Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Мрачный штурман

Станюкович Константин Михайлович - Мрачный штурман


1 2 3


Константин Михайлович Станюкович

Мрачный штурман

  

OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 12 марта 2003 года publ.lib.ru

"К.М.Станюкович. Собр.соч.в 10 томах. Том 3": Издательство "Правда"; Москва; 1977

  

Константин Михайлович Станюкович

Мрачный штурман

рассказ {*}

  
   {* Впервые - в журнале "Вестник Европы", 1889, No 8, с подзаголовком: "Картинки былой морской жизни".
   Все примечания, кроме выделенных особо, выполнены Л.Барбашовой}

I

  
   После трехлетнего дальнего плавания с грозными подчас штормами и непогодами, после тепла и приволья южных широт с их роскошными пейзажами, вечно греющим ярким солнцем, беспредельной высью бирюзового неба и волшебными тропическими ночами - корвет "Грозный" в 186*году возвращался на далекую родину.
   На корвете было сто семьдесят пять человек команды, шестнадцать офицеров, доктор и иеромонах.
   Все радовались возвращению. Долгое плавание, несмотря на все прелести природы, порядочно-таки надоело. Всем - и офицерам и матросам - хотелось поскорей на сушу, отдохнуть после продолжительной, полной тревог и случайностей, жизни на море.
   Надо было поспеть в Финский залив до заморозков, и потому все торопились.
  
   Чуть затихал попутный ветер, и вся поставленная парусина еле двигала корвет, или ветер начинал задувать "в лоб", принуждая к томительной лавировке, - как отдавалось приказание разводить пары, и старший механик, Иван Саввич Холодильников, давно уж скучавший по Кронштадту, где осталась молодая жена, - торопливей и веселей, чем обыкновенно, облекался в свою просаленную и прокопченную "машинную" куртку и с радостным лицом бежал к себе в "преисподнюю", переваливаясь всем своим худым, костлявым туловищем, похожим на плохо собранную машину, и размахивая, словно крыльями, длинными, никогда не находившими места руками.
   И скоро "Грозный", попыхивая дымком из своей короткой горластой трубы, шел вперед полным ходом, подрагивая кормой под однообразный и равномерный стук машины.
   Редкие заходы в попутные порты за углем и за свежей провизией отличались теперь короткими стоянками, не позволявшими любознательным мичманам основательно знакомиться с местными ресторанами и красотою туземок. Капитан, изнывавший в ожидании увидеть жену и детей, торопился сам и поторапливал всех. Значительно смягчившийся характером, по мнению молодых мичманов, с тех пор как получено было предписание "следовать в Кронштадт", и "разносивший" подчиненных далеко не с прежней страстной стремительностью, он при каждом заходе в порт без обычной раздражительности просил "медлительного барона", ревизора корвета, "не копаться" и как можно скорей оканчивать расчеты с берегом.
   Но просьбы капитана на этот раз были излишни.
   Барон Оскар Оскарович, которого матросы перекрестили в "Кар Карыча" и звали потихоньку "долговязой цаплей", и без капитанских просьб сбросил теперь свою упрямую, методичную и самодовольную остзейскую флегму и с удивительной в нем быстротой летал к консулам, торопил поставщиков, принимал провизию без придирчивой мешкотни и заставлял грузить уголь по ночам, ибо, в свою очередь, торопился в Митаву, к невесте; портреты ее в различных позах и костюмах влюбленный барон получал чуть ли не каждой почтой и теперь предвкушал счастие скоро припасть к ногам оригинала.
   Таким образом, корвет нигде не застаивался и не терял времени, что, разумеется, очень радовало всех женатых людей и влюбленных женихов и несколько огорчало некоторых молодых офицеров, не сидевших, как большая часть молодежи, "на экваторе" и мечтавших было "просадить" сотни две-три франков в Париже. Но увы! - в Шербурге {Шербург (Шербур) - город во Франции.}, где сперва предполагали краситься, корвет простоял лишь сутки, и Париж "улыбнулся".
   - По крайности, денежки ваши целы, - утешал раздобревший за время плавания отец Агафон.
   - Вам, батя, хорошо рассуждать... Вы - монах.
   - В каких это смыслах?
   - А в таких смыслах, что вас не должна смущать прелесть француженок, а нас смущает... Впрочем, если бы вы увидали их в Париже...
   - Замолчите, бесстыдники, - добродушно останавливал мичманов отец Агафон и затыкал обеими руками уши, оставляя, однако, щелочку.
  

II

  
   Ввиду скорого окончания плавания и настроение команды сделалось веселым и приподнятым. Еще бы! Матросам, более чем кому-либо, "очертело" это шатание по океанам, полное беспокойств, трудов и опасностей суровой морской службы, с частыми порками и зуботычинами, с вечной руганью за малейшую оплошность, приводившую в ярость офицеров "дантистов", которых на корвете было довольно-таки.
   На баке и в палубе матросы, рассчитывавшие после "дальней" сходить домой на побывку, чаще, чем прежде, лясничают о "своих местах", а женатые, обстоятельные матросы, и те из холостых, которые не прогуливали на берегу всех денег, чаще заглядывают в свои парусинные мешки, чтобы пересмотреть прикопленные за три года собственные вещи (преимущественно рубахи) и заграничные гостинцы для баб. Старики, ожидающие "чистой" и, вероятно, плавающие в море последний раз в жизни, толкуют между собой о разных "способных должностях", которые могли бы они исполнять, если не поживется в деревне.
   В кают-компании те же темы разговоров. Холостые офицеры с веселым оживлением беседуют о том, кто куда поедет после плавания. Наверное, дадут шестимесячный отпуск с сохранением содержания и годовой оклад не в зачет, в виде награды. Значит, можно заново экипироваться. Особенно экспансивны мичмана, недавно произведенные из гардемаринов. Многие из них ушли в плавание безбородыми, безусыми юношами, а теперь возвращаются молодыми людьми, с загорелыми, огрубевшими, свежими лицами, с шелковистыми бородками, окрепшими голосами, с некоторой напускною серьезностью и преувеличенным щегольством манерами заправских "морских волчков".
   Каждого из них давно нетерпеливо поджидают в семьях. Каждого сладко манит радость свидания после долгой разлуки и давно не испытанная прелесть родного гнезда, где мать и подростки сестры и братья с благоговейным вниманием и с гордой любовью будут слушать по вечерам, собравшись тесным кружком, рассказы вернувшегося странника. И вся обстановка "той" жизни, совсем не похожая на настоящую, кажется теперь особенно уютной, приятной и милой.
   "Там" не будет ни "мокрых" ночных вахт, ни постоянной качки, ни штормов, наводящих трепет, бережно скрываемый от чужих глаз под видом небрежного равнодушия, ни отчаянных "разносов" свирепеющего от вечного одиночества капитана, который приучил себя каждому пустяку придавать серьезное значение, ни замечаний педанта старшего офицера, представляющегося занятым одной лишь службой. "Там" не услышишь этих внезапных, способных разбудить мертвого, окриков боцмана: "Пошел все наверх рифы брать!" - окриков, заставляющих среди ночи выскакивать из теплой койки и, наскоро одевшись, стремглав лететь наверх на палубу. "Там" не придется постоянно и неизменно видеть одних и тех же людей, сведенных на пространстве длиною в сто шестьдесят фут; обязательное непрерывное общение с ними делает подчас самых лучших людей невыносимыми друг другу, по крайней мере на время, пока "берег" с его удовольствиями не даст новых впечатлений, и эти самые люди, казавшиеся благодаря скуке и однообразию томительного тридцатидневного перехода "невыносимыми", - снова кажутся не такими уж тяжелыми людьми, и беседы с ними после "берега" опять получают интерес. "Там" нет этой тесной каютки, где все "принайтовлено", - узкой и темной, с наглухо "задраенным" иллюминатором, обмываемым седой волной, которая иногда невольно заставляет думать, что лишь несколько дюймов дерева отделяют человека от этого страшно-таинственного бездонного океана, которому ничего не стоит поглотить корвет со всеми его обитателями. Какая-нибудь роковая случайность - столкновение, пожар, ураган - и... все кончено. Океан, по-прежнему загадочный и таинственный, с прежним бессмысленным бешенством будет катить свои седые валы над местом, где только что волновались, мечтали, надеялись, - словом жили две сотни людей...
   Такие мысли об "изнанке" плавания теперь чаще лезут в голову, хотя, по ложному стыду, о них никто не решается говорить. И возвращение становится еще желаннее и милее. И разговоры о поездках в разные уголки России не истощаются среди молодежи.
  

III

  
   Семейные люди - доктор, механик и артиллерист - никуда не собираются. Им только бы поскорей добраться до Кронштадта, где свиты оставленные ими гнезда. Люди солидных лет, они не пускаются в откровенные излияния, но зато обнаруживают малодушное нетерпение и раздражительность каждый раз, когда засвежеет противный ветер, разводя большое волнение, и "Грозный", не отличающийся сильной машиной, еле подвигается вперед, клюя носом и с трудом выгребая против ветра, или когда стоянка где-нибудь кажется им продолжительною.
   В первом случае они то и дело выходят наверх и сердито и беспокойно посматривают и на небо, покрытое тучами, и на воду, справляются о барометре и молчаливо хмурятся в кают-компании, а во втором - с затаенным недоброжелательством бросают взгляды на ревизора, когда он, усталый от беготни, хлопот и пререканий на берегу, возвращается на корвет и с мрачным видом, молча пьет чай в кают-компании, только что выругав совершенно безвинного вестового.
   "И чего он копался на берегу, этот долговязый барон? Отчего до сих пор не везут угля? Ведь так мы опоздаем в Кронштадт!" - досадливо думают они. И все косо поглядывают на "долговязого барона".
   Но ревизор мрачен, как ночь, и никто не отваживается на расспросы, выжидая, когда начинавшее лысеть чело молодого барона немного прояснится.
   В эту минуту входит в кают-компанию мичман Петров, прозванный "легкомысленным мичманом". Он только что выспался перед ночной вахтой и, заметив ревизора, немедленно спрашивает, щуря спросонков глаза:
   - Что, барон, скоро дождемся угля?
   Это было слишком даже и для такого флегматика, как "долговязая цапля"! Этим углем его уж успели довести до белого каления, едва он, выскочив со шлюпки, показался на палубе.
   - Когда же уголь? - встретил его с немым укором капитан, едва сдерживаясь от желания по крайней мере "вдребезги разнести" барона.
   - Скоро ли уголь-с? - сухо спросил старший офицер.
   - Отчего не везут угля? - считал долгом остановить барона каждый из гулявших на палубе.
   Хотя барон, щеголявший своей джентльменской остзейской выдержкой, и отвечал всем по обычаю изысканно любезно, длинно и обстоятельно, но внутри у него кипело. Раздраженный и отсутствием обещанных консулом шаланд с углем, и немым укором капитана, во взгляде которого он ясно прочел сдержанную злобу, и обилием этих вопросов об угле, полных, казалось, скрытых обвинений, барон был весь начинен досадою и гневом, когда, наконец, спустился в кают-компанию и молча отхлебывал чай, чувствуя бросаемые на него не особенно ласковые взгляды доктора и остальных женатых.
   Таким образом, вопрос "легкомысленного мичмана" был фитилем, приставленным к заряженной пушке.
   И барон теряет свое самообладание. Весь вспыхивая, он накидывается на мичмана.
   - Да что вы ко мне пристаете с углем, позвольте вас спросить? - восклицает он раздраженным, гневным голосом. - На себе я его привезу, что ли, как вы думаете?
   Но так как мичман, ошалевший от этого неожиданного взрыва, в первую секунду мог лишь удивленно вытаращить глаза, то барон снова выпаливает:
   - Разве я виноват, что этот англичанин, имеющий честь называться русским консулом, такое животное? Должен ли я отвечать за него, или не должен, по вашему мнению?
   И, разумеется, не дожидаясь мнения мичмана, барон продолжает "разряжаться".
   Он, вот, с раннего утра, сегодня, как собака, рыскал по городу, высунувши язык, а все: "Когда уголь?", "Отчего нет угля?" Нечего сказать, деликатно! Поехали бы сами, посмотрели, как с консулом дела делать. Три раза он был у этого рыжего дьявола из-за угля. Сперва было совсем отказал найти людей по случаю воскресенья... Наконец дал слово, что к шести часам шаланды будут, а их нет. Это черт знает что такое! Пускай капитан жалуется на подобных консулов... Консул - скотина, а ревизор виноват!
   - Покорно вас благодарю! - неожиданно прибавляет барон, взглядывая со злостью на мичмана.
   - Но позвольте, барон...
   - Что "барон"! Барону никакого отдыха нет... Барону вот сию минуту надо опять ехать на берег из-за этого консула, а вам что?.. Спите сколько угодно... Покорно благодарю!
   - Да разве я, барон...
   - Побыли бы вы ревизором, испытали бы эту каторгу! - продолжает он, несколько смягчаясь, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на попытки мичмана докончить фразу.
   По счастию, вбегает рассыльный и докладывает, что идут шаланды с углем.
   И барон, не докончив чая и своих ламентаций, выскакивает наверх. Лица женатых проясниваются. Только "легкомысленный мичман" с минуту находится в недоумении, за что это обрушилась на него долговязая цапля.
   - Верно, попало ему от капитана, а? - смеется он, обращаясь к присутствующим.
  

IV

  
   По мере того, как "Грозный" приближается к северу, видимо возрастает общее нетерпение. Уже высчитывают остающиеся дни плавания ("если, бог даст, не будет никаких случайностей", - опасливо прибавляют люди постарше) и чаще стыдят старшего механика за то, что "Грозный", несмотря на полный ход и на самую благоприятную погоду, "ползет" как черепаха, всего по семи с половиною узлов в час.
   - Хоть бы до восьми постарались, Иван Саввич! - говорят ему, когда он показывается в кают-компании.
   Все, разумеется, отлично знали, что Иван Саввич, заботившийся о своей "машинке", как нежно называл он двухсотпятидесятисильную машину корвета, точно о родной дочери, и сам "старался" и нисколько не виноват, что его "машинка" большего хода давать не могла, но надо же было излить досаду нетерпения, тем более что объект этих жалоб, милейший Иван Саввич, был в высшей степени мягкий, добродушный и невозмутимый человек.
   И он не обижался.
   Покуривая дешевую манилку {Манилка - сорт дешевых сигар.} и теребя свои реденькие рыжеватые бакенбарды, окаймлявшие рябое, покрытое веснушками лицо, с съехавшим чуть-чуть на сторону носом и большими голубыми глазами, кроткое и умное выражение которых значительно смягчало некрасивость его лица, Иван Саввич терпеливо отмалчивался или замечал, добродушно улыбаясь:
   - Больше ходу взять неоткуда... Слава богу, идем хорошо. И то подшипники нагреваются! - озабоченно прибавлял Иван Саввич.
   - Нечего сказать... хорош ход!.. - иронизировал кто-нибудь.
   - И такого хода не будет.
   - Это почему?
   - А если засвежеет... Кажется, к тому дело идет! - пугал Иван Саввич.
   - Типун вам на язык, Иван Саввич!
   - Небось этого не любите! - смеется Иван Саввич.
   Но когда суточное плавание корвета, благодаря попутному ветру, бывало не менее двухсот миль, большая часть семейных людей расцветала.
   Экспансивнее других женатых выражал в такие дни свою радость доктор Лаврентий Васильевич Жабрин, высокий, крупных размеров, видный толстяк, лет за сорок, с громадным животом, снискавшим ему большой почет и уважение среди китайцев. Его шаровидное румяное лицо с двойным подбородком, с мясистым носом, толстыми сочными губами и маленькими, заплывавшими жиром глазками - лицо с благодушно-довольным выражением уравновешенного человека - теперь положительно сияло и потому, вероятно, казалось еще ординарнее и глупее, чем обыкновенно.
   Лаврентий Васильевич был совсем обленившийся, зажиревший человек, идеалы которого давно сузились в рамках маленького, нетребовательного личного благополучия и ленивого покоя. В течение трех лет плавания он большую часть времени просиживал на своем постоянном почетном месте, рядом с местом старшего офицера - на диване, или в приятном и всегда нетерпеливом ожидании часов еды, или в осовелом состоянии хорошо покушавшего обжоры, чувствующего ко всем прилив необыкновенного дружелюбия вместе с неодолимым желанием расстегнуть нижние пуговицы, стесняющие громадный живот, и подремать, подсапывая и подсвистывая носом, с засусленной сигарой во рту.
   Это неизменно блаженное настроение доктора нарушалось лишь тогда, когда на корвете случались больные. Тогда Лаврентий Васильевич становился раздражительным и озабоченным. Он терпеть не мог больных, особенно таких, которые продолжали хворать и после натирания горячим уксусом - этого излюбленного Лаврентием Васильевичем средства против всяких болезней. Приходилось, таким образом, беспокоиться и изыскивать другие средства, а между тем профессиональные познания доктора, по-видимому, были не из обширных. Он давно не заглядывал в медицинские книжки и предоставлял больше природе делать свое дело, помогая лишь ей уксусом, горчичниками и касторовым маслом. Вероятно, потому он отрицал и самую медицину, утверждая, что она еще в младенчестве, что еще не вполне дознано, как лекарства действуют на организм, и, следовательно, несравненно, мол, лучше обходиться по возможности без лекарств.
   И обыкновенно добродушный Лаврентий Васильевич серьезно сердился, когда матрос жаловался на нездоровье.
   - Ну, чем ты, каналья, болен? Какая у тебя болезнь может быть? Просто полодырничать в лазарете захотелось, а? Так ты так и скажи, а то: болен!
   - Никак нет, вашескородие... Ломит всего... Нутренности горят, вашескородие...
   - Гмм... Ломит? "Нутренности" горят? - сердито ворчит Лаврентий Васильевич. - Посмотрим, посмотрим, братец... Покажи-ка язык!
   Матрос добросовестно высовывает язык, весь покрытый белой пленкой.
   Доктор хмурится. "Кажется, в самом деле болен, шельма", - думает он.
   - Так ломит, говоришь ты?
   - Ломит, вашескородие.
   Лаврентий Васильевич тогда пробует рукой голову, щупает пульс и, обращаясь к фельдшеру, отважно приказывает:
   - Антонов! Натереть его покрепче горячим уксусом да напоить малиной... Пусть хорошенько пропотеет. А к вечеру, если не будет лучше, дать две ложки касторового масла...
   - Не прикажете ли, ваше высокоблагородие, для верности дать прием хины на случай, если febris gastrica {желудочная лихорадка (лат.).}...
   - Что ж, можно и хинки дать... Дай, братец, дай.
   - Сколько прикажете: десять гранов?
   - Пожалуй, десять.
   По счастию для врача, а еще более для матросов, серьезно больных на корвете почти не было, и таким образом уксус, малина, горчичники и касторовое масло успешно делали свое дело вместе с фельдшером Антоновым, к которому матросы гораздо охотнее прибегали за помощью, чем к "ленивому борову", как нелюбезно звали доктора на баке.
   Возвращение в Россию несколько встряхнуло и Лаврентия Васильевича. Он сбросил обычную лень и неподвижность и по временам даже "нервничал", то есть ел без особенного обжорства. В "счастливые дни" хорошего суточного плавания он оживлялся, охотно угащивал желающих "марсальцей" {Марсальца - марсала - крепкое десертное виноградное вино.} и чирутками {Чирутка - сорт дешевых сигар.} из Манилы, рассказывал свои любимые анекдотцы скоромного содержания (давно, впрочем, всеми слышанные), первый заливаясь в конце анекдота густым, сочным, утробным смехом, и надоедал всем расспросами: "Когда придем в Кронштадт?"
   Скорей бы добраться! Довольно с него этого долгого плавания. Шутка сказать: три года! Он уж больше ни за что не оставит своей Марьи Петровны и троих ребяток и не пойдет за границу (бог с ней!), хоть заграничное плавание и выгодно, конечно, в материальном отношении. Но он не гонится за большим. Он не жаден к деньгам и не мечтает о карьере. Он не намерен ради усиленного оклада подвергаться беспокойствам и жить в разлуке с любимой семьей. Довольно и трех лет!.. Слава богу, за три года он кое-что скопил про запас.
   - По нашим скромным требованиям как-нибудь проживем и с береговым содержанием! - весело, с чувством полного удовлетворения, прибавлял довольный Лаврентий Васильевич, заранее предвкушавший сладость осуществления своей давнишней мечты, из-за которой, собственно говоря, он, этот ленивый толстяк и счастливый семейный человек, и просился в кругосветное плавание. Мечта эта - покупка маленького деревянного домика с садиком, - конечно, в одной из дальних кронштадтских улиц, где дома дешевле, - уже высмотренного и приторгованного Марьей Петровной, образцовой хозяйкой и женой, до сих пор влюбленной в своего "Лаврика", такой же высокой, крупной, дебелой и еще моложавой, как и ее супруг. Там, в собственном домике, план которого недавно прислала жена, он отлично разместится в шести комнатах со своей "Машетой" и тремя мальчуганами и снова заживет в семье, среди любимых и любящих лиц, в приволье домашнего уюта и общей ласки, не стесняясь летом ходить по саду в своем любимом халате. Сад-то ведь собственный!.. Покойное место старшего экипажного врача (лечить больных, слава богу, не придется - на то есть госпиталь!), не требующее никаких занятий, хозяйственные беседы по утрам за чаем с Марьей Петровной, прогулка по службе в казармы, в полдень рюмка-другая хорошей водки с домашними соленьями, в третьем часу сытный домашний обед в веселой компании вернувшихся из гимназии двух старших мальчиков и маленького, общего баловня, чудесные наливки и славное варенье к чаю, заготовленные в изобилии к приезду Лаврентия Васильевича, сладкая дремота после обеда в кресле и ласковый шепот жены: "Усни, Лаврик, на кровати", вечера в клубе или дома с несколькими хорошими игроками за вистом {Вист - карточная игра.} по маленькой, эдак робберов {Роббер - карточный термин, означающий тройную партию при игре в вист.} двенадцать, вкусная закуска с обильной, выпивкой привезенной марсалы и затем безмятежный сон счастливого человека на мягкой пуховой постели рядом со своей Машетой, необыкновенно авантажной в своем кокетливом ночном чепчике, из-под которого выбиваются черные косы, всегда нежной и ласковой (даже в случае проигрыша Лавриком за вистом), - не счастливая ли это в самом деле жизнь, за которую можно только благодарить судьбу?!
   Такие мысли в последнее время все чаще и чаще приходили в голову благополучного Лаврентия Васильевича, и он все более и более разгорался желанием скорее вкусить давно не испытанных тихих радостей семейной жизни и броситься в объятия своей верной Машеты. И сама эта тридцатипятилетняя, полная и рыхлая Машета с моложавым и румяным, но самым банальным лицом, которую мичмана, видевшие Марью Петровну на проводах, дерзко окрестили "холмогорской коровой", рисовалась теперь пылкому воображению соломенного вдовца в самом очаровательном, соблазнительном виде, далеко не соответствующем действительности.
   - Через неделю придем, не правда ли? - обращался ко всем возбужденно Лаврентий Васильевич.
   - Придем... придем!.. А небойсь много везете с собой денег, доктор? - спрашивали молодые люди.
   - Так, кое-какие деньжонки есть! - с уклончивой скромностью отвечал доктор.
   - У доктора, господа, в кубышке, наверное, тысяч десять лежит! - уверенно выпаливает "легкомысленный мичман", возвращавшийся, как и большая часть молодежи, без гроша в кармане.
   - Уж и десять! Не жирно ли будет?
   - А сколько?
   - Слава богу, если тысчонки три наберется! - скромно говорил он, уменьшая про всякий случай на две тысячи с хвостиком цифру своих сбережений.
   - Не маловато ли, доктор?
   - А вы, видно, лучше меня знаете? - недовольно замечает Лаврентий Васильевич, не особенно охотно посвящавший посторонних в свои денежные дела.
   - Мы думали, гораздо более, и рассчитывали, что вы по случаю возвращения нас всех угостите шампанским!
   - Ну, уж это шалите!.. У меня на шампанское, господа, денег нет... У меня не шальные деньги, как у вас, у легкомысленного мичмана! Однако что ж это не накрывают на стол? - круто обрывает доктор щекотливый разговор. - Уж время и обедать! - прибавляет он, взглядывая на часы.
   И при мысли об обеде маленькие свиные глазки Лаврентия Васильевича загораются плотоядным огоньком. Он осведомляется, какие будут кушанья, и сладко подсасывает своими толстыми, мясистыми губами.
  

V

  
   Среди всех этих радостных и веселых лиц моряков один лишь старший штурманский офицер, Никандр Миронович Пташкин, сохранял обычный свой сдержанный, холодный и сумрачный вид, не обнаруживая ничем, по крайней мере на людях, ни нетерпения, ни радости по случаю возвращения в Россию и никогда не заговаривая об этом, точно ему было все равно и точно его никто не ждал в Кронштадте.
   Он был, как и всегда, молчалив и серьезен, этот непроницаемый и для многих загадочный человек, строгий педант по службе, аккуратный, как судовые хронометры, за которыми смотрел, точный, как его ежедневные вычисления, ни с кем не сближавшийся за время трехлетнего плавания и державшийся неизменно особняком, с амбициозным чувством собственного достоинства и подозрительной осторожностью непомерно мнительного и самолюбивого человека, не допускавшего никакой короткой фамильярности, никакой шутки в отношениях, особенно со стороны флотских офицеров - этих "аристократов службы", к которым в качестве "парии штурмана" он питал традиционную глухую. Ненависть, зависть и затаенное презрение.
   А между тем навряд ли был на корвете человек, который бы ждал прихода в Кронштадт с таким страстным нетерпением, как этот самый "непроницаемый" Никандр Миронович, целомудренно-ревниво таивший от посторонних глаз свои чувства, словно бы боясь профанировать их и показаться смешным в образе влюбленного пожилого мужа.
   Он, как школьник, считал у себя в каюте остающиеся дни и часы до предположенного им прихода, мучительно страдал при каждой задержке и безумно радовался при каждом лишнем узле, замирая, как влюбленный юноша, при мысли о свидании с молодой женой, которая была все в его жизни: ее счастье, радость, ее единственный смысл. Он успел с ней пробыть лишь два счастливые короткие года и любил, вернее - боготворил жену со всею глубиной и силой своей первой поздней страсти, полный благодарной признательности пожилого, сознающего свою скромную внешность человека к молодому, расцветающему созданию, которое серенькие мрачные будни его прежней одинокой, никому не нужной жизни вечного труженика обратило во что-то светлое и радостное, хотя по временам и жутко мучительное, когда внезапно набегала мнительная мысль: "А что, как это счастье вдруг кончится и жена полюбит кого-нибудь молодого, красивого, изящного, как она сама?"
   Ужас охватывал в такие минуты Никандра Мироновича...
  

VI

  
   В день ухода из Кронштадта она приезжала на корвет проводить мужа, эта свежая, стройная, со вкусом одетая, красивая молодая брюнетка, с прелестными черными глазами, с родинкой на щеке и раздувающимися розовыми ноздрями задорно приподнятого носика над пунцовой, подернутой пушком губой. Она была задумчива, серьезна и слегка грустна, что, однако, не мешало ей по временам улыбаться, показывая маленькие, ослепительной белизны зубки, и украдкой от мужа бросать на любующихся ею молодых моряков быстрые, как молния, полные жизни, блеска и огня, кокетливые взгляды и тотчас же скромно опускать их, прикрывая глаза, словно сеткой, длинными густыми ресницами и снова принимая прежний задумчивый и печальный вид жены, опечаленной разлукой.
   Но каким жалким и несчастным рядом с этой высокой и эффектной, сиявшей красотою и молодостью женщиной казался бедный Никандр Миронович, маленький, худой, поджарый и сутуловатый, со своими врозь расставленными, по морской привычке, слегка изогнутыми короткими ножками!
   Обычное суровое выражение, в котором чувствовалась энергия сильного характера, теперь исчезло с его умного, но крайне невзрачного лица, сухощавого, старообразного, точно сморщенного, с непропорционально большим, книзу опущенным носом, неуклюже торчащим между плоских желтых щек, испещренных бородавками.
   Взволнованное, сконфуженное и словно еще более постаревшее, бледное, с нервно вздрагивающей губой лицо штурмана светилось выражением беспредельной любви и глубокой скорби, когда он взглядывал на жену долгим, неотрывающимся взглядом своих серых, теперь необыкновенно кротких глаз. И напрасно Никандр Миронович, желая скрыть от посторонних волнение и печаль, старался принять свой обычный суровый вид или пробовал улыбаться. Улыбка, кривившая его губы, выходила неестественная, жалкая, и никакого "вида", кроме страдальчески беспомощного, у бедного Никандра Мироновича не было.
   Появление этой красивой, как куколка одетой, молодой женщины произвело некоторую сенсацию среди офицеров и многочисленной публики провожавших. Мужчины любовались ею, а "флотские" дамы, кронштадтские "патрицианки", оглядывали и госпожу Пташкину и ее элегантный костюм завистливыми, удивленными глазами, словно бы изумлялись, что жена "какого-нибудь штурмана" может быть так хороша и изящна.
   Проходивший мимо с озабоченным лицом старший офицер, увидав красивую брюнетку, невольно уменьшил шаг, неизвестно зачем покрутил свой длинный ус и пошел далее, взглянув на Никандра Мироновича завистливо и сердито, точно хотел сказать: "И зачем это у тебя, у штурмана, такая красавица жена!"
   В небольшой кучке молодежи между тем шел оживленный обмен впечатлений. Восхищались и глазами, и руками, и "вообще", и детально.
   - И где это штурман мог подцепить такую красавицу, скажите на милость?
   Оказалось, что никто этого не знал и никто раньше не видал ее в Кронштадте.
   - Но она-то хороша!.. Выйти замуж за такое мурло, как Никандр Миронович! - с сердцем заметил легкомысленный мичман.
   - Настоящий карла Черномор перед Людмилой!
   - Не бойсь, уйдем - явится и Руслан!.. {...карла Черномор перед Людмилой!.. уйдем - явится и Руслан!.. - Имеются в виду персонажи поэмы А.С.Пушкина "Руслан и Людмила" (1820).}
   - Тише... Еще, пожалуй, услышит!..
   - И поделом! Не женись на такой хорошенькой!
   Заметил ли Никандр Миронович все эти любопытные, нечистые взгляды, бросаемые на жену, или до него долетело какое-нибудь из пошлых восклицаний, но только лицо его вдруг как-то болезненно перекосилось, и он прошептал:
   - Пойдем ко мне в каюту, Юленька. Здесь столько народу...
   - Как хочешь, мой друг... Только не душно ли там?
   Голос Юленьки звучал мягко и нежно, словно гладил.
   - Ты боишься духоты? Так останемся! - с грустной покорностью промолвил Никандр Миронович.
   - Нет, нет, пойдем...
   Они ушли вниз и не вышли к прощальному завтраку в кают-компании.
   - Ишь Отелло какой! Даже полюбоваться не дает! - смеялись мичмана.
   Уже гудели пары, выхаживали якорь, и провожавшие родные и друзья стали по сходне переходить на пароход, стоявший борт о борт с корветом, когда на палубе показался Никандр Миронович с женой.
   Она имела расстроенный, печальный вид, утирала обильно льющиеся слезы и повторяла: "Смотри же, пиши чаще, береги себя!" Никандр Миронович ничего не говорил. Бледный как полотно, видимо осиливая душевную муку, он был безнадежно спокоен, как человек, мужественно идущий на казнь, к которой успел приготовиться. Он довел жену до сходни, крепко сжал ее руку, хотел что-то сказать, но судорога сжала горло, и он только махнул головой и торопливо взошел на мостик, на свое место.
   Пароход с провожатыми отошел, и "Грозный" тихо тронулся вперед, плавно рассекая воду...
   - Счастливого пути!.. Прощайте!.. Прощай!..
   С парохода кричали, кланялись, махали фуражками, зонтиками, платками. С корвета отвечали тем же.
   Никандр Миронович молча смотрел бессмысленным взглядом на корму парохода, где стояла его жена и махала голубым зонтиком. Корвет забрал ходу, и бесконечно дорогого лица не было видно. Только светло-яркое пятно женской фигуры пестрело на корме парохода, но и оно через несколько минут ушло от жадных глаз, слившись в темной кайме человеческих голов. И самый пароход, уносивший от Никандра Мироновича единственно любимое им существо, становился все меньше и меньше.
   Круто повернувшись от парохода, Никандр Миронович незаметно смахнул рукой катившиеся по щекам предательские слезы, глубоко и тяжко вздохнул и с большим морским биноклем в руке стал внимательно наблюдать за благополучным проходом корвета по фарватеру кронштадтского рейда, снова приняв свой обычный суровый вид "мрачного штурмана", каким все привыкли его видеть.
  

VII

  
   Никандр Миронович Пташкин принадлежал к типу "ожесточенного", "непримиримого" штурмана.
   Человек умный, таивший в глубине души немало честолюбия, натура вообще недюжинная, энергичная и богато одаренная, он сознавал и чувствовал в себе, быть может, болезненно преувеличивая и мнительно питая это чувство, служебную безвыходность и приниженность.
   Его возмущало это неравенство, развившееся на почве сословных привилегий и предрассудков {Исключительное положение штурманов во флоте явилось главным образом вследствие сословного различия. Дело в том, что прежде флотскими офицерами могли быть лишь потомственные дворяне. Представители других сословий не имели доступа в морскую (флотскую) службу. Штурмана же (как и механики, и морские артиллеристы) не принадлежали к привилегированному классу и были из разночинцев - из так называемых "обер-офицерских" детей, из личных дворян, из бывших кондукторов и т.п. В настоящее время штурмана упразднены. (Прим. автора.)}, создавших в старинное время во флоте деление на касты. Для привилегированных патрициев, флотских офицеров, - все отличия и почести, так сказать сливки службы, а для плебея штурмана {В настоящее время штурмана упразднены. - По положению о Морском ведомстве, утвержденному 3 июня 1885 года.}  - вечное подчиненное положение, труженическая ответственная работа и - ничего впереди!..
  
   А между тем служба штурмана была весьма важная и требовала основательных знаний. Штурман прокладывал на карте путь, делал счисление, описи берегов и съемки, производил астрономические наблюдения для определения места корабля, наблюдал за морскими картами, за верностью компасов, за хронометрами - одним словом, ведал главным образом кораблевождением и вслед за капитаном первый подвергался строгой ответственности по суду в случае постановки судна на мель или другого какого-либо несчастия, бывшего следствием ошибки или незнания штурмана.
   Эта серьезная часть морского дела всецело лежала на штурманах, особенно в старое время, когда флотские офицеры гнушались "подлым", недворянским, цифирным делом (недаром и штурманов презрительно звали "цифирниками"), и большая часть капитанов плохо или даже совсем не знала штурманской части, ограничиваясь управлением судов и военным обучением команд. Без хорошего штурмана многие капитаны в старину не могли бы плавать, и по этому поводу прежде ходило немало анекдотов среди моряков.
   Приниженное положение штурманов не ограничивалось их служебной карьерой. И вне службы штурман, как человек не "белой кости", был, так сказать, "отверженцем". Он не был принят в привилегированной касте флотских. Его чуждались. Ни один из моряков не подумал бы выдать дочь за штурманского офицера. Начальство третировало штурмана с презрительной грубостью; сослуживцы - с небрежным превосходством. Штурман считался человеком "низшей расы", "бурбоном". Над ним издевались. В старину про штурманов даже была сложена песенка, начинавшаяся словами:
  
   Штурман! дальше от комода!
   Штурман! чашку разобьешь!
  
   Под влиянием такого отношения сложились типичные черты штурмана старого времени. Это был обыкновенно молчаливый, загнанный человек, зачастую выпивавший, с грубыми манерами, вечный труженик, педантичный морской служака, молча и, по-видимому, без ропота тянувший лямку и переносивший грубости капитанов старого закала, но в глубине души оскорбленный и нередко ожесточенный, питавший глухую и непримиримую вражду ко всем флотским, только потому, что они флотские.
   Веяния шестидесятых годов не прошли бесследно и для замкнутого морского мирка с его кастовыми предрассудками. Многое изменилось в нем под влиянием новых идей, охвативших общество и правительство. Обращение с матросом, отличавшееся особенной суровостью, доходившею до зверства, смягчилось. Изменились, конечно, и прежние безобразные отношения между "патрициями" и "плебеями" морской службы. Никто не осмелился бы запеть: "Штурман! дальше от комода!.." Но вкоренившиеся в сознание людей кастовые предрассудки не могли исчезнуть сразу, и в самых, по-видимому, любезных и равноправных отношениях моряков к штурманам все-таки невольно проглядывало старое, годами унаследованное сознание своего привилегированного положения, что, разумеется, чувствовалось штурманами и не охлаждало традиционной вражды, тем более что и служебное положение штурманов не изменилось.
   Реформы не коснулись этих "униженных и оскорбленных" тружеников морской службы.
   - Всех нынче освобождают, только штурманов, видно, не хотят! Да и не стоит. Разве штурман в глазах многих человек?! Штурман - терпеливое и безропотное животное... Кто поднимет за него голос?
   Так изредка говаривал с ядовитой, насмешливой иронией Никандр Миронович, обращаясь к своему помощнику, молодому штурманскому прапорщику, но, очевидно, говоря для всех сидевших в кают-компании моряков и словно бы вызывая на ответ.
   И угрюмое лицо Пташкина, и его тихий, слегка скрипучий голос были полны злости.
   Никто не подавал ответа, и Никандр Миронович снова упорно молчал.
  

VIII

  
   Между "мрачным штурманом" (так звали за глаза Никандра Мироновича) и большинством сослуживцев установились холодные отношения, оставшиеся неизменными во все время долгого плавания. Штурмана недолюбливали.
   Все признавали, что Никандр Миронович превосходный и образованный офицер; все соглашались, что Никандр Миронович человек безукоризненной честности; но его отчуждение, его, чувствуемая всеми, глухая неприязнь, тяжелый, угрюмый, озлобленный характер и, наконец, некоторые его взгляды, казавшиеся многим морякам чересчур либеральными, - все это невольно возбуждало и к нему, в свою очередь, не особенно дружелюбные чувства.
   Несмотря, однако, на такое не особенно лестное мнение о характере Никандра Мироновича, составившееся в кают-компании, этот молчаливый и серьезный человек внушал к себе невольное уважение и некоторую боязливость иметь с мрачным штурманом столкновение. Все были с ним особенно осторожны, избегая затевать с Никандром Мироновичем споры, особенно на некоторые щекотливые темы, и не позволяя себе со штурманом никакой шутки, никакой фамильярности, обычной в тесном кают-компанейском кружке. Каждый хорошо знал, что Никандр Миронович этого не любил, и что, несмотря на свою сдержанность и умение владеть собой, может серьезно рассердиться, а задевать его небезопасно.
   И никто никогда не решался шутить с ним. Молодежь как-то невольно стеснялась при нем вести фривольные разговоры о женщинах, зная, что таких разговоров Никандр Миронович особенно не мог терпеть. Он ничего, по обыкновению, не говорил в таком случае, но сумрачное, серьезное лицо штурмана среди всеобщего веселого смеха, лицо, безмолвно не одобрявшее, казалось, пошлые разговоры, производило охлаждающее действие, и всем делалось легко, когда штурман при подобных разговорах уходил из кают-компании. Вдобавок, Никандра Мироновича знали и по его репутации - за человека "беспокойного характера", который очень ревнив к собственному достоинству и не позволит никому наступить себе на ногу, даже и начальству, хотя бы при этом и пришлось рисковать многим.
   На корвете слышали о разных прежних столкновениях мрачного штурмана с начальством и, между прочим, о столкновении, бывшем во время одного из прежних плаваний Никандра Мироновича между ним, тогда скромным младшим штурманом, и начальником эскадры, "свирепым" адмиралом, которого все офицеры боялись как огня, особенно в минуты адмиральского гнева, когда вспыльчивый адмирал утрачивал всякую сдержанность и "разносил", не разбирая выражений. На корвете рассказывали, как все присутствующие тогда на флагманском судне были изумлены, когда, в ответ на неприличную грубость забывше

Другие авторы
  • Коншин Николай Михайлович
  • Журавская Зинаида Николаевна
  • Раевский Дмитрий Васильевич
  • Веттер Иван Иванович
  • Муйжель Виктор Васильевич
  • Бернс Роберт
  • Тугендхольд Яков Александрович
  • Пнин Иван Петрович
  • Аргентов Андрей Иванович
  • Розенгейм Михаил Павлович
  • Другие произведения
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - У романистов
  • Белых Григорий Георгиевич - Белогвардеец
  • Менделевич Родион Абрамович - Стихотворения
  • Врангель Александр Егорович - Письма к Достоевскому
  • Парнок София Яковлевна - Стихотворения, не вошедшие в сборники (1913—1924)
  • Полевой Николай Алексеевич - Северные Цветы на 1828 год
  • Крылов Иван Андреевич - Похвальная речь Ермалафиду, говоренная в собрании молодых писателей
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Очерки и незавершенные произведения
  • Бунин Иван Алексеевич - Ночь отречения
  • Григорьев Аполлон Александрович - Взгляд на книги и журнальные статьи касающиеся истории русского народного быта
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
    Просмотров: 255 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа