что это просто чудо.
   Так Джемми и сделал, а я передала вам, душенька, всю повесть по его записи.
   Тут майор взял мою руку, поцеловал ее и сказал:
   - Дорогая моя, мы во всем преуспели.
   - Ах, майор! - отозвалась я, вытирая глаза. - Нечего нам было бояться. Мы должны были знать все это заранее. Сияющей юности чужда измена, зато ей близки доверие и милосердие, любовь и постоянство!
  
  

КОММЕНТАРИИ

МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ МИССИС ЛИРРИПЕР

НАСЛЕДСТВО МИССИС ЛИРРИПЕР

   Оба рассказа были написаны для рождественских номеров журнала "Круглый год" (1863, 1864) и сразу завоевали очень большую популярность у читателей. Для работы над ними Диккенс также привлек соавторов. Лично ему принадлежат в "Меблированных комнатах миссис Лиррипер" две первые главы, в "Наследстве миссис Лиррипер" - первая и последняя главы.
  
   ...завела дело в Излингтоне - Излингтон - северная окраина Лондона.
   Новый Южный Уэльс - западный штат Австралии.
   Монумент на Чаринг Кросс - конная статуя английского короля Карла I Стюарта на одной из центральных площадей Лондона.
   Кавалер ордена Бани - Орден Бани - одна из высших наград в Англии.
   ...на манер барона Тренка - Фридрих Тренк - немецкий авантюрист, издавший в 1787 году свои мемуары. В 1794 году Тренк был гильотинирован по приказу Робеспьера, как тайный агент Пруссии.
   ...напоминал мне Гамлета и того другого джентльмена в трауре - Имеется в виду Лаэрт, который носил траур по отцу (Шекспир, "Гамлет").
   ...с каменщиком лимерикской веры - Лимерик - город в Ирландии.
   ...Плимутский брат - "Плимутские братья" - мистическая секта, основанная в Плимуте Джоном Дарби (1800-1882). Из Англии секта была изгнана духовенством, и Плимутские братья появились затем в других странах, главным образом в США.
   "Альманах старика Мура" - старинный английский календарь, составленный в 1701 году Френсисом Муром, содержал предсказания будущего.
   ...на манер маленького Фортуната - Фортунат - герой народной легенды о мальчике нищем, получившем от Судьбы волшебный кошелек, в котором никогда не переводились деньги.
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 201 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа