Главная » Книги

Бальмонт Константин Дмитриевич - Жар-птица, Страница 9

Бальмонт Константин Дмитриевич - Жар-птица


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

/div>
  
  А как в Новгороде снова он пошел,
  
  Он товаров на полушку не нашел,
  
  И зашел тогда Садко во темный ряд,
  
  Черепки, горшки там битые стоят.
  
  Усмехнулся он, купил и те горшки:
  
  "Пригодятся", говорит, "и черепки",
  
  "Дети малые", мол, "будут в них играть,
  
  Будут в играх про Садко воспоминать.
  
  Я Садко Богатый Гость, Садко Гусляр,
  
  Я люблю, чтобы плясал и млад и стар.
  
  Гусли звончаты недаром говорят:
  
  Я Садко Богатый Гость, весенний сад!"
  
  Вот по Морю, Морю синему, средь пенистых зыбей,
  
  Выбегают, выгребают тридцать быстрых кораблей.
  
  Походили, погуляли, торговали далеко,
  
  А на Соколе на светлом едет сам купец Садко.
  
  Корабли бегут проворно, Сокол лишь стоит один,
  
  Видно чара тут какая, есть решение глубин.
  
  И промолвил Гость Богатый, говорит Садко Купец:
  
  "Будем жеребья метать мы, на кого пришел конец",
  
  Все тут жеребья метали, написавши имена, -
  
  Все плывут, перо Садково поглотила глубина.
  
  Дважды, трижды повторили, - вал взметнется, как гора,
  
  Ничего тот вал не топит, лишь Хмелева нет пера.
  
  Говорит тут Гость Богатый, говорит своим Садко:
  
  "Видно час мой подступает, быть мне в море глубоко,
  
  Я двенадцать лет по Морю, Морю синему ходил,
  
  Дани-пошлины я Морю, возгордившись, не платил.
  
  Говорил я: Что мне море? Я плачу кому хочу.
  
  Я гуляю на просторе, миг забав озолочу.
  
  А уж кланяться зачем же! Кто такой, как я, другой?
  
  Видно, Море осерчало. Жертвы хочет Царь Морской".
  
  Говорил так Гость Богатый, но, бесстрашный, гусли взял,
  
  В вал спустился - тотчас Сокол прочь от места побежал.
  
  Далеко ушел. Над Морем воцарилась тишина.
  
  А Садко спустился в бездну, он живой дошел до дна.
  
  Видит он великую там на дне избу,
  
  Тут Садко дивуется, узнает судьбу.
  
  Раковины светятся, месяцы дугой,
  
  На разных палатях сам там Царь Морской.
  
  Самоцветны камни с потолка висят,
  
  Жемчуга такие - не насытишь взгляд.
  
  Лампы из коралла, изумруд-вода,
  
  Так бы и осталась там душа всегда.
  
  "Здравствуй", Царь Морской промолвил Гусляру,
  
  "Ждал тебя долгонько, помню я игру.
  
  Что ж, разбогател ты - гусли позабыл?
  
  Ну-ка, поиграй мне, звонко, что есть сил".
  
  Стал Садко тут тешить Водного Царя,
  
  Заиграли гусли, звоном говоря,
  
  Заиграли гусли звончаты его,
  
  Царь Морской - плясать, не помнит ничего.
  
  Голова Морского словно сена стог,
  
  Пляшет, размахался, бьет ногой в порог,
  
  Шубою зеленой бьет он по стенам,
  
  А вверху - там Море с ревом льнет к скалам.
  
  Море разгулялось, тонут корабли,
  
  И когда бы сверху посмотреть могли,
  
  Видели б, что нет сильнее ничего,
  
  Чем Садко и гусли звончаты его.
  
  Наплясались ноги. Царь Морской устал.
  
  Гостя угощает, Гость тут пьяным стал.
  
  Развалялся в Море, на цветистом дне,
  
  И Морские Девы встали как во сне.
  
  Царь Морской смеется: "Выбирай жену.
  
  Ту бери, что хочешь. Лишь бери одну".
  
  Тридцать красовалось перед ним девиц
  
  Белизною груди, красотою лиц.
  
  А Садко причудник: ту, что всех скромней,
  
  Выбрал он, Чернава было имя ей.
  
  Спать легли, и странно в глубине морской
  
  Раковины рдели, месяцы дугой.
  
  Рыбы проходили в изумрудах вод,
  
  Видело мечтанье, как там кит живет,
  
  Сколько трав нездешних смотрит к вышине,
  
  Сколько тайн сокрыто на глубоком дне.
  
  И Садко забылся в красоте морской,
  
  И жену он обнял левою ногой.
  
  Что-то колыхнулось в сердце у него,
  
  Вспомнил, испугался, что ли, он чего.
  
  Только вдруг проснулся. Смотрит - чудеса:
  
  Новгород он видит, светят Небеса,
  
  Вон, там храм Николы, то его приход,
  
  С колокольни звон к заутрени зовет.
  
  Видит - он лежит над утренней рекой,
  
  Он в реке Чернаве левою ногой.
  
  Корабли на Волхе светят далеко.
  
  "Здравствуй, Гость Богатый! Здравствуй, наш Садко!"
  
  
  
   ЧУРИЛО ПЛЕНКОВИЧ
  
  Как во стольном том во городе во Киеве был пир,
  
  Как у ласкового Князя пир идет на целый мир.
  
  Пированье, столование, почестный стол,
  
  Словно день затем пришел, чтоб этот пир так шел.
  
  И уж будет день в половине дня,
  
  И уж будет столь во полу-столе,
  
  А все гусли поют, про веселье звеня,
  
  И не знает душа, и не помнит о зле.
  
  Как приходит тут к Князю сто молодцов,
  
  А за ними другие и третий сто.
  
  С кушаками они вкруг разбитых голов,
  
  На охоте их всех изобидели. Кто?
  
  А какие-то молодцы, сабли булатные,
  
  И кафтаны на них все камчатные,
  
  Жеребцы-то под ними Латинские,
  
  Кони бешены те исполинские.
  
  Половили они соболей и куниц,
  
  Постреляли всех туров, оленей, лисиц,
  
  Обездолили лес, и наделали бед,
  
  И добычи для Князя с Княгинею нет.
  
  И не кончили эти, другие идут,
  
  В кушаках, как и те, кушаки-то не тут,
  
  Где им надобно быть: рыболовы пришли,
  
  Вместо рыбы они челобитье несли.
  
  Всю де выловили белорыбицу там,
  
  Карасей нет, ни щук, и обида есть нам.
  
  И не кончили эти, как третьи идут,
  
  В кушаках, как и те, и челом они бьют:
  
  То сокольники, нет соколов в их руках,
  
  Что не надо, так есть, много есть в кушаках,
  
  Изобидели их сто чужих молодцов.
  
  "Чья дружина?" - "Чурилы". - "А кто он таков?"
  
  Тут Бермята Васильевич старый встает:
  
  "Мне Чурило известен, не здесь он живет.
  
  Он под Киевцем Малым живет на горах,
  
  Двор богатый его, на семи он верстах.
  
  Он привольно живет, сам себе господин,
  
  Вкруг двора у него там железный есть тын,
  
  И на каждой тынинке по маковке есть,
  
  По жемчужинке есть, тех жемчужин не счесть.
  
  Середи-то двора там светлицы стоят,
  
  Белодубовы все, гордо гридни глядят,
  
  Эти гридни покрыты седым бобром,
  
  Потолок - соболями, а пол-серебром,
  
  А пробои-крюки все злаченый булат,
  
  Пред светлицами трои ворота стоят,
  
  Как одни-то разные, вальящаты там,
  
  А другие хрустальны, на радость глазам,
  
  А пред тем как пройти чрез стеклянные,
  
  Еще третьи стоят, оловянные".
  
  Вот собрался Князь с Княгинею, к Чуриле едет он,
  
  Старый Плен идет навстречу, им почет и им поклон.
  
  Посадил во светлых гриднях их за убраны столы,
  
  Будут пить питья медвяны до вечерней поздней мглы.
  
  Только Князь в оконце глянул, закручинился: "Беда!
  
  Я из Киева в отлучке, а сюда идет орда.
  
  Из орды идет не Царь ли, или грозный то посол?"
  
  Плен смеется: "То Чурило, сын мой, Пленкович пришел".
  
  Вот глядят они, а день уж вечеряется,
  
  Красно Солнышко к покою закатается,
  
  Собирается толпа, их за пять сот,
  
  Молодцов-то и до тысячи идет.
  
  Сам Чурило на могучем на коне
  
  Впереди, его дружина - в стороне,
  
  Перед ним несут подсолнечник-цветок,
  
  Чтобы жар ему лица пожечь не мог.
  
  Перво-наперво бежит тут скороход,
  
  А за ним и все, кто едет, кто идет.
  
  Князь зовет Чурилу в Киев, тот не прочь:
  
  Светел день там, да светла в любви и ночь.
  
  Вот во Киеве у Князя снова пир,
  
  Как у ласкового пир на целый мир.
  
  Ликование, свирельный слышен глас,
  
  И Чурило препожалует сейчас.
  
  Задержался он, неладно, да идет,
  
  В первый раз вина пусть будет невзачет.
  
  Стар Бермята, да жена его душа
  
  Катеринушка уж больно хороша.
  
  Позамешкался маленько, да идет,
  
  Он ногой муравки-травки не помнет,
  
  Пятки гладки, сапожки-зелен сафьян,
  
  Руки белы, светлы очи, стройный стан.
  
  Вся одежда - драгоценная на нем,
  
  Красным золотом прошита с серебром.
  
  В каждой пуговке по молодцу глядит,
  
  В каждой петельке по девице сидит,
  
  Застегнется, и милуются они,
  
  Расстегнется, и целуются они.
  
  Загляделись на Чурилу, все глядят,
  
  Там где девушки - заборы там трещат,
  
  Где молодушки - там звон, оконца бьют,
  
  Там где старые - платки на шее рвут.
  
  Как вошел на пир, тут Князева жена
  
  Лебедь рушила, обрезалась она,
  
  Со стыда ли руку свесила под стол,
  
  Как Чурилушка тот Пленкович прошел.
  
  А Чурилушка тот Пленкович прошел.
  
  А Чурило только смело поглядел,
  
  А свирельный глас куда как сладко пел.
  
  Пировали так, окончили, и прочь,
  
  А пороша выпадала в эту ночь.
  
  Все к заутрени идут, чуть белый свет,
  
  Заприметили на снеге свежий след.
  
  И дивуются: смотри да примечай,
  
  Это зайка либо белый горностай.
  
  Усмехаются иные, говорят:
  
  "Горностай ли был? Тут зайка ль был? Навряд.
  
  А Чурило тут наверно проходил,
  
  Красоту он Катерину навестил".
  
  Говорили мне, что будто молодец
  
  На Бермяту натолкнулся наконец,
  
  Что Бермятой был он будто бы убит, -
  
  Кто поведал так, неправду говорит.
  
  Уж Бермяте ль одному искать в крови
  
  Чести, мести, как захочешь, так зови.
  
  Не убьешь того, чего убить нельзя,
  
  Горностаева уклончива стезя.
  
  Тот, кто любит, -как ни любит, любит он,
  
  И кровавою рукой не схватишь сон.
  
  Сон пришел, и сон ушел, лови его.
  
  Чур меня! Хотенье сердца не мертво.
  
  Знаю я, Чурило Пленкович красив,
  
  С ним целуются, целуются, он жив.
  
  И сейчас он улыбаяся идет,
  
  Пред лицом своим подсолнечник несет.
  
  Расцвечается подсолнечник-цветок,
  
  Чтобы жар лицо красивое не сжег.
  
  
  
   МИКУЛА СЕЛЯНИНОВИЧ
  
   Ай же ты, Микула Селянинович, Мужик,
  
   Ты за сколько тысяч лет к земле своей привык?
  
   Сколько долгих тысяч лет ты водил сохой?
  
   Век придет, и век уйдет, вечен образ твой.
  
   Лошадь у тебя была, некрасна на вид,
  
   А взметнется да заржет, облако гремит.
  
   Ходит, ходит, с бороздой борозда дружна.
  
   Светел Киев, - что мне он? Пашня мне нужна.
  
   Сколько долгих тысяч лет строят города,
  
   Строят, нет их, - а идет в поле борозда.
  
   И Микула новь святит, с пашней говорит,
  
   Ель он вывернул, сосну, в борозду валит.
  
   Ехал тут какой-то князь, князь что ли он,
  
   Подивился, посмотрел, - гул в земле и стон.
  
   "Кто ты будешь?" говорит. "В толк я не возьму.
  
   Как тебя, скажи, назвать?" говорит ему.
  
   А Микулушка взглянул, лошадь подхлестнул,
  
   Крикнул весело, - в лесу стон пошел и гул.
  
   На нарядного того поглядел слегка,
  
   На таких он чрез века смотрит свысока.
  
   "Вот как ржи я напахал, к дому выволочу,
  
   К дому выволочу, дома вымолочу.
  
   Наварю гостям я пива, кликнут гости в торжество:
  
   Век крестьянствовать Микуле,
  
  
  
  
  
  мир - его, земля - его!"
  
  
  
   ИСПОЛИН ПАШНИ
  
  
  
  Исполин безмерной пашни,
  
  
  
  Как тебя я назову?
  
  
  
  - Что ты, бледный? Что, вчерашний?
  
  
  
  Ты во сне, иль наяву?
  
  
  
  Исполин безмерной нивы,
  
  
  
  Отчего надменный ты?
  
  
  
  - Не надменный, не спесивый,
  
  
  
  Только любящий цветы.
  
  
  
  Исполин безмерной риги,
  
  
  
  Цвет и колос люб и мне.
  
  
  
  - Полно, тень прочтенной книги,
  
  
  
  Отойди-ка к стороне.
  
  
  
   ХВАЛА ИЛЬЕ МУРОМЦУ
  
  
   Спавший тридцать лет Илья,
  
  
  
  Вставший в миг один,
  
  
   Тайновидец бытия,
  
  
  
  Русский исполин.
  
  
   Гений долгих вещих снов,
  
  
  
  Потерявших счет,
  
  
   Наших Муромских лесов,
  
  
  
  Топей и болот.
  
  
   Гений пашни, что мертва
  
  
  
  В долгой цепи дней,
  
  
  
  Но по слову вдруг жива
  
  
  
  От любви лучей.
  
  
   Гений серой нищеты,
  
  
  
  Что безгласно ждет,
  
  
   До назначенной черты,
  
  
  
  Рвущей твердый лед.
  
  
   Гений таинства души,
  
  
  
  Что мертва на взгляд,
  
  
   Но в таинственной тиши
  
  
  
  Схоронила клад.
  
  
   Спавший тридцать лет Илья
  
  
  
  Был без рук, без ног,
  
  
   Шевельнувшись, как змея,
  
  
  
  Вдруг быть сильным мог.
  
  
   Нищий нищего будил,
  
  
  
  Мужика мужик,
  
  
   Чарой слабому дал сил,
  
  
  
  Развязал язык.
  
  
   Был раздвинут мощный круг
  
  
  
  Пред лицом калек,
  
  
   Великан проснулся вдруг,
  
  
  
  Гордый человек.
  
  
   Если б к небу от земли
  
  
  
  Столб с кольцом воткнуть,
  
  
   Эти руки бы могли
  
  
  
  Мир перевернуть.
  
  
   Будь от неба до земли
  
  
  
  Столб с златым кольцом,
  
  
   По иному бы цвели
  
  
  
  Здесь цветы кругом.
  
  
   Спавший тридцать лет Илья,
  
  
  
  Ты поныне жив,
  
  
   Это молодость твоя
  
  
  
  В шелестеньи нив.
  
  
   Это Муромский твой ум,
  
  
  
  В час когда в лесах
  
  
   Будят бури долгий шум,
  
  
  
  Говорят в громах.
  
  
   Между всеми ты один
  
  
  
  Не склонил лица,
  
  
   Полновольный исполин,
  
  
  
  Смелый до конца.
  
  
   До конца ли? Без конца.
  
  
  
  Ибо ты - всегда.
  
  
   От прекрасного лица
  
  
  
  Вот и здесь звезда.
  
  
   Вознесенный глубиной,
  
  
  
  И вознесший - лик,
  
  
   Мой Владимирец родной,
  
  
  
  Муромский мужик.
  
  
  
   ОТШЕСТВИЕ МУРОМЦА
  
  
  Муромец Русскую землю прошел,
  
  
  Ветер идет так смарагдами бора,
  
  
  Видел бесчисленность градов и сел,
  
  
   Обнял их ласкою взора.
  
  
  Жизнь он прошел из предела в предел,
  
  
  Видел могучих, и видел бессильных,
  
  
  Много безвестного он подглядел,
  
  
   В мире, на торжищах пыльных.
  
  
  Муромец силу свою развернул,
  
  
  Попил довольно с хмельною он голью,
  
  
  В думах притихших расслышал он гул,
  
  
   Тесных бросал он к раздолью.
  
  
  Всех он сермяжных в пути защитил,
  
  
  Важных смириться он властно заставил,
  
  
  Дикую схватку враждующих сил
  
  
   Он к равновесью направил.
  
  
  Дух свой предавши Полярной Звезде,
  
  
  Той, что в сказаньях зовется Судьбою,
  
  
  Был предрешенно он верным везде,
  
  
   Брал недоступность без бою.
  
  
  Муромец полюс и полюс узнал.
  
  
  Будет. Пришел к Океану морскому.
  
  
  Сокол-корабль колыхался там, ал, -
  
  
   Смелый промолвил: "К другому".
  
  
  Сел на червленый корабль, и ушел
  
  
  Прочь от пройденной земли, не жалея.
  
  
  Гнался за Соколом Сизый-Орел,
  
  
   Сокол Орла был быстрее.
  
  
  Где он? Доныне ль в неузнанном Там?
  
  
  Синею бездной, как в люльке, качаем?
  
  
  Снова ль придет неожиданно к нам?
  
  
   Песня гадает. Не знаем.
  
  
  
   КАПЛЯ КРОВИ
  
  
  
  Красавица склонилась,
  
  
  
   Шумит веретено.
  
  
  
  Вещанье совершилось,
  
  
  
   Уж Ночь глядит в окно.
  
  
  
  Светлянка укололась,
  
  
  
   И приговор свершен.
  
  
  
  Красив застывший волос,
  
  
  
   Красив глубокий сон.
  
  
  
  От одного укола,
  
  
  
   Как будто навсегда,
  
  
  
  Кругом заснули села,
  
  
  
   Притихли города.

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 334 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа