Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Ужасная болезнь

Станюкович Константин Михайлович - Ужасная болезнь



Константин Михайлович Станюкович

Ужасная болезнь

  
  
   ---------------------------------------------
   Станюкович К.М. Собр.соч. в 10 томах. Том 1. - М.: Правда, 1977.
   OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 14 апреля 2003 года
   ---------------------------------------------
  
  

I

  
   Трудно с точностью определить начало болезни, сгубившей моего бедного приятеля Ивана Ракушкина. Он уже был юноша семнадцати лет, с еле пробивавшимся пушком на бледном лице, с большими голубыми глазами, болезненно-самолюбивый, застенчивый малый, добрый товарищ, кончавший вместе со мною курс в одном специальном заведении, когда однажды, поздно ночью, проснувшись от жестокой зубной боли, я увидал следующее: Ракушкин приподнялся на кровати, внимательно озираясь, потом тихо встал, подошел к лампе, уменьшил в ней огонь, оделся и, осторожно крадучись, словно боясь, чтобы кто-нибудь не проснулся, прошел в залу и скрылся в темноте. Через несколько времени, сквозь стеклянные двери спальной, видно было, как в зале засветился слабый огонек.
   "Верно пошел приготовляться к экзамену!" - подумал я, несколько изумленный таинственностью, с которою он совершал свое путешествие по спальне. Мне долго не спалось. Я хорошо слышал, как часы медленно пробили два, три, четыре... Огонек все еще мерцал в зале... Наконец послышались те же осторожные шаги, и я увидал Ракушкина, с теми же предосторожностями возвращавшегося назад. Я кашлянул. Он вдруг замер на месте, обратил свое лицо в мою сторону и еще тише прокрался далее, разделся и лег в постель.
   Меня это заинтересовало. Наутро я подошел к Ракушкину и неожиданно спросил его:
   - Куда это ты ходил ночью?
   Он весь вспыхнул до корней волос и, заикаясь, ответил:
   - Ночью?.. Я никуда не ходил!.. Да... ходил воду пить... Ужасная была жажда!
   Я было хотел наотрез сказать ему, что он врет, что в течение трех часов воды не пьют, но, когда взглянул на его смущенное лицо, на его большие голубые глаза, растерянно глядевшие куда-то вкось, мне стало жаль Ракушкина, и я больше ни о чем его не расспрашивал.
   Через несколько дней я встал в четыре часа утра, чтобы позаняться перед экзаменом. Смотрю: кровать Ракушкина пуста. Я вышел в залу. В самом конце ее, при свете мерцающего огарка, я увидал знакомую фигуру товарища. Я подошел ближе... Ракушкин спал, склонившись над столом. Перед ним лежала большая толстая тетрадь, а сбоку руководство астрономии, раскрытое на предисловии автора. Ясно было, что он не астрономией занимался. Я заглянул в тетрадь: на открытой странице были написаны стихи; перевернул страницу, другую, третью, - везде стихи и стихи, редко попадалась, впрочем, и проза...
   Я прочел еще не совсем засохшую страницу стихов, но каких стихов! Ужасных! Я и теперь хорошо помню следующее двустишие, блестевшее свежими чернилами, написанное в честь Петра Великого. Оно врезалось в мою память, и никогда ничем не выбьешь его оттуда:
  
   О, Петр, Петр, ты великий гений,
   Мы о тебе хороших мнений!
  
   Я понял все. И таинственные ночные экскурсии, и крайнюю скрытность приятеля. Тогда же припомнилось мне, как год или два тому назад, однажды в классе, когда не было преподавателя, сосед Ракушкина вырвал у него листок бумаги и, несмотря на протесты Ракушкина, громко прочитал перед классом стихотворение, начинавшееся, сколько помнится, так:
  
   Вчера во сне свою Гликерию я видел,
   Полураздетую, с распушенной косой...
  
   Я позабыл дальнейшие строки, но помню, что в конце концов Гликерия звала поэта следующими стихами:
  
   Идем... Идем!.. Сокроемся под кипарисной тенью
   И предадимся там любви и наслажденью!
  
   Общий взрыв хохота двадцати трех молодых саврасов приветствовал эти строки. Все безжалостно гоготали, нисколько не заботясь о том, что в это время делалось с бедным Ракушкиным. Я взглянул на него. Он был смертельно бледен. Его странные голубые глаза с какою-то мольбой глядели перед собою. Губы дрожали... Весь он как-то съежился... Вдруг из глаз его брызнули слезы. Он закрыл лицо руками и бросился вон из класса, под звуки оглушительного хохота.
   - Господа!.. - заговорил один товарищ, которого все звали "математиком", презиравший литературу и называвший "бабой" или "литератором" всякого, кто выказывал трусость, слабость характера, или не понимал поэзии аналитики. - Господа! Это подло! За что мы обидели Ракушкина?..
   Резкие эти слова подействовали на класс. Все затихли и решили извиниться перед Ракушкиным. Послали за ним двух депутатов, и, когда Ракушкин пришел красный, как пион, класс торжественно извинился, и дело было кончено.
   С тех пор я никогда не видал, чтобы Ракушкин писал стихи, никто его не дразнил, и все забыли об его стихах... Он сделался еще скрытнее, всегда аккуратно запирал ключом свою конторку в зале и часто удалялся от товарищей, просиживая где-нибудь в сторонке за чтением какого-нибудь романа или стихотворения.
   Оказывалось, что он писал стихи по ночам, тайно от всех, выбирая такое время, когда никто не занимается.
   Я хотел было отойти, как вдруг Ракушкин проснулся, посмотрел на меня сонным взглядом, потом быстро вскочил, взглянул на тетрадь и, схватывая мою руку, спросил:
   - Ты читал?
   - Читал...
   - Не говори им... пожалуйста... Не говори! - сказал он умоляющим голосом.
   Я обещал никому не говорить.
   - Ты сам пишешь стихи, - продолжал он застенчиво, - и поймешь, что смеяться над этим глупо... Я тебе правду скажу... Помнишь, третьего дня, ночью, ты кашлянул, а потом утром спросил меня, куда я ходил?.. Я ходил сюда... Я каждую ночь сюда хожу... Я много написал... Ты не выдашь меня?.. Нет?.. Вот сколько я написал! - быстро, словно захлебываясь, проговорил он с скрытым торжеством в голосе.
   И он показал мне, кроме толстой тетради, лежавшей на столе, еще две таких же толстых тетради.
   - Все стихи?
   - О, нет!.. У меня есть тут и повести, и рассказы... есть даже один роман. Хочешь, я тебе прочту? Только не здесь... Здесь нас могут увидать. Приходи как-нибудь в воскресенье ко мне домой.
   Я обещал прийти. С этого времени мы сблизились с Иваном Ракушкиным. Он, бывало, часто декламировал мне свои стихи, говорил о своих задуманных поэмах и спрашивал, как передать их в редакцию так, чтобы никто не узнал имени автора.
   В одно из воскресений я целый день слушал роман Ивана Ракушкина. Роман был ужасный. Ни проблеска дарования, ни одного сколько-нибудь правдивого положения, ни фантазии, ни здравого смысла, так что я удивлялся, как мог неглупый Ракушкин сочинить такую непроходимую глупость.
   - Ну, что? - спросил он меня, когда кончил, и вдруг побледнел.
   - Я, брат, плохой судья...
   - Ты не решаешься сказать?..
   - По моему мнению... нехорошо.
   Он опустил голову.
   - Но ведь это твой первый роман? - поспешил я утешить Ракушкина.
   - Первый...
   - Сокрушаться нечего... Может быть, второй будет лучше.
   Он вдруг повеселел и торжественно сказал:
   - Я тебе прочту повесть! Увидишь, какая это повесть!
   Повесть была не лучше романа, и я высказал ему откровенное мнение. Ракушкин переменил разговор, и мы возвратились вместе в заведение, не проронив ни слова во всю дорогу. На следующий день он подал мне следующую записку:
   "Не сердись, если я тебе выскажу правду. Ты сам пишешь; мне показалась в твоем отзыве завистливая нотка. Я понимаю это чувство в писателе и не сержусь на него, но проверь себя... так ли это?"
   Я был просто сконфужен. Я сам тогда марал бумагу и, быть может, отнесся к Ракушкину строже, чем бы следовало... "А что, если в самом деле зависть?" - подумал я и тотчас же ответил ему:
   "Ты прав, Ракушкин. Я, быть может, отнесся несправедливо. Я не уверен, но мне кажется, что не следует авторам читать свои произведения друг другу".
   После этого мы пожали друг другу руки. Вскоре Иван Ракушкин, выдержавший отлично выпускные экзамены, объявил, что выходит из заведения.
   - Что же ты думаешь с собой делать?
   - И ты еще спрашиваешь? Я буду писать. Бабушка даст мне триста рублей в год, с меня этого довольно... Я во что бы то ни стало напишу достойную меня вещь!
   - Да, кстати... - спросил я. - Ты посылал что-нибудь в редакцию?
   - Посылал, - грустно ответил Ракушкин. - Ответили, что слабо... Это меня сперва огорчило, но потом... Ты ведь знаешь, что истинные таланты долго не признаются! - торжественно заключил он и с гордым видом прибавил. - Прощай! Ты еще услышишь об Иване Ракушкине!
   Мы дружно простились с ним и обещали писать друг другу. Я скоро уехал из Петербурга.
  
  

II

  
   Прошло четыре года, в течение которых я ничего не слыхал об Иване Ракушкине и не встречал его имени ни в одном из журналов. Я снова вернулся в Петербург, вспомнил о старом товарище и разыскал его. Он жил в маленькой комнатке очень бедно и по-прежнему писал ужасное количество романов. Мы обрадовались друг другу.
   Он похудел, побледнел, редко обедал, но не унывал и бранил все редакции. Оказалось, что не было редакции, где бы не находилось его рукописи, так что под конец во всех редакциях боялись, как огня, имени Ивана Ракушкина.
   Его дьявольское упрямство и уверенность крайне изумляли меня. Самолюбие и обидчивость его сделались несравненно щекотливее, чем были прежде, так что с ним трудно было говорить о предметах, касающихся литературы. Мы часто с ним виделись и нередко проводили время вместе с третьим товарищем, молодым актером, недавно поступившим на сцену. Разумеется, при Иване Ракушкине мы избегали говорить об его произведениях, да и вообще о литературе. Он сам тоже редко начинал. Но, помню, раз кто-то из нас заметил, что Бальзак, прежде чем стал знаменитым романистом, написал несколько плохих романов. Вдруг Иван Ракушкин весь просиял и, краснея, проговорил:
   - Великие писатели всегда так начинали!
   Было ясно, что он думал о себе и не терял надежды.
   Однажды Ракушкин принес к нам (я жил вместе с актером) толстую рукопись и просил прочесть. На рукописи стояли роковые слова: "возв..."
   - Я носил ее в три редакции, но там не приняли... Верно, и не читали! Известно, как относятся редакции к молодым писателям! Прочтите, господа, и скажите ваше мнение... Я в самом деле начинаю думать: не бросить ли мне писать!
   На другой день мы стали читать рукопись. Этот роман был черт знает что такое.
   Через несколько дней является Иван Ракушкин.
   - Прочли?
   - Прочли.
   - Ну что же?
   - Брось, Иван, писать! - заметил актер. - Право, брось лучше!
   - А ты что скажешь?
   - Я подпишусь под его словами!
   - Ну, брат, тебе нельзя в этом случае доверять... Ты тоже литератор! - заметил, хитро улыбаясь, Иван Ракушкин. - Да и он относится с предубеждением...
   Мы стали его серьезно убеждать бросить писание и предложили следующее: мы свезем рукопись к одному известному критику, пользовавшемуся общим уважением, и пусть он скажет свое мнение.
   Ракушкин согласился.
   - Тогда ты бросишь писать, если он скажет, что роман твой плох? - спросил актер.
   - Брошу! - сумрачно ответил Иван Ракушкин, уходя вон.
   Мы поехали к известному критику и рассказали, в чем дело. Критик был так любезен, что охотно согласился внимательно прочитать рукопись и дать через неделю ответ.
   - Только напрасно вы думаете излечить его от этой болезни. Это болезнь ужасная! - прибавил, улыбаясь, критик.
   Через неделю мы получили обратно рукопись с замечаниями. В них, в крайне деликатной форме, был выражен совет автору никогда не писать беллетристических вещей.
   На другой день Ракушкин пришел к нам. Он был взволнован. Голубые его глаза блестели... Лицо то и дело вспыхивало.
   Он, как и все очень самолюбивые люди, не сразу повел разговор о том, что его занимало больше всего, а заговорил о каких-то пустяках... Только через полчаса он, как бы нечаянно, обронил:
   - Ну что, X* прочел рукопись?
   - Прочел... Вот и ответ.
   Он стал читать. По лицу его пробегала горькая усмешка: не то тяжелое сознание, что критик прав, не то высокомерная уверенность непризнанного гения... Когда Ракушкин дочитал до конца, он взял рукопись и, уходя, сказал:
   - Теперь шабаш... Больше писать не буду!
   - Слава богу! - заметил актер. - Бедный Иван излечился!
   - Едва ли он сдержит слово. Ты видел, как он усмехался? - заметил я.
   И я был прав. Не прошло и двух месяцев, как Ракушкин снова написал два романа, но уже под псевдонимом Ракитина. Ни одна редакция его романов не приняла, и он продал их одному рыночному книжному торговцу за пятьдесят рублей. Очень уж громкие были заглавия!
   Оба романа были жестоко обруганы, но Иван Ракушкин равнодушно-презрительно отнесся к статьям и сказал:
   - Много они понимают!.. Везде зависть и кумовство!
   Ракушкин был неисправим.
  
  

III

  
   Прошло еще несколько лет, и Ракушкин куда-то исчез из Петербурга.
   Однажды я получаю по городской почте письмо с знакомым почерком. Письмо было от Ивана: "Приходи, пожалуйста, ко мне, - писал он, - я болен, лежу в Мариинской больнице".
   Я тотчас же поехал к нему и застал его за работой. Он писал новый роман. Увидав меня, он горько-горько улыбнулся и сказал:
   - Я, как видишь, неисправим.
   Он был совсем худ, изнурен и истомлен, в последнем градусе чахотки. В эти годы он бедствовал по разным местам России, но нигде не устраивался, отдавая большую часть своего времени писанью... Жизнь его была настоящим бедованием; бабушка давно умерла, и он перебивался кое-как. От мест он отказывался.
   - Видишь ли, на местах надо тратить много времени на скучную работу, и мне не было бы времени писать...
   Я долго просидел около него. Он с лихорадочною поспешностью говорил о своих новых работах, о своих мечтах...
   - Я верю, что могу создать большое произведение... Ты читал, как сперва Золя не признавали?.. И однако же в конце концов...
   От долгого разговора он ослабел и склонился на подушку...
   - Послушай... - тихо проговорил он спустя несколько времени, - если я умру... снеси мои произведения к N (он назвал имя одного известного писателя) и попроси его прочесть.
   Я обещал.
   - А пока прочти вот эту вещь и приходи сказать мне... какова она?.. Ты только, смотри, не церемонься... не жалей больного... говори правду!
   Он протянул руку, взял со столика рукопись и передал мне.
   Я взял тетрадь и скоро простился с ним.
   В тот же вечер я принялся за рукопись. Меня поразило, что она была написана не рукой Ивана, а чьей-то другой рукой... Я стал читать и пришел в восторг... Это была замечательно талантливая вещь. Я был обрадован за моего приятеля и рано утром спешил к нему.
   - Поздравляю... поздравляю тебя! Ты наконец написал прелестную вещь!
   Ракушкин весь просиял. Глаза радостно блеснули... Румянец покрыл его бледное, исхудалое лицо.
   Я подал ему рукопись. Он взглянул на нее и вдруг печально поник, точно ему объявили смертный приговор...
   - Это не моя рукопись... Это рукопись одного молодого человека здесь в больнице... Я дал тебе ее по ошибке, - глухо прошептал он.
   Я молча сидел, точно виноватый.
   Наконец он несколько оправился и тихо сказал:
   - Молодой человек читал мне свою повесть. Я удивляюсь, что ты в ней нашел особенно хорошего!..
   Я ничего не ответил.
   Через несколько времени бедный мой приятель стал бредить и в бреду рядом с именами Бальзака, Тургенева и Толстого повторял имя Ивана Ракушкина.
   Когда на другой день я пришел в больницу, моего приятеля уже не было на свете. Он умер в ту же ночь и перед смертью говорил своему соседу, что придет время, когда Россия оценит произведения Ивана Ракушкина.
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

УЖАСНАЯ БОЛЕЗНЬ

  
   Впервые - в журнале "Пчела", 1878, N 3.
  

Л.Барбашова


Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 221 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа