Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Терем зари

Зелинский Фаддей Францевич - Терем зари


   Фаддей Францевич Зелинский

Терем зари

Из аттических сказаний

I

   У афинского царя Эрехфея была дочь Прокрида. Будучи прекраснее всех девушек царства, она пожелала быть выданной за самого прекрасного из всех юношей. Таковым оказался молодой вельможа Кефал, владелец богатого двора у восточного подножия лесистого в те времена Гиметта.
   Свадьба была отпразднована с царским блеском; молодые с самого начала безумно полюбили друг друга. Каждый был уверен в вечности своей любви и боялся только одного - как бы на другой стороне не наступило охлаждение. Чтобы уничтожить этот страх и насладиться полным блаженством, они дали друг другу торжественную клятву в верности до конца жизни. И действительно, они стали после этого так счастливы, как только можно быть счастливыми на земле.
   Прокрида - та поистине никого и ничего, кроме Кефала, не любила; даже священные образы отца и матери померкли для нее с тех пор, как ее очи увидели его. Но Кефал кроме своей молодой жены, хотя и не с одинаковой страстностью, любил свое давнишнее занятие, охоту. В первые дни после свадьбы он воздерживался от нее, чтобы не оставлять Прокриду одну но потом ему удалось ее убедить, что нельзя же ему, молодому человеку, нежиться в тени дома, подобно девушке; да и крестьяне соседних деревень просили его освободить их - то от волка, то от лисицы, то от дикого вепря, сплошь и рядом спускавшихся с лесов Гиметта в плодородную равнину Месогии, и Прокрида охотно отпускала мужа - особенно когда она убедилась, как хорошо шла волчья шапка и охотничий дрот к его смелой осанке.
  

II

   Однажды Кефалу донесли, что на верхнем склоне Гиметта объявился исполинский олень; это известие несказанно его обрадовало. Задача была не из легких: надлежало еще ночью подняться в гору вдоль русла ручья Харадры, выследить с помощью ищейки тропу зверя и скрыться в засаде, дожидаясь утра, пока он не придет, чтобы напиться из ручья.
   Так Кефал и сделал.
   Вначале он ничего не видел перед собой, кроме глубокого небесного свода, усеянного мириадами звезд. Мало-помалу, однако, по мере того, как небо стало бледнеть и звезды гаснуть, из предрассветного тумана стали выплывать каменные громады; Кефалу было известно, что это были острова - Евбея, Андрос, Кеос, - украшающие пока еще невидимую гладь Эгейского моря. Он удвоил свою бдительность: раз они показались, значит, недолго ждать до зари.
   И вдруг точно костер загорелся на вершине Андросской горы; быстро разлилось пламя и охватило окрестные облака, венчающие ее седую главу. По всем направлениям сверкнули багровые лучи - это она, розоперстая!
   Сколько раз он встречал ее после ночной засады, - но никогда она не показалась ему столь прекрасной. "Взойди, Заря!" - шепнул он, посылая ей свой привет с проснувшимся утренним ветерком.
   Но что это? Багровые лучи выпрямились, участились; точно стройные стволы стоят они на алой вершине. Их десятки, их сотни; спереди - это точно пальмы, увенчанные золотой листвой; дальше - это точно колонны, поддерживающие золотую кровлю. Гора пошла навстречу горе; уже близко, близко волшебное царство. Кефал уже различает золотистых птичек, перелетающих с одной, пальмы на другую; как звонко, как сладко они поют! Некоторые залетают на его гору, садятся на ее чинары и дубы - и сухими листьями падают к его ногам. Он уже различает золотые плоды, горящие среди листвы; некоторые, сброшенные ветром, катятся к нему, он подбирает их, но это лишь гальки с русла Харадры... Еще ближе, еще ближе! Вот он сам среди чудесных деревьев: его хитон горит, точно багровое пламя. Вот уже и здание, все из золота и багряницы; что это, храм или дворец? Его двери еще закрыты, но вот и они дрогнули, медленно-медленно растворились. И в дверях показалась она, в венке из роз и в ризе, усеянной розами.
  

III

   ной красоты и земного счастья; теперь тебе открылся Олимп. Войди в мой терем; как мой избранник и любимец, ты через меня приобщишься красоты и счастья богов.
   Но Кефал не подал ей руки. Он молитвенно поднял ее и сказал тихим, но твердым голосом:
   - Будь благословенна, богиня! Я воздвигну тебе алтарь у восточной стены моего дома; а ты, если ты милостива ко мне, дай нам с Прокридой до глубокой старости возлиять тебе на нем, и дай нам умереть в один и тот же день.
   - С Прокридой? Опомнись! Разве Прокрида прекраснее и стройнее меня?
   - Нет, богиня, не сравнится ее скромная, земная красота с дивной прелестью небожительницы. Но я люблю ее, как и она меня, и мы поклялись в вечной верности друг другу.
   Тут тень грусти сошла на светлый лик Зари, и она продолжала:
   - Ах, горькое племя однодневок, вам ли говорить о вечности? Завтрашнего ветра не можете вы предугадать - и воображаете, что вам известно направление ваших чувств навсегда. Да знаешь ли ты, что Прокрида первая нарушит данную тебе клятву?
   - Прокрида? Этого не будет никогда?
   - Это будет сегодня же, и завтра ты будешь в моем терему.
   После этих слов Заря подошла к Кефалу и провела своей мягкой рукой по его голове; она развеяла мрак его черных волос так же, как ее лучи на небесах рассеивают мрак ночного неба, и золотые кудри засветились под ее рукой. Она коснулась его лица - и румянец покрыл его смуглые щеки. Она положила ему руки на плечи - и он стал выше и дороднее, и неземная сила влилась ему в мышцы. Но он стоял, как очарованный, не отдавая себе отчета в том, что с ним происходит. Тогда она нагнулась к нему - и жгучий поцелуй запылал на его устах.
   Затем она отошла на шаг, сняла ожерелье со своей шеи - сверкающее ожерелье из золотых подвесок с большим рубином на каждой - и положила его на скалу.
   - Прощай, мой любимый, скоро будем вместе!
   Она отошла еще дальше, пока не скрылась в своем терему. Тогда все здание поднялось на воздух и расплылось в синеве эфира.
   С высоты же Андросской горы сверкало солнце, и его блеск отражался в голубых волнах Эгейского моря.
  

IV

   Вдруг зашумело, затрещало в зарослях, огромная фигура оленя появилась среди ив и олеандров, окаймляющих русло Харадры. Кефал схватил свой дрот, но было уже поздно: олень почуял человека и, прежде чем дрот мог настигнуть его, исчез в лесу другого берега. Дрот же ударил в сосну и пробил ее насквозь.
   В другое время неудача раздосадовала бы Кефала; теперь же все его мысли были у Прокриды. Он только и мечтал о том, чтобы вернуться к ней, отдохнуть, забыться на ее верной груди.
   - Авра, домой! Где ты, Авра? Собака бросилась было с лаем преследовать бежавшего оленя. Теперь она бегом возвращалась к своему господину; но, не добежав, остановилась как вкопанная и с грозным ворчанием насторожила уши.
   - Авра, сюда!
   Но Авра стояла недвижно, еще грознее ворча. Он подошел к ней, чтобы ее схватить; тогда она с бешеным лаем впилась ему в ногу. Он ее откинул ногой; она с жалобным воем взлетела на воздух, ударилась о скалу и с разбитым черепом упала на землю.
   - Боги, что это со мной творится! Уж не заснул ли я на берегу Харадры? Не нимфа ли меня навестила во сне своим безумящим наитием?
   Вдруг его взор упал на ожерелье Зари, все еще сверкавшее на выступе скалы в лучах утреннего солнца. Он взял его в руки - нет, это было настоящее золото, настоящие самоцветные камни.
   - Подарю его Прокриде, - подумал он. - Такого во всей казне царя Эрехфея не найдется.
   Он бросил прощальный взгляд на бездыханного товарища и быстро зашагал под гору по руслу Харадры.
  

V

   Был уже полдень, когда он - без собаки, без дрота и без добычи - дошел до своего дворца; все же двери были заперты, как обыкновенно, когда хозяина не было дома. Он взялся за ручку; раздался треск, и дверь вместе с осью и обломками засова очутилась на полу.
   Тихо-тихо подошел он к жене - и внезапно обвил ее шею ожерельем Зари.
   - О, Афродита! Что за роскошь! - воскликнула она.
   Она быстро обернулась и, увидев Кефала, отскочила к стене хоромы, вперяя в него не то испуганный, не то очарованный взор.
   - О, кто ты, гость? Будь милостив к нам! И верно, ты бог; золотом солнца сверкают твои кудри, и румянец зари пылает на твоих щеках...
   Он вздрогнул и опустил глаза. "Прости меня, Прокрида! - прошептал он. - Я люблю тебя и только тебя. Да, я был в волшебном царстве, но, видишь, я прихожу к тебе. О, пожалей меня и дай мне отдохнуть ото всех чар на твоей груди".
   Он опять взглянул ей в очи - под ее кротким, детским взором угас поцелуй богини на его устах. Он это почувствовал; не помня себя от восторга, он заключил ее в свои объятия. Она не в силах была противиться.
   - Ты меня прощаешь, да? Ты меня любишь - да, Прокрида?
   - Не знаю, что со мной, - шепнула она, - все это... так внезапно, так странно.
   - Прощаешь? Любишь? Скажи, что любишь!
   Она молча опустила голову на его плечо.
  

VI

   - Откроем ставни, мой любимый. Хочу еще раз полюбоваться на тебя.
   - Да, милая, я и сам хочу их открыть. Я не понимаю, что со мною творится: что-то крылатое, какая-то летучая мышь меня коснулась и влила мне тоску и истому в тело...
   Он подошел к окну и с трудом открыл ставни. Волна света проникла в терем. "Ну, вот уже и легче стало". Он снова вернулся к ней.
   - А теперь еще раз посмотри на меня так, как смотрела тогда... Прокрида, да что с тобой?
   С диким криком вскочила она, глядя на мужа, точно на привидение. Он хотел взять ее за руку - она отпрянула от него.
   - Кефал... Это был... ты?
   - Прокрида... что сталось с твоим ожерельем?
   На желтой нитке болтались сухие, свернувшиеся трубочками ивовые листья: под ними виднелись, вместо рубинов, крупные кровяные пятна, окаймлявшие всю белоснежную шею Прокриды. Но ей было не до ожерелья: вне себя от ужаса, она не сводила глаз с Кефала и все повторяла:
   - Кефал... это был... ты?
   - Прокрида... да за кого же ты меня принимала?
   Тут только он вспомнил о пророчестве Зари.
   - Прокрида... ты приняла меня за другого... и все-таки могла... после нашей клятвы?..
   Она опустила глаза, но вскоре опять их подняла; робкая надежда светилась в них.
   - Кефал мой, друг мой... ведь если это был ты - то, значит, я не нарушила клятвы. Ведь никто же, кроме тебя, меня не касался. Как же я, после этого, не чиста?
   Но он не ответил ей. Грустно понурив голову, он направился к срединной двери - к главной двери - к горе.
   Прокрида не пыталась удержать его: она чувствовала, что это безнадежно.
   Она позвала старушку Полимелу, свою няню, последовавшую за ней из дома Эрехфея и теперь служившую ключницей.
   - Няня, родная, исполни мою просьбу... только так, чтобы никто об этом не узнал. Помоги мне омыться и одеться во все черное.
   Старушка всплеснула руками:
   - Ради богов, дитятко! К чему это?
   - Не спрашивай, родная, если любишь меня; сделай то, о чем я тебя прошу.
   Полимела понизила голос.
   - Не правда ли, дитятко, - таинственно шепнула она, - этот высокий и сильный гость - это был сам Гермес? И он принес тебе весть, что твой муж - умер?
   - Да, няня, он умер - для меня.
   - Но почему же, дитятко, он был похож на него самого?
   - Боги уподобляются кому хотят, няня, не давая нам отчета в своих поступках. Но сделай то, о чем я прошу тебя: я должна исполнить один заупокойный обряд, которого он... Гермес... от меня требует.
   Старушка послушалась; омывшись и одевшись, Прокрида поцеловала ее на прощанье и пошла тоже по направлению к Гиметту. Она дошла до того места, где Харадра, сбежав с горы, водопадом низвергается в пропасть. Эта пропасть считалась входом в царство мертвых.
   Но теперь солнечные лучи играли в пене водопада, радуга стояла над ней, и наяда сидела под ее сводом и пела, грея в полуденной жаре свое серебристое тело. Завидя Прокриду, она окликнула ее:
   - Неподобное дело задумала ты, царевна; не так спускаются в поддонное царство, да и рано тебе туда. Постой, дай вспомнить: есть у меня песня и про тебя.
   Она опустила свои взоры в волны своего потока; мало-помалу ее глаза загорелись пророческим блеском, и она мерно и протяжно пропела:
  
   Есть на окраине моря любимая Зевсом обитель.
   Критом зовется она; правит в ней мудрый Минос.
   Много чудес получил он в наследье от матери дивной:
   Дрот-прямолет в их числе, бьющий без промаха все.
   Выслужить дрот ты должна добровольною службой годичной;
   Им ты искупишь свой грех - ласку супруга вернешь.
  
   Едва отзвучали последние слова песни, как радуга потухла, и наяда опустилась в свой поток.
   - Спасибо, нимфа! - крикнула ей вслед Прокрида - и бодро, с новой надеждой в груди, направилась по дороге, ведущей в афинскую гавань Фалер.
  

VIII

   Уже смеркалось, когда она достигла взморья; но ночь обещала быть тихой, лунной, и гавань жила полной жизнью. Прокрида увидела тридцати-весельное судно, готовое к отплытию; якорь был поднят, как раз отвязывали кормовую. Судовщик показался ей знакомым.
   - Откуда и куда, Евагор? - спросила она.
   - Из Кносса критского, царевна Прокрида; привез груз кипарисовых бревен, теперь еду обратно с грузом гончарных изделий, заказанных Миносом. - Но почему я вижу тебя в трауре?
   - Евагор, возьми меня с собой.
   - Что ты, царевна! Ведь после этого все гавани царя Эрехфея были бы мне недоступны на веки вечные.
   Прокрида сняла с пальца перстень из массивного золота с большим алмазом - предсвадебный дар отца - и протянула его судовщику. Радость сверкнула в его глазах.
   - Скорее на сходни, царевна, пока никто тебя не узнал! А ты, Кимофоя, - прибавил он, обращясь к своему судну, - сослужи мне еще эту последнюю службу; а затем я уже не буду тебя доверять обманчивой Амфитрите. Твой руль будет повешен над очагом, и ты мирно состаришься в ограде Диоскуров.
  

IX

   Прошло два дня. Царь Минос сидел в тронной зале своего кносского дворца, на высоком, каменном престоле; по обе стороны от него вельможи, члены его совета. Заседание, видимо, близилось к концу.
   У дверей залы показался стражник.
   - У входа стоит женщина невиданной красоты - не знаем: богиня или смертная - вся в черном: хочет наедине поговорить с тобой. Прикажешь впустить?
   Минос был мудр, но в то же время и очень чувствителен к чарам женской красоты.
   - Наша беседа кончилась, друзья, но я прошу вас не расходиться, а ждать меня во дворе, у алтаря. Зевсу будет жертвоприношение, а после него - пир горой.
   Когда вельможи очистили тронную залу, он приказал стражнику призвать незнакомку. Она пришла.
   - Мое имя - Антифила; я - дочь Полифила из Форика аттического. Твоя мать, славная Европа, избранница Зевса, завещала тебе дрот-прямолет, без промаха поражающий всякого зверя; пророчество велит мне выслужить его у тебя, чтобы искупить мой грех. Прошу тебя уважить божью волю и обещать мне этот дрот; взамен предлагаю тебе себя на один год в рабыни.
   Во время ее речи Минос пожирал ее своими взорами; недобрым блеском горели его глаза. Встав, он подошел к ней и властно положил ей руку на плечо.
   - За милость - милость; так ведь, Антифила?
   Она скромно, но твердо подалась назад и, отдернув верхнюю кайму своего хитона, показала Миносу кровяные пятна, окружающие ее шею.
   - Меня опалила молния Зевса; мое тело - живой "энелисий", священный для всех, более же прочих для тебя, Зевсов сын!
   Минос испуганно отступил, сорвал висевшую над его сиденьем лабрию - серебряный топор о двух медных лезвиях, символ критского Зевса - и, поцеловав его, поднес ко лбу и к груди. Прокрида, довольная, продолжала:
   - Не бойся: я буду тебе полезной рабыней. Я умею жать, сушить, молоть; я знаю все заговоры, спасающие и колос от ржи, и зерно от перегара, и помол от засоренья пылью жерновов. Итак, ты принимаешь условие?
   Минос кивнул ей головой и крикнул, чтобы позвали управляющего.
   - Это - Антифила, новая раба, которую мне Евагор привез из Аттики.
   Затем, видя, что грубые черты управляющего расплылись улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, он прибавил, внушительно поднимая лабрию:
   - Она перунница отца моего, Зевса: горе тебе и всем, кто хоть мизинцем коснется края ее ризы.
  

X

   Исполнился год.
   К некогда богатому двору Кефала под Гиметтом приближалась женщина; выступала она с трудом, то и дело опираясь на посох странного вида, издали сверкавший своим медным острием. Действительно, это был не посох, а дрот - дрот-прямолет; но в усталой женщине нелегко было узнать Прокриду.
   Во дворце все было пусто; лишь в самом внутреннем покое, где хранились сокровища дома, она нашла старушку, которая, увидев ее, с громким плачем бросилась ей на шею. Это была ее няня, Полимела. Она тотчас принялась рассказывать, как после ее ухода вся челядь разбежалась, как все расхитили, что кто мог, и ей с трудом удалось отстоять господскую сокровищницу.
   Прокрида рассеянно ее слушала. "Ты лучше вот что скажи, няня: есть у тебя что поесть? Я два дня ничего не ела".
   - Из остатков наскребем, дитятко; как мы ни обеднели, а на двоих хватит.
   - Надо, чтобы на троих, няня.
   - На троих? А кто же третий? Она гордо подняла голову:
   - Мой муж. Его еще нет, но он придет. Откуда придет, не знаю, но он придет, придет сегодня же, и все будет по-старому.
   Старушка засуетилась. Скоро стол был уставлен чем следует: три блюда, три кубка, в каждом искрилось вино. Прокрида не прикасалась ни к хлебу, ни к вину; она все смотрела на срединную дверь. Наконец она открылась, и Кефал вошел.
   - Садись, - сказала она ему нежно и просто, как будто они расстались час тому назад.
  

XI

   Трапеза кончилась; няня ушла к себе. Тогда только Прокрида прильнула головой к груди мужа, обвила его шею руками и тихо сказала ему:
   - А теперь ты можешь мне сказать, где ты был весь этот год.
   - Я был в терему Зари.
   - Продолжай.
   - В райском блаженстве и роскоши протекло это время. И богиня все делила со мной - все...
   - Продолжай.
   - Оставалось одно - бессмертие. Кубок с нектаром уже стоял передо мной; но вечные законы богов ставят смертным одно непреложное условие - надо забыть все земное.
   - А ты?
   - Когда двери терема Зари распахнулись передо мной - меня охватила такая волна блаженства, что я позабыл все; и если б богиня тогда предложила мне свой кубок, я бы его выпил. Но до этого должны были пройти три дня и три ночи; а на третий день я вспомнил тебя.
   - Это было тогда, когда я начала свою службу у царя Миноса.
   - Какую службу? Разве ты не все время была здесь?
   - Погоди спрашивать: продолжай.
   - Я вспомнил тебя - и с тех пор уже не мог забыть. Меня окружало блаженство и роскошь райской жизни, но в душе была тоска: и вот ты видишь, я здесь. А ты?
   - Меня окружала нужда и страда рабской доли, но в душе была радость - я знала, что увижу тебя. Работать было трудно - особенно у мельниц. Упираешься грудью в шест - и ходишь кругом от раннего утра до позднего вечера, изо дня в день. Смотри, у меня надолго об этом останется память.
   Она расстегнула хитон и показала ему под самою грудью длинную красную борозду - болезненно сжалось его сердце: но при этом заметил еще нечто.
   - Прокрида, а где те страшные кровяные пятна, которые оставило на твоей шее ожерелье...
   - Ожерелье Зари? - спросила она с улыбкой. - Они бледнели с каждым месяцем и исчезли вовсе, когда исполнился год. И тогда я получила свою награду от царя Миноса - дрот-прямолет, не дающий промаху. Ты тогда упустил оленя - теперь никакая дичь не уйдет от тебя. Береги его, Кефал; я заплатила за него своей красотой.
   Она испытующе посмотрела в его глаза, - но в них не было ничего, кроме любви и нежности.
   - Трудно было, - продолжала она. - Иногда я от изнеможения стоя засыпала, склонившись грудью на рычаг, но тотчас меня будил грозный окрик надсмотрщика: "Антифила, проснись!" Антифила - это была я...
   - Прокрида, - воскликнул он. - На тебя кричали? Тебя, может быть, били? И может быть, еще... еще хуже того...
   Она вторично испытующе посмотрела на него - и опять увидела на его лице одну только любовь и нежность.
   - Никто не касался меня, - с расстановкой ответила она, - те самые, которые кричали: "Антифила, проснись! - шепотом прибавляли: - Перунница Зевса, помилуй нас".
   - Перунница? Почему перунница?
   Она подняла на него глубокий взор своих впалых глаз - и он не повторил своего вопроса.
  

XII

   Прокрида предсказала верно: все пошло по-старому. Челядь вернулась, узнав, что вернулись господа, и принесла обратно награбленное добро. Двор ей уж не был страшен. Какой-то подпасок, видевший Прокриду над пропастью Харадры, рассказал, что она спустилась туда; и вот теперь пошла молва, что она годичной службой у царя преисподней вызволила своего мужа. Те, которые раньше ее любили, теперь боготворили ее. Сама она скоро оправилась от последствий испытанных лишений: молодость брала свое, и по прошествии нескольких месяцев Кефал имел свою прежнюю Прокриду, прекраснейшую среди всех. Огорчала их только старая няня; потрясенная всем испытанным, она слегла, и уже не было надежды на ее исцеление.
   Старые жизни угасали, зато загорались новые: по прошествии года Прокрида могла обрадовать мужа весточкой, от которой она стала ему еще много дороже.
   - Видишь, - сказал он ей, - там на небесах я не мог забыть земного - но то небесное я с тобою навсегда забыл.
   Он говорил правду, и она в этом не сомневалась. Все подробности также и своего первого видения он уже раньше успел ей рассказать - как бы именно для того, чтобы их сбыть и забыть.
   И она первая ему напомнила:
   - Отчего же ты не испробуешь того дрота-прямолета, который я с таким трудом для тебя добыла?
   - При случае испробую, - ответил он.
   Случай не замедлил представиться.
  

XIII

   Опять тот исполинский олень появился в лесах Харадры, на верхнем склоне Гиметта. Опять надлежало с вечера отправиться туда, чтобы в безмолвной засаде дожидаться утра.
   Прокрида спокойно снарядила мужа.
   - А ты что будешь делать? - спросил он.
   Пораньше лягу спать и проснусь лишь к утру, чтобы посмотреть, как ты будешь прибивать рога оленя к триглифу нашего дома.
   Он ушел. Она же долго смотрела ему вслед, любуясь силою и плавностью его движений и сверканием волшебного дрота в лучах заходящего солнца.
   Но проспать до утра ей не удалось. Она проснулась среди ночи с криком, руками ища Кефала рядом с собой. С трудом она вспомнила, где он; но это воспоминание наполнило ее сердце новой безотчетной тревогой. Как могла она его отпустить одного?
   Она подошла к окну и открыла ставни. Была полночь; луна стояла высоко и заливала своим сиянием Гиметт и равнину Месогии.
   Чу, стоны... да, это стонет бедная, больная няня. Надо к ней пойти; но сначала Прокрида оделась и обулась, точно для выхода.
   Няня это заметила:
   - Куда ты, дитятко?
   К нему, няня. Я напрасно отпустила его одного. Но ты не беспокойся: к утру мы вернемся, а тем временем Климена у тебя посидит.
   - Я не за себя; могу и одна умереть. Но ты не ходи.
   Она внезапно приподнялась и схватила руки своей питомицы; ее глаза были широко раскрыты.
   - Ты не видишь, но я вижу...
   - Что видишь?
   - Розу...
   - Да? - вскрикнула Прокрида. - В венке из роз? И в ризе, усеянной розами?
   - Нет. Одну розу... розу на зелени... страшную розу...
   Очевидно, она говорила в бреду. Прокрида осторожно разжала ее руку и уложила ее обратно на подушки. Она опять принялась стонать, иногда повторяя свои последние слова:
   - Розу на зелени... страшную розу...
  

XIV

   Все было видно, как днем. Прокрида быстро достигла горы у того ее места, где Харадра водопадом низвергается в пропасть. Тут ей показалось, что она через шум волн слышит свое имя.
   Она подошла к водопаду. Его белая пена казалась еще белее в сиянии луны. Вначале она ничего не могла разглядеть, кроме пены; но услышав еще раз и притом явственно свое имя, она увидела точно двух светлячков рядом в тумане глубины и поняла, что это были глаза наяды.
   - Я виновата перед тобой, нимфа, но не гневайся: в ближайшее новолуние кровь ягненка обагрит твои волны. Я помню твое благодеяние и буду его помнить всегда.
   - Хорошо, что помнишь. На благо ему и себе ты послушалась меня тогда - на благо обоим послушаешься и теперь. Вернись домой, Прокрида. Не бойся передать доверия; вернись домой.
   - Зачем?
   - Затем, чтобы ты могла обагрить кровью ягненка мои волны в ближайшее новолуние. Не бойся передать доверия; вернись!
   - Что это значит - передать доверия?
   Но ответа на свой вопрос она не получила; а когда она стала искать обоих светлячков в туманной пропасти, она их более не нашла.
   - Ну что же, вернусь, коли так.
   Она пошла обратно. Ее дом лежал перед ней как на ладони; за ним - холмы, отделявшие Месогию от приморской полосы. Звезд не было видно из-за луны; но Прокрида без труда рассчитала, что там, над морем, теперь восходит Овен. А за ним взойдут Плеяды; а там...
   Она вздрогнула: роза на зелени - страшная роза!
   И она решительными шагами, не оглядываясь, пошла в гору.
  

XV

   Вот и верхний склон; все ясно видно при луне. Под чинарой, над руслом Харадры, лежит Кефал. Он, видно, дремлет чуткой охотничьей дремотой; его рука не выпускает дрота-прямолета. Да, этот раз дичь не уйдет от него.
   Она спряталась в зарослях на мураве. Кефала с этого места не было видно; зато перед ее глазами расстилалась вся Месогия с ее долами и холмами, а дальше - море тумана, а дальше - каменные громады Евбеи, Андроса, Кеоса. Все казалось призрачным и жутким: "Не будь здесь вблизи его - я бы обезумела от страха".
   Вот луна стала заходить за хребтом Гиметта.
   Огромная черная стена спустилась с горы и двинулась по равнине, поглощая долы и холмы Месогии, затем полосу тумана, затем островные горы и наконец небо. На небе показались звезды; там, над невидимой горой, сверкало золотое руно Овна; недалеко, знать, были Плеяды.
   Опять потухли звезды; предрассветная бледность покрыла синеву неба, и на ней все яснее и яснее стал обозначаться двускатный шатер Андросской горы.
   Глаза Прокриды горели от бессонницы и напряжения; чем ближе был час рассвета, тем громче билось ее сердце, так громко, что она боялась, как бы Кефал не услышал его ударов.
   Вот загорелось... нет еще... Она протерла глаза; ах, как они были горячи, эти бедные глаза, при прикосновении ее холодной руки! Опять взглянула она на восток... Этот раз уже не было сомнений; розовое пламя вспыхнуло на Андросской горе и стрелой взвилось вверх; за ним другое, третье. И с Кеосской тоже... и с Евбейской тоже... все небо исполосовано розовыми столбами. Ослепленная, она отвернула глаза к черной стене Гиметта. Боги! И здесь то же, везде розовые столбы. Она оторвала взоры от горы, обратила их на окружающий ивняк и кусты олеандра. И здесь то же самое, все кусты горят, везде колонны и столбы, и розы, розы, розы. Целый дождь роз полился кругом, с неба, с деревьев, отовсюду. Исчезли небо, леса, горы, все кругом переливалось в багровом зареве...
   - Это терем Зари! Кефал! Кефал! Она бросилась к нему. Зашумело в зарослях. Кефал проснулся.
   - Олень! Помоги, Артемида!
   И дрот-прямолет понесся к невидимому зверю, сверкая своим медным острием в розовом сиянии Зари...
   Когда над Андросом взошло солнце, его лучи осветили оленя, мирно пившего воду Харадры среди безмолвия дремлющей горы.
  
   Источник текста: Ф. Ф. Зелинский. Сказочная древность Эллады. Мифы Древней Греции. Сост. Г. Ч. Гусейнов. М: Московский рабочий, 1993. - с. 327 - 335.
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 325 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа