Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - В тропиках, Страница 2

Станюкович Константин Михайлович - В тропиках


1 2

идно, господь нас тогда пожалел за евойную доброту к матросам... А то совсем собрались было тонуть, братцы... Даже и капитан наш, уж на что бесстрашный, и тот призадумался...
   Егорыч замолчал и, выбив золу из трубки, сунул ее в карман штанов и хотел уходить, как несколько голосов остановили его:
   - Да ты куда, Егорыч?.. Ты сказывай, как, мол, вы штурмовали...
   - Объясни толком, как это вас бог спас, а то раззадорил только.
   Но особенно, по-видимому, был заинтересован молодой матросик. Взволнованным голосом, в котором слышались молящие нотки, он проговорил:
   - Нет уж, уважь, Егорыч... Расскажи...
   - Да что рассказывать-то? Известно, всего в море бывает... На то и матросы, - промолвил, как бы не желая рассказывать, Егорыч.
   Однако остался и, откашлявшись, начал рассказ.
   Все притихли.
  
  

II

  
   - Шли этто мы в те поры на "Голубчике" с мыса Надежного* на Яву остров, там город такой есть, Батавия, и с первых же ден, как вышли мы с мыса, стало, братцы мои, свежеть, и что дальше, то больше... Ну, мы, как следовает, марсели в четыре рифа, дуем себе с попутным ветром... "Голубчик" был крепкий... Поскрипывает только, бежит себе с горы на гору да раскачивается... Люки, известно дело, задраены наглухо... Ничего себе, улепетываем от волны... А волна, прямо сказать, была здоровая. Как взглянешь назад, так и кажется, что вот и захлестнет совсем сзади эта самая водяная гора. Спервоначала было страшно, однако вскорости привыкли, потому как эта гора стеной за кормой станет, в тот же секунд уж "Голубчик" по другой волне ровно летит в пропасть, и корма, значит, опять на горе, а нос взроет воду, так что бушприт весь уйдет, и снова - ай-да! - так и взлетит на горку... Ловок он был, клиперок-то наш, так и прыгал... Ну, известно, на баке не стой, того и гляди смоет... Стоим на вахте и все к середке жмемся...
   ______________
   * Мыс Доброй Надежды.
  
   - Ишь ты... Совсем беда! - вырвалось невольное восклицание у взволнованного молодого матросика, слушавшего рассказ с напряженным вниманием.
   - Глупый! - добродушно усмехаясь, продолжал Егорыч, - самая-то беда была впереди, а тогда еще никакой большой беды не было. Судно крепкое, доброе, только рулевые не плошай и держи в разрез волны, чтобы она боком не захлестнула... И у нас, значит, никакой опаски. Рассчитываем: стихнет, мол, погода, не век же ей быть, и опять камбуз разведут, варка будет, а то солонинка да сухари; ну и этой подлой мокроты не станет - обсушимся... Простоишь вахту, так весь мокрый, ровно утка, спустишься вниз да так мокрый и в койку - где уж тут переодеваться, того и гляди лбом стукнешься, качка - страсть! Ну, и опять же, видим, и начальство не робеет - так нам чего робеть. Стоит этто наш командир Алексей Алексеич на мостике в кожане своем да в зюйдвестке, спокойный такой, бесстрашный, да только рулевым командует, как править; а у штурвала стояли двое коренных рулевых да четверо подручных... Ловко правили... В те дни командир бессменно почти наверху находился, никому, значит, в такую погоду не доверял... Днем только на часок-другой спустится вниз, к себе в каюту, а за себя оставит старшего офицера, подремлет одним глазом, выпьет рюмочку марсалы{71} или какого там вина, закусит галеткой и снова выскочит на мостик. "Идите, мол, Иван Иваныч, - это старшего офицера так звали, - а я, говорит, побуду наверху"... И опять, как следовает по присяге и совести, смотрит за "Голубчиком", ровно добрая мать за больным дитей. Сам из лица бледный такой, глаза красные от недосыпки, однако виду бодрого... Нет-нет да и пошутит с вахтенным офицером... тоже, братцы, и командирская должность, прямо сказать, вроде быдто анафемской, а главное дело - отвечать за всех приходится. И за матросские души богу-то ответишь на том свете, ежели сплоховал и погубил их. В ком совесть есть, тот это и понимает, а в котором ежели нет и который матроса теснит, у того господь и разум отнимает во время штурмы... Оробеет вовсе, ровно не командир, а баба глупая... Ну, а в таком разе и все оробеют... А море, братцы, робких не почитает... Коли ты перед им струсил - тут тебе и покрышка!
   Егорыч, вообще любивший пофилософствовать, на минуту замолчал и стал набивать свою трубочку. Закурив ее, он сделал две затяжки, не поморщившись от крепчайшей махорки, и, благосклонно протянув трубку молодому матросику, продолжал:
   - Хорошо. Жарили мы, братцы, этаким манером, с попутной штурмой, дня два и валяли узлов по одиннадцати, как на третий день, этак утром, штурма сразу полегчала, и к полудню ветер вдруг стих, словно пропал, только волна все еще ходила, не улеглась... И стало, братцы, как-то душно на море, ровно дышать тягостно, понависли тучи совсем черные, закрыли солнышко, и среди белого дня темно стало... И наступила тишь кругом... А вдали, по краям, везде мгла... Мы, глупые молодые матросы, обрадовались было - не понимали, к чему дело-то клонит, думали - стихло, так и слава тебе господи, сейчас, мол, камбуз разведут, и мы похлебаем горячих щей; но только старики-матросы, видим, промеж себя толкуют что-то, а боцман наш смотрит кругом и только головой покачивает. "Не к добру, говорит, все это. Дело всерьез будет. Ураган, говорит, индийский идет... Подкрадывается, шельма, тишком, людей обманывает!" И тут же позвали его к старшему офицеру. Вестовой прибежал: "тую ж минуту иди, говорит". А капитан со старым штурманом, заместо того, чтобы отдохнуть в каюте, не сходят с мостика: все кругом в "бинки" (бинокли) смотрят, а то на компас да на вымпел на грот-мачте: есть ли, значит, ветер и откуда он... А ветру - ни-ни. Качает с боку на бок на зыби "Голубчик", и зарифленные марселя шлепают. Дышать еще труднее стало, словно давит сверху. Той минуткой прибежал на бак один мичман и говорит товарищу мичману, что подручным на вахте стоял: "Барометр, говорит, шибко падает, кажись, ураган будет. Только бы в центру урагана не попасть!" Приказали разводить пары. И все офицеры высыпали наверх - на мглу на эту самую, что кругом, все так и смотрят. А вахтенный вскричал: "свистать всех наверх, стеньги спущать и паруса крепить!" Заорал и боцман, а все и без того наверху. Скомандовал старший офицер, и полезли мы, братцы, по вантам, только держимся, потому - качка. Спустили стеньги, остались с одними кургузыми мачтами, закрепили марсели и поставили штормовые триселя и штормовую бизань - вот и всего. Тут и все поняли, что щей не будет, а готовимся мы к такой буре, какой не видывали. Приказано было осмотреть, хорошо ли закреплены орудия. Сам капитан осмотрел, спустился вниз, там все высмотрел и вернулся на мостик... Ничего, такой же бесстрашный. Совесть, значит, спокойная. "Приготовился, мол, а там, что бог даст!"
   - Не приготовься вы вовремя - шабаш! - заметил подошедший боцман Андреев. - Один российский клипер так и пропал со всеми людьми в урагане... А купцов много пропадает в Индейском... Занозистый океан! - прибавил боцман и выругал его.
   - То-то и есть, пропали бы и мы... Не дай бог попасть в ураган, - подтвердил Егорыч, - да сплоховать... Он тебя живо слопает...
   - Что ж дальше-то? Рассказывай, Егорыч, - нетерпеливо проговорило сразу несколько слушателей.
   - Прошло так минут, примерно, с десять... Стоим это мы все на баке и ни гу-гу, молчим, потому всем жутко, - как вдруг мгла на нас все ближе и ближе, обхватила со всех сторон, и закрутил, братцы, такой страшный вихорь, что клипер наш ровно задрожал весь, заскрипел, и повалило его на бок и стало трепать, ровно щепу. А кругом - господи боже ты мой! - словно в котле вода кипит, только пена белая... Волны так и вздымаются и бьют друг о дружку. У меня, признаться, от страху мураши по спине забегали. Держусь это я за леер на наветренной стороне, у шкафута, гляжу, как волны по баку перекатываются, и думаю: "сейчас сгибнем", и шепчу молитву. Однако вижу: "Голубчик" приподнялся, держится, только двух шлюпок нет, сорвало... А у штурвала, около рулевых, капитан в рупор кричит: "Держись крепче, ребята. Не робей, молодцы!" И от евойного голоса быдто страх немного отошел. А тут еще слышу: боцман наш ругается; ну, думаю, живы еще, значит... Мотало нас, трепало во все стороны - держится "Голубчик", только жалостно так скрипит, быдто ему больно... И как же не больно, когда его волны изничтожить хотят?.. Капитан только рулевых подбодряет да нет-нет и на мачты взглянет... Гнутся, бедные, однако стоят... Так, братцы вы мои, крутило нас примерно с час времени... Ад кромешный да и только... Ветер так и воет, и вода вокруг шумит... Крестимся только... Как вдруг что-то треснуло быдто... Гляжу, а фок-мачта закачалась и с треском упала... Пошли мы ее освобождать, чтобы скорей за борт... ползем с опаской, чтобы не смыло волной, ноги в воде... Тут и старший офицер: "Живо, ребята, поторапливайся!" Ну, мачту спихнули, а марсовой Маркутин зазевался, и смыло его, - только и видели беднягу. Перекрестились и еще крепче держимся, кто за что попало... А вихорь сильнее закрутил, и стало, братцы вы мои, кидать клипер во все стороны, руля не стал слушать, а волны так и перекатываются по палубе; баркас, как перышко, унесло, рубка, что наверху, в щепки... Посмотрел я на нашего Алексея Алексеевича... Вижу, - как смерть бледный, только глаза огнем горят... И все офицеры бледные, и все смотрят на капитана... У всех, видно, на уме одна дума: "смерть, мол, надо принять в окияне!" И у меня та же дума. И так, братцы, жутко и тошно на душе, что и не сказать! Вспомнилась, этто, своя деревня, батюшка с матушкой, а господь умирать велит... А смерти не хочется! "Господи, говорю, помоги! Не дай нам погибнуть!" А около меня шканечный унтерцер Иванов, степенный и благочестивый такой старик, - он и вина не пил никогда, - перекрестился и говорит: "Надо вниз спуститься, чистые рубахи одеть, исполнить, говорит, христианскую матросскую правилу, чтобы на тот свет в чистом виде. А ты, говорит, матросик, - это он мне, - не плачь. Бог зовет, надо покориться". И так это он спокойно говорит, что пуще сердце мое надрывается.
   - Господи, страсти какие! - вырвалось восклицание из груди молодого матросика, который - весь напряженное внимание - слушал Егорыча и, казалось, сам переживал перипетии морской драмы.
   - Тут, братцы, налетела волна и подхватила меня. Господь помиловал - откинула меня на другую сторону и у пушки, на шканцах, задержала, и ребята помогли. "Молодцом, Егоров, держись!" - крикнул капитан. Держусь, мокрый весь, без шапки. А "Голубчика" опять валит на бок, больше да больше... Не встает... Подветренный бок совсем в воде... Вот-вот опрокинемся... Волос дыбом встал. "Право на борт!" не своим голосом крикнул капитан. "Руби грот-мачту!" Но тую ж минуту застукала машина... Клипер поднялся, и мачту не тронули... "Голубчик" послушливый стал. Привели в бейдевинд. Таким манером трепало нас до вечера, и томились мы, каждый секунд ждавши гибели. К вечеру вихорь этот анафемский стих, ураган самый понесся далее... Все вздохнули и благодарили господа... После офицеры сказывали, что ураган краешком захватил клипер - это, мол, так рассчитал командир, а попади мы, мол, к нему в середку, быть бы всем на дне. Наутро истрепанный, искалеченный "Голубчик", без фок-мачты, - заместо ее фальшивую поставили, - без шлюпок, без рубки, без бортов, шел под парами и парусами на ближний от нас Маврикий остров{75}... По бедняге Маркутину отслужили честь-честью панихиду, - капитан и все до единого офицеры были, а после панихиды капитан велел собрать наверху всю команду и благодарил нас, матросов, и приказал выдать по лишней чарке. Всякому доброе слово сказал, похвалил, а спасибо-то надо было бы сказать ему, голубчику-то нашему... Он-то не оробел и управился...
   - И долго вы чинились на этом самом Маврике? - спросил кто-то.
   - Недели две стояли - поправлялись. Фок-мачту новую справили, шлюпки купили, такелаж вытянули, одно слово, все как следовает, а затем айда на Яву-остров... Ну, погода свежая была, почитай всю дорогу зарифившись шли, но от урагана бог помиловал! - закончил Егорыч при общем молчании.
   - Однако сейчас флагу подъем! - проговорил он и вышел из круга.
  
  

III

  
   Минут за пять до восьми часов из своей каюты вышел командир корвета "Сокол", невысокого роста, плотный брюнет лет сорока, с мужественным и добрым лицом, весь в белом, с безукоризненно свежими отложными воротничками, открывавшими слегка загоревшую шею. С обычной приветливостью пожимая руки офицерам, собравшимся на шканцах к подъему флага, он поднялся на мостик, поздоровался с старшим офицером и вахтенным начальником, оглянул паруса, бросил взгляд на сиявшую во всем блеске палубу и, видимо довольный образцовым порядком своего корвета, осмотрел в бинокль горизонт и проговорил, обращаясь к старшему офицеру:
   - Экая прелесть какая в тропиках, Степан Степаныч...
   - Жарко только, Василий Федорович...
   - Под тентом еще ничего... Кстати, какое сегодня у нас учение по расписанию?
   - Артиллерийское, а после обеда стрельба из ружей в цель...
   - Артиллерийское сделайте покороче... Так, четверть часа или двадцать минут - не более, чтоб не утомлялись люди... А когда последнего быка думаете бить?
   - Завтра, Василий Федорович. Уж пять дней команда на консервах да на солонине, а завтра воскресенье.
   - Как съедят быка, придется матросам на одних консервах сидеть, да и нам тоже, этак недельки две... Живность-то скоро съедим... А в Рио я, кажется, не зайду. Команда, слава богу, здорова - ни одного больного. Чего нам заходить, не правда ли?
   Старший офицер, вообще редко съезжавший на берег, согласился, что не стоит заходить.
   - Не беда и на консервах посидеть. В старину подолгу и на одной солонине сидели. Помню, я молодым офицером был, когда эскадра крейсировала в Балтийском море, так целый месяц кроме солонины - ничего... И сам адмирал нарочно ничего другого не ел... А придем на Мыс{76}, опять возьмем быков и оттуда в Зондский пролив.
   - На флаг! - скомандовал вахтенный офицер.
   Разговоры смолкли. На корвете воцарилась тишина.
   Сигнальщик держал в руках минутную склянку. И лишь только песок пересыпался из одной половины в другую, как раздалась команда вахтенного начальника:
   - Флаг поднять!
   Все обнажили головы. На военном судне начинался день. Пробило восемь ударов, и новый вахтенный офицер взбежал на смену стоявшего с четырех часов утра. В то же время начальники отдельных частей: старший офицер, старший штурман, старший артиллерист, старший механик и доктор по очереди подходили к капитану рапортовать о состоянии своих частей. Разумеется, все было благополучно. Отрапортовав, все уходили вниз, в кают-компанию, где на столе шумел большой самовар и аппетитно глядели свежие булки, и масло, и лимон, и консервированные сливки. Рассевшись за столом, пили чай, шутили, смеялись, рассказывали о проведенных ночных вахтах. Кают-компания на "Соколе" подобралась дружная, и сразу чувствовалось, что между всеми царит согласие, несмотря на то, что "Сокол" находился в переходе уже две недели, и отсутствие впечатлений извне могло невольно, при однообразии судовой жизни, сделать отношения неприятными, как часто бывает, когда люди, скученные вместе, надоедают друг другу. Но это еще было впереди. Пока еще каждый не был вполне изучен другим, рассказы и анекдоты еще не повторялись в нескольких изданиях, и скука плавания не заставляла отыскивать друг в друге несимпатичные черты, раздувать их и коситься друг на друга до первого порта, где новые впечатления снова вносили в кают-компанию оживление и шумные разговоры, и люди, на длинном переходе откапывающие в ближнем дурные стороны, снова делались добрыми, терпимыми товарищами. К тому же и библиотека еще не вся была прочитана, и - главное - не было в кают-компании интриганов, да и старший офицер, молчаливый Степан Степанович, как-то ловко и вовремя умел прекращать споры, принимавшие слишком страстный характер, особенно у молодых мичманов.
   Все спрашивают, например, у старшего штурмана, каково суточное плавание. Довольно суровый на вид, но добряк в душе, штурман, низенький и маленький человек, совсем седой, несмотря на свои сорок пять лет, вначале отвечает терпеливо и благодушно, что "отмахали" сто сорок миль, но когда, после многократных ответов, только что вошедший в кают-компанию мичман Лучицкий опять спрашивает, штурман несколько сердится и отвечает с раздражением.
   - Да вы не сердитесь, Иван Федорыч! - говорит мичман, и так добродушно говорит, и такая на лице его милая улыбка, что старший штурман тотчас же и сам улыбается.
   Иван Федорович безукоризненный служака, один из тех штурманов старого времени, с которым, как в старину говорили, командиру можно "спокойно спать"; он много плавал на своем веку и поседел уже давно, поседел в одну ужасную ночь, когда шкуна, на которой он служил, разбилась в бурунах в Охотском море, у Гижиги{77}. Изо всей команды спаслось только двое матросов да он, и целые три дня они находились на голом острове, без пищи, пока их не нашли рыбаки. Об этом крушении Иван Федорович неохотно вспоминает, особенно когда корвет на ходу, так как почтенный старший штурман несколько суеверен, как многие старые штурмана, и до сих пор никто из кают-компании не слышал еще от него подробностей об этой ужасной ночи и о трехдневном голодании.
   По обыкновению, Иван Федорович торопливо допивает свой третий стакан, с папироской, и, окончив его, бежит с секстаном в руке брать высоты солнца и потом делать вычисления.
   Чай отпит. Вестовые убрали со стола. Старший офицер снова наверху, где матросы разведены по работам. Старший штурман сидит и вычисляет. Многие взялись за книги. Один из мичманов сел за пианино и играет вальс Шопена. Доктор и артиллерист, оба глубокомысленные, погружены в шахматную игру...
   А наверху большая часть подвахтенных матросов занята: кто плетет мат, кто чинит парус, кто учится бросать лот, кто скоблит шлюпку, забравшись в нее, кто что-нибудь стругает, помогая плотникам, словом, каждый занят какой-нибудь легкой работой и каждый непременно, сидя в белой рубахе с расстегнутым воротом, напевает про себя какую-нибудь песенку, напоминающую далекую родину. Общая любимица мартышка Дунька носится, как угорелая, по вантам, а Лайка, пес неизвестной породы, прибежавший еще в Кронштадте на корвет и оставленный матросами, давшими ему имя Лайки, безмятежно дремлет в тени, под пушкой.
   Вахтенный офицер ходит взад и вперед по мостику, и нечего ему делать... И посматривает он на блестящую полосу океана, где, перелетая с места на место, сверкает на солнышке летучая рыбка. За кормой носятся альбатросы...
   А солнце, палящее, ослепительное, поднимается все выше и выше, заливая светом маленький корвет, и мягкий пассат, раздувая его паруса, уносит моряков все дальше и дальше от родного Севера.
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

В ТРОПИКАХ

  
   Впервые - в ежемесячных литературных приложениях к журналу "Нива", 1894, NN 4, 7.
  
   Стр. 71. Марсала - сорт крепкого десертного виноградного вина.
   Стр. 75. Маврикий остров - остров в Индийском океане (неподалеку от острова Мадагаскара), в январе - марте в этом районе океана часты ураганные ветры.
   Стр. 76. ...придем на Мыс... - речь идет о мысе Доброй Надежды, южной оконечности Африки.
   Стр. 77. ...разбилась в бурунах... у Гижиги. - Гижигинская губа - часть залива Шелехова (северо-восточный берег Охотскою моря); судоходство здесь затрудняется многочисленными мелями, льдами и высокими (до 10 метров) приливами.
  

П.Еремин


Категория: Книги | Добавил: Armush (28.11.2012)
Просмотров: 149 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа