Главная » Книги

Соболь Андрей Михайлович - Погреб

Соболь Андрей Михайлович - Погреб


  

ПОГРЕБ

    
   По железным дорогам, по тюрьмам, по казармам, по вокзалам, в лесах за мшистыми пнями, в хвостах у раздаточных пунктов, на базарах в ожидании облавы, по всей земле российской, по всем бывшим и не бывшим городам, при всех зеленых, белых и красных, в жару и слякоть, в белопенную вьюгу и оттепель человеческое тело научилось сжиматься и сокращаться: в теплушке лежали как поленья - штангами.
   Лежали чуть ли не в три ряда, валетами - своя голова меж чужих ног, своими ногами оплел чью-то голову.
   Сперва барахтались, швырялись мешками, дубасили друг друга по спинам, к стенкам придавливали, а потом притихли: вечер надвинулся, темень обволокла, единственная - барская - свеча спертого воздуха не выдержала, задохнулась, спички гасли. Плакала девушка-беженка, - тихонечко, боясь слово молвить: костлявая рука под юбкой шарила, мерзкая рука, невидимая - сотни, сотни рук снизу, с боков.
   И в первую же ночь за Одессой придушили в темноте ребеночка солдатским сундучком, старорежимным, обитым зелеными жестяными полосками.
   А поутру на остановке понатужились (человеческое тело умеет сокращаться), еще больше сжались, еще тесней сдвинулись и выудили из недр мертвого и мать его, простоволосую черниговку, как будто живую - из угла к двери передавали, по рукам: сначала трупик, за ним мать, а за матерью корзинку.
   И, выкинув, понесся поезд дальше.
   В поезде теплушка N 233521, а в теплушке с мешочниками, с солдатами три беглеца - три человеческие развороченные души, пожелавшие отдыха и спокойствия по ту сторону России, там, где поезда отходят по звонкам и где за вошь, говорят, ученые исследователи деньги платят.
   Три человека, один другого не знавшие: штабс-капитан Синелюк никогда не слыхал о присяжном поверенном Вересове, а Давид Пузик не подозревал, что лежащие рядом - белокурый, поджарый, в пиджаке с бахромками и широкоплечий очкастый брюнет в гимнастерке - вместе с ним побредут, крадучись лесом, к Днестру.
   Штабс-капитан пешком прорезал всю Россию вдоль и поперек: от Уфы к Царицыну и от стен царицынских, заалевших над трехцветным флагом, назад, назад, в сумбурной толчее, мимо брошенных обозов, в океане шинелей, большаком, полями, рощами, степями - назад, назад, вплоть до немецких колоний Новороссии.
   И смертельно устал штабс-капитан Синелюк от чужих паспортов, от бесконечных фамилий, с Иванова до Чавчавадзе, и регистрации.
   Присяжный поверенный полтора года вьюном вертелся при каждом стуке в дверь, прятал под половицей кольца, золотые часы, письма Милюкова за время своего председательствования в губернском кадетском комитете, и в Париж потянуло: не то к Милюкову за правдой, не то прочь от обысков.
   А Давид Пузик с Милюковым не переписывался, Царицына не брал и не отдавал, но нес на себе три креста, тройную тяжесть: был он евреем, торчала у него на носу катастрофическая бородавка с хвостом до губы, и была фамилия, - за первое били, над вторым издевались, от третьего житья не стало.
   От весны до осени метался Пузик по городкам; солнце вставало - вставал Пузик и покидал Голту: подходили зеленые, в лесу ландыши цвели, и в Голте заколачивали ставни, матери хватали детей, старики брели наугад. Солнце исходило в пламени на зените - Пузик огородами, пашнями пробирался к станции: атаманша Маруся подкрадывалась к подушкам, к синагогальным подсвечникам. Солнце закатывалось - Пузик удирал из Вознесенска: на тачанках, с грохотом и гиком вваливались ангеловцы.
   Сколько ночей может не спать человек? Спят поля, небо спит в вышине, звезды - и те дремлют, а Пузик не спит: надо каждую минуту оглядываться, надо каждый миг настороженно прислушиваться, ловить то стук копыт, то пьяную песню, надо, надо...
   И Пузику ясно, что нужна ему Палестина, что нужен ему кедр Ливанский, прислониться к нему, вытянуть одеревенелые ноги и, взглянув на небо, еврейское, заснуть у гробницы Рахили-праматери детским благостным сном: будь благословен господь бог, посылающий покой усталым глазам...
   И бородавка тоже: кажется, есть махновцы, есть женщины-атаманы, атаманы-волостные писаря, лезут из лесной гущи беглые прапорщики - охотники за черепами, - можно ведь о бородавке забыть, о той самой, про которую много лет назад Яков Мильхикер, фармацевт, острослов и корреспондент "Биржевки", молвил: "Комета в кругу исчисленных светил". "Биржевки" давно уже нет. Мильхикер где-то на востоке, не то в Афганистане, не то в Индии, занят дипломатической работой, а комета осталась, и хвост ее остался - у Пузика нет дипломатических способностей, Пузику нужна еврейская колония, рядом с арабскими шалашами.
   И фамилия тоже: в полиции при обмене паспорта спрашивали: "Как ваша фамилия? Животик?"
   И снова: кажется, всех евреев бьют, бьют Менделевичей, как и Гольдбергов, и батьке Данильчику все равно, в кого штык всаживать - в Бриллианта, в человека с такой громкой фамилией, или в самого что ни на есть завалящего Янкелевича - и все-таки: Пузик, Пузик, Пузик - и хохот.
   Должна же найтись земля, где будет простое и гордое: Давид бен-Симон - древнее, по праву, имя, под древним и своим, по праву, небом.
   Трое выкарабкались из теплушки, побарабанив по чужим плечам, по чужим головам, втроем остались на перроне крохотной немощной станции и, сначала разойдясь - один влево свернул, другой напрямик пошел, а третий засеменил с хитрецой, с мешком, будто для обмена из города в деревню, - сошлись потом в избе Корнея Повидлы, поодаль от скученных хат, на отшибе.
   У Корнея как бы явочная квартира: торг шел с контрабандистами, кто за сколько на румынский берег доставит, погреб имелся, где беглецы прятались при условном сигнале и сидели прибитыми, пока жена Корнея не стучала о пол шваброй, и брал Корней куртажные честно, известный божеский процент, - и близко лес, и ведет, ведет путаными тропками к новому берегу для новой жизни.
   У Повидлы Вересов подошел к штабс-капитану:
   - Позвольте на два слова. - И до вечера шептался с Синелюком: потом ужинали сообща, провиант соединив в одно; Пузик на край скамьи присел - человеческое тело научилось занимать малое место, а скамья длинная и широкая: так бы вытянуться и лечь, но штабс-капитан глаза скашивал и свертков не отодвигал.
   Ночью пришлось всем убраться в погреб.
   Пузик долго ногой нащупывал первую ступеньку, штабс-капитан толкнул его и прикрикнул:
   - Да полезай!
   И в погребе, во тьме кромешной, сказал громко и раздраженно:
   - Никуда от жидов не уйти. - Повернулся и в стенку лбом угодил. - Ох... Сволочь... Всюду лезет.
   А присяжный поверенный из другого угла сказал шепотом:
   - Не надо, голубчик. Довольно этой национальной розни. В такую минуту надо стать выше.. В погребе... Вы только подумайте!.. - И тут же решил, что в первом своем докладе в Париже он назовет Россию огромным погребом, уничтожающим все грани, - погребом, где крестная мука во мраке объединяет всех, уравнивает и очеловечивает.
   - Оставьте! - ответил капитан с ударением на "о" и в это ударение всю свою неистовую злобу, как гвоздь в стену, вколотил. - Из-за них я овшивел. Где мой полк, где мой несессер? И где вся Россия? Ничего нет. Оставьте!
   Пузик положил голову на земь, влажную, словно в лесу под кустами. И, как месяц тому назад, при грохоте тачанок желто-жупанников, обветренных, очумевших от крови, водки и женской плоти, заткнул уши.
   Вересов закурил; чиркнув, спичка вырезала из темноты ничком лежащую скрючившуюся фигурку Пузика, вырезала-показала и снова слила с темными расплывшимися краями.
   - И ему невкусно, - меланхолически протянул присяжный поверенный и огненным кружочком повел в сторону Пузика.
   - Оставьте!
   Капитан остервенело чесался и устраивался на ночь; присяжный поверенный думал о том, как он, Вересов, всепрощающе-великодушен, и видел себя в кафе Риш; Пузик твердил себе: "Спать... спать..." и не отнимал больших пальцев от ушных скважин.
   Близко, близко лес - и лес ведет, поведет, уведет убегающими тропинками к новой жизни...
   "Ваша фамилия Животик?" - Пузик отчаянно метнулся в сторону, слепо...
   - Вставайте! - будил его присяжный поверенный: наверху стучали шваброй.
   Светало, своими неведомыми путями, тайными прорехами просачивались в погреб белесоватые тени, штабс-капитан крестил рот и тут же отплевывался.
   А полезли вверх - опять штабс-капитану мешал Пузик.
   - Вот народец!
   В избе, переобуваясь, морщась от грязных, в кровяных пятнах, портянок, говорил штабс-капитан Пузику, битому столько же раз, сколько он сам, очкастый, был бит от Екатеринодара до Орла:
   - Сидели бы в России. Теперь она ваша. Не Россия, а Жидовия. Вот ваш... главнокомандующий... Почему бы вам не стать инспектором кавалерии. Ну-с, почему? Не хотите? Не нравится? Маловато? Маловато? - уже трясся штабс-капитан и замахнулся корнеобразным смуглым кулаком, потной портянкой. - Нате-с, нюхайте, чем наградили нас...
   Слетели очки; присяжный поверенный толкал Пузика к двери: "На минутку, ради бога, на минутку, уйдите", штабс-капитан на четвереньках шарил по полу.
   Пузик отвел руку адвоката, поднял упавшую портянку и положил ее на стол.
   - Кушайте на здоровье! - И усмехнулся одними глазами, губами не смог - прыгали они и не слушались - и вышел: Пузик, у кого тройная тяжесть и тройной крест.
   От крыльца к опушке уходило поле, серое, мертвое, с сухими буграми, петух за плетнем кукурекал хрипло и лениво. Плыл туман рассветный от Днестра, и не потому ли безмерно далеким показался лес, зыбко-недоступным - Пузику, бородавке его, которая при штабс-капитанской портянке один раз, впервые, не пожелала свисать, а задралась кверху.
   А в обед Повидло привел перевозчика - и снова поникла она: перевозчик запрашивал дорого. Пузик ошибся в расчетах, керенки за эти дни подешевели, перевозчик требовал романовских, а уговорам не поддавался; плохим дипломатом оказался Пузик - это Мильхикеру легко сговариваться с афганистанцами или индусами.
   - За всю вашу компанию уступлю тройку, - подобрел перевозчик.
   - Этот не наш, - отчеканил капитан, указав на Пузика, чтоб явственно было. - Сколько за двоих?
   Присяжный поверенный отвернулся, перевозчик хлюпал носом и мусолил, пересчитывая романовские сотни: мелькали Екатерины. Пузик внезапно разомлевшей спиной прислонился к печи, а печь, хоть и широкогрудая, не поддерживала и все пыталась отодвинуться, - отодвинуться, пошатнуться и упасть.
   Лесом шли так: впереди перевозчик, за ним Вересов, последним штабс-капитан в высокой зимней шапке, - куда шапка, туда и обезумевший взгляд Пузика.
   А когда, вдруг подпрыгнув на кочке, исчезла она за трехобхватным дубом, Пузик рванулся, а рванувшись, все уяснил себе: и как, за прикрытием таясь, все вперед и вперед идти, и как ступню ставить, чтоб валежник не хрустнул, чтоб ветка не щелкнула, и как обманом, великим обманом напоследок вцепиться в единственную дорожку.
   "Как ваша фамилия - Животик?"
   Так и было: рванулся...
   "Голта наша - жиды ваши. Жарь. У-у-ух!"
   Так и произошло: рванулся - и минутой обернулся двухчасовой лесной путь, и кровь послушно застыла, и колени стойко подчинились. И только когда на блеклой стали реки зачернела лодка, и лодку толкнул перевозчик, а штабс-капитан и Вересов плюхнулись туда, - понял, что тропинка подвела, а его, пузиковому обману, грош цена.
   Но ведь было так: рванулся - и дорвался, один берег кинул, чтоб другого достичь, - нельзя же без берега.
   - Ой! Ой! - И, еще осязая дно речное, ухватился Пузик за борт лодки, Пузик по горло в воде, а сентябрьские струи резали и кромсали грудь, но нельзя же без берега.
   - Куды, куды, стерва? - шипел перевозчик, ошалело забегавшими глазами щупая румынский берег, но все же весла придержал.
   Присяжный поверенный поднялся и протянул руки, лодка качнулась.
   - Идиот! - рявкнул штабс-капитан. - Сядьте. Утонем. - А перевозчика увесисто огрел по спине. - Вперед, сукин сын!
   Лодка клюнула носом, точно утка, дернулась, виляя кормой, опять клюнула и понеслась - и полетел Пузик за ускользающим дном, быстро, быстро, будто наотмашь швырнули его с избяного порога в погреб - в тьму, навеки.
   ...Должна же придвинуться Земля обетованная под древним и своим, по праву, небом!..
   Как облака небесные побежали и сомкнулись речные волны...
   Вечер, ночь, другое утро - и опять от Днестра потянуло рассветным туманом, и снова Гранька, жена Повидлы, постучала шваброй о пол, чтоб вылезали из погреба новые беглецы.
    
   Москва Апрель 1922
    
    
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (29.11.2012)
Просмотров: 505 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа